Кто хочет быть с пенсионером?

- Дайте свободу Анджеле Дэвис! Дайте свободу, су..! Я прыгал через ступеньку, задыхался и горланил песню. Саквояж несколько раз смачно долбанулся об стену, как ещё ручка не приказала долго жить. Две недели тусовок и секса сделали из Квазимодо Эсмеральду. Душа пела, сердце ликовало. Пусть я и не задумывался раньше, насколько буду рад оказаться дома. Наверное, Фёдор Михалыч меня уже услышал и уже встречает. Как истинный отец, он не устоит и прольёт скупую слезу над своим блудным сыном. На моём этаже делегация меня не встречает. Хорошо, я готов признать, что виноват и бегать из дома нехорошо. И торчать с незнакомыми людьми - тоже нехорошо. Сейчас я наведу кофейку из пакетика любимому папе и дело в шляпе. Даже к Сигме я сейчас испытываю какие-то очень нежные чувства. Такие, что могу вообще руку ему пожать и не сморщиться, как будто обосрался в моменте.

***

А квартирка то пустая. Ба! Да как же это? На какое-то новое наказание не похоже: манипуляции Фёдора Михалыча более простые. Он мог бы не обращать на меня внимания и не разговаривать, но совсем уйти? Ищу записку. Обязательно хоть на каком-нибудь чеке должно быть написано объяснение происходящего. Достоевский многие военные порядки перевёз себе домой. И постоянные рапорты по поводу и без тоже никуда не делись. Бумажка нашлась. Спасибо, что не туалетная. Почерк папы красив и аккуратен. Таким можно подписывать открыточки, те самые, нежные открыточки в букетах цветов. Содержание сухое, видимо, обида на меня ещё присутствует. "Я очень хотел дождаться тебя, т.к. ты мой наследник и имеешь право быть в курсе. Но мой визит к Фрэнсису не требует отлагательств. Деньги и еда есть. Если ты читаешь это, оставайся на месте, жди моего прибытия" Я разочарован. Фрэнсис Скотт Фицджеральд начинает меня раздражать всё сильнее. Он уже с ногами залез в мою жизнь. Представляю его хрюкающей от удовольствия свинотой. Такой же весь розовый, весь лоснится. Потом моя злость перекидывается и на Сигму. Самое обидное - я ведь даже по хлебалу ему не могу прописать. Почему нельзя было его оставить? Зачем брать с собой? Что, он лучше меня: варит кофе, быстрее улавливает настроение Фёдора Михалыча? Я почувствовал усталость от этой свободы. Аж тошно, тошно, тошно. Когда ты в таком хорошем настроении прибываешь в свой свит хоме (на коврике в кабинете у Скотта так написано), ты ждёшь совсем других событий. Может я сейчас в диком горе? Мы же расстались с Дазаем. И я может быть сейчас рыдаю и бьюсь об стенки головой. Может я уже разочарован в жизни и вообще я теперь эмо. Вот прикиньте, покраситься Паллетом, чисто чёрным оттенком. Как батька обрадуется. Я буду хоть слегка на него похож. Швыряю флешку на комод. Круговорот презенташек в природе. Достоевский сейчас никак не способен оценить мой подарок. Обворовать человека, который преспокойно позволяет лазить ему в труселя, совсем не сложно. Я даже не испытываю угрызений совести по отношению к Дазаю. Да что сказать, я никогда не испытывал угрызения совести. Пока квартира свободна, я буду спать на кровати Фёдора Михалыча. В отличие от наших коек, пародий на военные или тюремные, это нормальная кровать. Я попытался понюхать бельё, как последний извращуга, но оно ничем не пахло. Даже сигаретный дым не чувствовался. Это душевная боль побудила меня страдать хернёй. Я терпеть не могу быть один. Такие как я никогда не остаются одни. Это всё равно, что Брэд Питт останется вдруг без ролей.

***

Через пару дней на пороге поскрёбся Осаму. Вот это нагло! От такой выходки я сначала пришёл в неописуемый восторг, пусть и скорчил непроницаемую мину. Он не показался мне помятым или разочарованным в жизни. Мы точно обманывали друг друга этим напускным, бесконечно пафосным видом. Признаю, мне такой спектакль дался как-то тяжелее обычного. Хотя бы из-за того, что я не знал, о чём с ним говорить. – Здравствуй, Николай. Я зайду? – Валяй, - я отступил на шаг в сторону. Мы сели за стол и если бы налили чай, были бы две светские дамы. Я ждал, когда Осаму, гадёныш такой, начнёт разговор. Чем дольше он смотрел, тем хуже я себя чувствовал. И даже не мог сказать, в чём именно это отражалось. – Я хотел поговорить, расставить все точки над и, так сказать. Мы плохо расстались. Я хочу всё это забыть. И больше никогда с тобой не встречаться и не трахаться. Я знаю, что ты меня обокрал. – Дазай, ты идиот. Что было, то прошло. Я вообще не помню, как мы с тобой встречались. А про кражу.. Кто ещё у кого украл. Я забрал вещь, которая принадлежит мне, - делаю то, что умею лучше всего, я лгу. – Она не принадлежит тебе. Она принадлежит Фёдору, как и ты. Со всеми потрохами. Какой же ты несчастный. Осаму встал и направился к двери. Первые секунды я втыкал в воздух, отчаянно пытаясь осмыслить его слова. Потом подскочил и бросился в прихожую. Сейчас я задушу его нахрен. – И это всё, что ты хотел сказать?! – Даже больше, чем хотел. Я делал это для себя, а не для тебя. Я - эстет. Теперь чувствую, что нас точно ничего не связывает. Дазай ухмыльнулся и вышел. Чёрт побери, что это только что было? В глубине души я понимал, Осаму плевать на флешку. Он знал, что на ней, но не попытался забрать. Если ко мне до сих пор не нагрянула ментура, значит и делать ничего он тоже не собирался.

***

Я просидел до вечера неподвижно. Из головы не выходили слова о том, что я несчастный. Это означает, что меня жаль. Я не калека и не бомж, хотя даже они ненавидят жалость к себе. И Дазай, будучи врагом, меня пожалел. Меня затошнило. Ведь я рядом с Фёдором, потому что сам того хочу. Если мне вступит в голову, я уйду. Я вернулся, потому что захотел. Он меня не заставлял. Мне совсем неважно его мнение. Я могу воспротивиться и не быть его наследником. Чем дольше я талдычил эти аффирмации, тем меньше в них верил. Достоевский действительно никогда не заставлял меня делать что-то. Как-то так всегда получалось, что мои и его желания совпадали. Мои и его мысли совпадали. Мои и его планы тоже. Я ощутил невыносимую тоску по названному отцу. Его нет дома - мне плохо. Ему нужна была флешка - я украл без лишней мысли. Мне важно было само его внимание. Поэтому даже когда он меня бил, я чувствовал удовлетворение. Наверное, я действительно принадлежу Фёдору Михалычу. Только это не так плохо, как сказал Дазай. Он хотел меня задеть, а я смогу ему сопротивляться, тогда всё вернётся на круги своя.

***

Где-то около полуночи я выломал замок на ящике комода и достал баночку с кокаином. Одиночество, одиночество, много одиночества.. В этом трипе я был скамейкой. И на мне сидел Достоевский. Он покачивал ногой и улыбался во все тридцать два зуба. Потом он сморщился и стал голым Дазаем, который лёг на меня. В конце и эта оболочка спала - он стал Лавкрафтом. Тонкий скользкий палец провёл невидимую чёрточку по моей щеке. Внутри головы раздался бархатистый голос: – Пора действовать, мой принц.

***

На следующее утро я вылетал в Америку.