Одна надежда на двоих

      Тав сталкивается с Рафаэлем буквально посреди коридора. Хозяин дома, как всегда уверенный, с расправленными плечами и поднятой головой, смеряет его быстрым сердитым взглядом.       — О, я должен был догадаться, что ты будешь неподалеку. Далеко собрался?       Тав выдерживает взгляд. За долгие годы в Доме он научился не врать, но создавать новую правду буквально из воздуха, говорить не то, о чем думал, и при этом ничего не утаивать. Попытайся он солгать, Рафаэль бы мгновенно раскусил его.       — Собирался проверить систему охраны — полагаю, мне стоит обновить свои знания о защитных чарах. До меня дошли вести, что в карцерах неспокойно.       От самодовольной злобной усмешки, выступившей на лице Рафаэля, Таву захотелось помыться.       — Верно подмечено. Полагаю, это сезонное обострение — все шавки стремятся сорваться с поводков и убежать, откусив руку тем, кто их кормит…       — … Пока вторая крепко держит их за загривок, — заканчивает Тав. Рафаэль любил эту метафору и повторял ее при каждом удобном случае.       — Особенно меня разочаровал мой любимчик, — как ни в чем не бывало продолжает Рафаэль, косясь на Тава. — Щенок все еще строит из себя взрослого пса. Иди посмотри на него, если хочешь — думаю, тебе понравится. Тюремщики как раз недавно закончили.       — Хорошо. Я зайду на обратном пути.       Тав медленно идет по узкому коридору. Из-за некоторых дверей доносились тихие стоны, почти полностью поглощаемые глухими стенами. В этой части подземелий под Домом всегда стоял нездоровый дух. Не нужно быть поэтом, чтобы прочувствовать, что сам воздух пропитан болью. С провинившимися пленниками и рабами никогда не церемонились. Может, поэтому и попытки побегов случались так редко — никто не хотел оказаться в карцере.       И все-таки… сейчас он здесь.       Тав забирает ключи у тюремщика и жестом отсылает его прочь — бес морщится, глядя на него снизу вверх, но подчиняется. Тав невольно колеблется — может, лучше просто уйти? Зачем ему видеть это? Зачем ему смотреть в его глаза? Можно просто подняться наверх и сделать вид, что ничего не произошло. Вернуться через месяц — и позабыть обо всем.       И все же он поворачивает ключ. Полоса тусклого света из коридора разрезает полумрак карцера. Пять шагов в длину, три в ширину. Ни кровати, ни мебели, ни окон — лишь сгорбленная фигура человека на бетонном полу. Когда Тав заходит и закрывает за собой и ставит лампу на небольшой выступ, она едва шевелится.       — Вижу, его светлость почтила меня своим присутствием, — слышится булькающий смех. Энвер поднимает голову и смотрит на него. На скуле запеклась кровь, влажные смолистые волосы в совершенном беспорядке. От неровного света нос кажется еще более кривым и переломанным, чем есть на самом деле. — Я бы поклонился, да вставать долго.       — Смейся сколько влезет, — Тав смеряет его недовольным взглядом. — Что бы тут с тобой ни сделали, ты это заслужил. Ты сам знаешь, что бывает с теми, кто пытается бежать.       — Да ладно, — Энвер закатывает глаза. — А то мне интересно стало.       — Что на тебя нашло?       «Какого черта ты решил оставить меня разгребать это дерьмо в одиночку?» — хочется добавить, но Тав сдерживается. Это было уже слишком откровенно.       — Не важно.       Наглый, до безумия бесстрашный тон. Тав чувствует, как сами по себе сжимаются кулаки. Энверу было плевать. Сколько его ни режь, сколько ни угрожай — все равно кажется, будто для него нет авторитета, и даже Рафаэлю он бы плюнул в лицо. И он не спешил просить прощения за то, что во время волны попыток побега он был среди тех, кто покинул свои камеры.       Кто-то из этих рабов поплатится жизнью за свою смелость, кто-то сойдет с ума от пыток. С Энвером, разумеется, обойдутся легче — подержат здесь неделю-другую и выпустят. Все это понимают.       — И чего ты ждешь? — резко спрашивает Энвер, вырывая Тава из мрачных размышлений. — Если пришел просто поглазеть, изволь хоть дверь открыть. Тратишь воздух.       Таву хватило двух шагов, чтобы добраться до Энвера. Поднять его — задача едва ли осуществимая, но дернуть вверх, заставить инстинктивно упереться ногами в землю и припечатать к бетонной стене — вполне в его силах.       — Не забывай, с кем ты говоришь. Ты принадлежишь Рафаэлю. А значит, и мне.       Глупые слова, самообман: Таву ничего не принадлежало. И все он шипит это, его губы — на уровне глаз Энвера, и тот быстро моргает от горячего дыхания, коснувшегося ресниц.       — Смело. А чем докажешь?       Уже знакомая поддевка, давно проверенная провокация — почти традиция. Энвер ехидно щурится, и даже темнеющий над глазом синяк не умаляет его наглости. Тав наклоняется ближе. Энвер едва ощутимо вздрагивает, когда Тав прикусывает и слабо оттягивает его нижнюю губу, тут же зализывая укус. Язык проходится по немного неровному ряду зубов и с мокрым звуком вталкивается в приоткрытый рот.       Сырой бетон царапает кожу, застревает в волосах Энвера, когда они касаются его. Тав одной рукой придерживает его под ягодицу, не давая соскользнуть обратно, а другой жадно проводит по плечам, ребрам, талии, бедру. И чем дальше скользит рука, тем больше лорд понимает, что на мужчине практически места живого нет. Каждое прикосновение отдается тихим стоном из уст Энвера в его губы — стоном болезненным и раздосадованным. Ему не хотелось так показывать себя, но тело само сжимается и уходит от пальцев, каким-то невообразимым образом проходящим аккурат по самым глубоким синякам. Да, его оставили в живых, его не пытали. Но это не значило, что тюремщикам не позволили как следует приложить его. Ботинки у них тяжелые — в самый раз для таких случаев.       Тав отстраняется и медлит, ожидая реакции, намека. Не слова, но знака, жеста. Энвер напряжен, в груди у него как-то неправильно шумит — сырой воздух явно не шел ему на пользу. Но Энвер не отталкивает его, цепляется за плечи и смотрит все так же прямо. Когда Тав опять примыкает к нему в поцелуе, он слабо отвечает.       Снаружи раздаются чьи-то шаркающие шаги, и они оба отшатываются друг от друга в разные концы камеры. Энвер сползает на пол — по-видимому, ноги его в самом деле не держат. Тав раздраженно стряхивает с рубашки кусок слетевшей штукатурки. Как только шаги стихают, он подходит ближе. Энвер задирает голову и пытается посмотреть на него, но его взгляд беспомощно бродит в попытке сфокусироваться — Тав заслонил собой лампу, и для человеческих глаз света просто не хватает. А вот для глаз тифлинга — вполне. И он прекрасно видит растерянность, мелькающую в чужих темных глазах. Так и чувствуется торжество.       Тав берет мужчину за подбородок и осторожно поворачивает голову туда-сюда. Маленький жест, заставляющий даже таких самоуверенных болванов, как Энвер, ненадолго растеряться. Оценивающе цокает, заметив царапину у самого уха.       — Ты сам мне сейчас докажешь, — отвечает Тав на уже, казалось бы, потерянную мысль. — Верно?       Энвер сглатывает и едва заметно улыбается. Тянется к своим штанам, но Тав останавливает его:       — Не торопись. Ты — моя собственность. А за собственностью нужно следить, чтобы не испортилась.       Он мог просто забить и нагнуть его. Энвер сильный, Энверу насрать на синяки и порезы, на сырой воздух, на член внутри него без толковой смазки. Но Таву не насрать. Он хороший хозяин, он не ломает то, что ему доверяют.       Тав расстегивает ремень своих брюк, тяжелая пряжка неприятно звякает. Энвер медлит, но поднимает руку и обхватывает член. Проводит по яйцам, немного мнет, прежде чем податься вперед и коснуться языком. Тав дрожаще выдыхает, и бетонные стены поглощают звук его дыхания. Он не торопится, набирает темп без спешки. Проводит по плечу Энвера, задерживает пальцы в спутанных черных волосах. Избегает засохшей кровавой корки возле виска.       В камере становится ощутимо теплее. Но Тав морщится — чувствует, что движения Энвера стали рваными и какими-то слишком быстрыми.       «Он хочет, чтобы я побыстрее получил разрядку и ушел»       Мысль эта режет, как острый лист бумаги, оцарапавший палец. Тав раздраженно отметает ее. Нет, он не уйдет. Он не за этим пришел. Другая мысль маячит где-то на самой границе сознания, и лишь сейчас Тав видит ее.       Тав отстраняется и почти падает рядом с Энвером. Сам запускает руку в его штаны, находит его член и быстро начинает надрачивать. Из горла Энвера вырывается какой-то болезненный влажный стон, и он почти вгрызается в свое запястье, чтобы сдержать его.       — Смотри на меня, — приказывает Тав и опять берет его за подбородок. Энвер смотрит. В этом взгляде уже нет той смелости, того упрямства. Появляется что-то незнакомое. Сложное. Тав не видел ничего такого ни у кого из тех, кто его окружал. Это не была одна из тех гримас, бывающих во время возбуждения, это было не отвращение от секса, которого не хотел. Было больше похоже на… интерес. Вопрос и утверждение в одном взгляде.       Тав придвигается ближе — колени неприятно трутся о влажный бетон, но ему плевать. Он качается вперед, трется о член Энвера сквозь грубую ткань штанов. Позволяет Энверу приобнять себя, чувствует, как остро тот реагирует на всякое прикосновение, как вздрагивает, когда рука Тава ненароком задевает больную точку. Второй рукой он продолжает ласкать его напряженный член.       И мысль, все еще висящая где-то за пределами сознания, не обличенная в слова, существующая лишь на уровне чувства, говорит ему: «Удержать. Заставить остаться. Остаться»       Так проходят минуты. Они оба хрипло и неровно дышат, и воздуха между ними так мало, что, кажется, один выдыхает — и второй тут же вдыхает. Тав кончает первым, и горячее семя остается темными, не особо красивыми пятнами на бетонном полу. Он всматривается в пятна лихорадочного румянца на щеках Энвера, чувствует, как горячее дыхание обжигает подбородок.       Не отрывая взгляда, Тав проводит языком по своей чистой ладони и, запустив ее в штаны Энвера, проводит в последний раз. Мужчина горбится, утыкается лицом в собственное согнутое колено, и кончает ему в ладонь. Энвер удовлетворенно вытаскивает ее и вытирает о свою штанину.       — Я все равно не собирался удирать, — говорит Энвер, когда оба они остывают и приходят в себя. Жесткий пол неприятно давит на зад, но Тав все равно не торопится уходить. — Я не идиот, сам знаю, что не могу. Меня поймали просто потому, что я был неподалеку. Нубалдин был рядом, но когда его спросили, он с радостью наплел, что я чуть ли не возглавлял переворот с целью свергнуть Рафаэля и стать новым владыкой.       Мужчина смеется, но смех переходит в приступ мокрого кашля. Тав хмурится. Не было сомнений, что Рафаэль об этом знал. И все-таки отправил Энвера сюда. Вполне в его стиле. Очередная проверка, не вскипит ли в рабе чувство уязвленной справедливости.       И в то же время где-то в груди птицей треплется облегчение. Объяснить его себе Тав не может, да и не собирается.       — Что тогда ты собирался делать? — спрашивает он, просто чтобы продолжить разговор. Энвер отмахивается и отворачивается к стене.       — Теперь уже не важно.