Когда наступит час

ထိဦ——— |||———ဌိထိ

      С этого инцидента Марлен начала углубляться в тему паранормальных явлений. До выпуска из школы-интерната она ходила читать книги в библиотеку как частый посетитель и засиживалась часами в таких отделах как Эзотерика и Мистика, Религиоведение, а так же Фольклор и Мифология, а сейчас работала Архивариусом, где могла углубиться в интересующие ее темы.       Проблема только усугубилась, а чувство безысходности становилось все больше и больше. Чертов замкнутый круг. Эшфорд видела тени и слышала гробовой шепот, от которого волосы на голове встают дыбом, говорящий время.       Марлен подсознательно понимала, что знает, когда наступит конец в жизни каждого прохожего, которого она увидит. И пусть это будет пятилетний ребенок на площадке, который умрет в свои 17, взрослый мужчина, который наверняка уйдет из жизни от старости в 83, либо женщина через лет 9, мечтающая найти свой жизненный путь.       От этого хотелось избавиться, отдирать собственную кожу, сжечь себя заживо. Хотелось лезть на потолок, сдирая волосы в клочья, потому что это не выносимо. Невыносимо знать, что коллега по работе умрет на следующей неделе, невыносимо знать, что за кассой не будет больше той милой старушки почти через год.       Кто-то говорил, что момент, когда ты теряешь все, становится твоим новым началом. Наверное это не для всех. Ее философии это не поддавалось. Настолько сильно хотелось скулить и выть от безысходной ситуации, в которой Марлен непонятно как оказалась.       Марлен 9 и она чувствовала себя потерянной, раскрошенной, раздавленной под прессом, маленькой девочкой. Наверное воспитатели интерната со старой облупленной штукатуркой давно привыкли к ее вечно опухшему от слез лицу. Некоторые добрые женщины в возрасте, которые из жалости пытались хоть как-то ей помочь, подходили с желанием вывести ее на разговор, заставить сказатьхоть что-то.       Ребенок был похож на ходячего призрака, что пугал остальных детей настолько, что те сразу предпочитали бежать с визгом в свою комнату. Будто с каждым шагом она тянула за собой чернильно черную тьму, а если кто-то из интереса и осмеливался остаться с ней в одной комнате, то тяжелая атмосфера ощущалась будто смола, которую заливали в глотку, которая просачивалась в легкие и мешала дышать, текла из ушей, носа и рта, заставляя захлебываться. Из-за таких никчемных людишек хотелось вышибить мозги к чертям. В том возрасте Марлен не знала просто, что такие вещи существуют. Она, кажется, с удовольствием сделала бы это.       Марлен 12 и она больше не плачет, ведь незачем. Она научилась любить тишину и одиночество, как бы молчаливые тонкие стены не давили на ее голову.       Книжки помогали отвлекаться от ненужных мыслей, хоть Эшфорд и не занималась самокопанием. Ее не волновало особо чье-то мнение по поводу ее внешнего вида, рода занятий, увлечений. Так уж случилось, что звезды на небе сошлись и нарекли ее эгоисткой, ведь теперь некому о ней по настоящему заботиться, теперь никто не поможет, не похвалит.       Она вполне научилась быть самостоятельной, чем не докучала работникам интерната с дополнительной рутиной. Черт, да если бы Марлен осталась бы в этом здании одна, возможно она и не заметила бы изменений. С ней все равно никто особо не хотел общаться или пытаться построить контакт, поэтому бесцеремонно послав весь мир к чертовой бабушке, Эшфорд существовала дальше, пытаясь настроить долгосрочную стабильность в ее голове.       Марлен 16 и ее жизнь до того инцидента менялась еще больше, впустив в повседневность насмешки и перешептывания за спиной от одногодок. Но даже издевательства не были долговечными. Про нее то вспоминали, то забывали из-за того, что Марлен всегда одна и сама по себе. Эшфорд была вроде кота Шредингера: вроде бы есть, а вроде бы и нет – сидит не отсвечивая на последней парте, молчит.       Марл 19, а потом и 21 и 23… она стала неоднократной свидетельницей смертей людей, с которыми понемногу начала сближаться. Первым был ее одноклассник Генри, затем Анна – такая же молодая работница библиотеки и по совместительству ее напарница, которая несмотря на отдаленность Эшфорд, почему-то вечно клеилась с забавными вопросами. Марлен считала их глупыми. Совершенно абсурдными, а иногда беспардонными.       Кажется, несмотря на такую яркую натуру Анны, они даже поладили. Впервые за долгое время узел под грудью, стянутый стяжками и всевозможными цепями, начал развязываться. Кажется, даже дышать стало легче. По началу Анна была слишком болтлива, что раздражало Марлен. Позже, во время дополнительных смен, стало не хватать ее звонкого смеха и дружеских толчков локтем.       — Фух… наконец-то последняя. — Девушка со светлыми волосами, подстриженными под каре, поставила тяжелую картонную коробку с книгами на пол. — Осталось это разобрать и я наконец утащу тебя отсюда на кофе. У меня уже в глазах не то что троится, там можно целый калейдоскоп увидеть.       — А как же отчет, не забыла? — Марлен задумчиво пробежалась глазами по корешкам книг, поставив руки на бедра.       — О нет, сегодня я этим заниматься даже не собираюсь. Пусть даже начнется апокалипсис, но я не напишу и слова пока ты не пойдешь со мной в кафетерий. — Анна экспрессивно взмахнула руками и прошлась по комнате.       — Черт… я не вижу «Первое Фолио». Надо будет снова все по новой разгребать.       Девушка подошла к Эшфорд и с досадой вздохнула. Она покачала головой и скрестила руки на груди.       — Ты меня вообще слушаешь?       — Я все прекрасно слышу.       — Так что?       Марлен тяжело вздохнула и перевела ее грузный взгляд кристально голубых глаз на Анну. Ее коллега любила отлынивать от работы, что наталкивало Эшфорд на мысль о том, в чем заключается мотив работы именно тут. Анна закатила глаза и подняла одну бровь.       — Ах да, забыла, что твоя прерогатива – разговаривать односложно и строить не довольное ебало. — Резкий ответ резанул по ушам, отчего Марлен предпочла сдержать сильное желание закатить глаза в ответ.       — Раздражаешь.       — Ну вот опять! У тебя что, алфавит платный? Здесь, вроде, не Советский Союз.       Эшфорд сдалась и еле плетя ногами пошла в кафетерий. Анна, кажется, просияла от счастья, ведь вытащить это сварливое и, почти всегда, спокойное как удав существо удавалось очень приочень редко. Но даже в такие моменты Марлен ощущала, будто не была совсем забытой людьми. Эта светловолосая бестия была хоть и маленькой, но отдушиной в ее сером, бетонном и безвкусном мире, где не была обходимость в частом общении с людьми.       Тот день ей не казался каким-то другим, особенным от других рабочих. Им в очередной раз завезли материал, с которым было необходимо разобраться, заполнить формы, отчеты и регистрационные журналы для архивных материалов. В общем – бумажная волокита.       Через долгие полчаса почти полной тишины, прерываемой шуршанием страниц, которыми Марлен несомненно наслаждалась, как глотком свежего воздуха, Анна снова заставила обратить на себя внимание.       — Марл! Представляешь, нашла тут старые письма – похоже, какая-то любовная переписка! Как думаешь, кто больше писал – он или она?       — Я не думаю.       — Да ладно тебе, ты же тоже человек! Может, у тебя тут в архиве тоже свои тайные любовные письма завалялись? Как раз между папками с отчетами. — Легкий смешок слетел с уст светловолосой, явив собой ямочки на щеках. Она многозначительно подвигала бровями.       — Если и завалялись, то тебе их не найти. — Эшфорд пыталась сосредоточиться на своей работе, слушая Анну в пол уха.       — Ой, да ладно! Я бы точно нашла! Я же везде успеваю… и документы пересмотреть, и тебе настроение поднять. Не то что ты. Ворчишь под нос, а потом молчишь, как английская пожилая бабушка с испорченным чаем.       — Если бы ты меньше болтала, больше бы успевала.       — Как грубо… — Она театрально приложила руки к груди и ахнула. — Предста–…       Марлен почти в корне перерезала ее дотошную эквилибристику и посмотрела на нее исподлобья, наклонив голову чуть набок.       — Если бы ты меньше отвлекалась на эти глупости, работа двигалась бы быстрее. Или ты хочешь проторчать здесь до позднего вечера?       — Ты вообще хоть раз улыбалась? Или архивные папки — это твои лучшие друзья? Может, у них день рождения, а ты подарка не купила? — Анна, будто оскорбленный ребенок, активно жестикулировала.       — Улыбаюсь, когда ты молчишь. Такое редкое явление. — Эшфорд вновь опустила глаза на документы, слегка фыркнув про себя.       Девушка продолжала работать над документами. Ее руки работали на автомате: там поставить подпись, там переложить листы, здесь вложить в папку. С каждой затянувшейся минутой молчания в ее груди поселилось чувство тревоги. Пока это была только фантомная, но ладони от чего-то начинали потеть, а концентрироваться было все сложнее. Марл подняла мимолетный взгляд на Анну и неосознанно быстро опустила опять на бумагу. Ей показалось, будто она увидела тень. Она вновь подняла глаза на светловолосую девушку и ее сердце совершило кульбит, сдавив все внутренности. Девушка зажмурилась.

Снова чертова тень… блядство.

Мне ведь показалось..?

      Марлен снова посмотрела на ее коллегу с замиранием сердца. Эта была будто оплеуха, которой непонятная тень и Бог знает что еще угостила Марлен. Будто все тело сковало спазмом, мышцы скрутило судорогой, а в горле появился ком.

Она так молода. Анна подобна яркому лучику солнца, который пробился в каменные стены крепости Эшфорд.

      Тень – будто сраный приговор, будто смертная казнь для Марлен, но за которой она будет наблюдать. Тут она бессильна. Она – наблюдатель. Она – время. Она – палач. Наблюдатель – потому, что наблюдает смерти людей; Время – потому, что она подобна линии временного пространства, в которое вписывают новые события, но изменить ничего нельзя; Палач – потому, что из-за своего нахождения с людьми, обрекает их на смерть.       Анна Харрис умерла в свои 19 не познав настоящей насыщенной жизни, не найдя настоящую любовь и в миг утратив все мечты за темной ширмой чьего-то кукольного театра, жалко распластавшись на дешевом ламинате в своей съемной квартире.