Одна надежда на двоих

      — Ну и чего ты застыл?       Тав вздрагивает и смотрит на свои руки. Одна рука опущена, другая уже привычно лежит на плече Энвера. Тот ждет — спокойно, без возражений или вопросов. Ждет приказа, жеста, насмешки — чего угодно, что начало бы их привычную игру, пустило вагонетку по давно проложенным рельсам, как в любую из тех ночей, что они провели на одном ложе. Но Тав не продолжает. Он не хочет продолжать.       Он устал, чертовски устал. Мужчина, сидящий перед ним на жесткой низкой кровати с тонким и жестким матрасом — сгусток мощи и энергии, удерживаемой лишь ему самому известными путями. И у Тава сейчас нет сил, чтобы укротить ее. Не сейчас.       Вместо этого Тав опускается на пол перед ним — так, чтобы оказаться у его ног.       — Ты. Сегодня ты у руля.       Энвер смотрит с недоумением, глаза нелепо раскрыты, брови подняты.       — Что, серьезно? С каких это пор…       — С этих.       Тав морщится. В голове мутно, и даже поддерживать разговор ему трудно. Он не был уверен, почему вообще пришел к Энверу. Просто почувствовал какое-то… опустошение. Мог пойти и выебать столько людей, сколько душе угодно, или дать выебать себя. Но ноги сами привели его сюда. Энвер не ждал его, просто сидел, видимо, отдыхая после очередного задания от хозяина, из разряда тех, после которых у людей хребет выскакивает из спины, как болт из арбалета. Наверняка он бы его и не впустил, если бы камеры рабов запирались изнутри, а не только снаружи. И теперь Тав без понятия, что ему делать теперь.       — Просто трахни меня и все, — на выдохе произносит он. И видит, как напрягаются ноги сидящего перед ним раба. Энвер заинтригован, и все же медлит.       — Дважды спрашивать не буду.       Голос мужчины непривычно низок, в нем звучат какие-то незнакомые глубокие нотки. Тав колеблется — пока не поздно отказаться. Он может просто уйти и отправиться в кладовые, открыть самое старое и мерзкое вино, что есть в запасах эрцгерцога. Напиться так, чтобы отшибло память. Это будет гораздо проще.       «Кого я обманываю. Я ведь уже пришел»       — Если тебе снесет крышу, я скажу… не знаю даже…       — «Карсус»? — предлагает Энвер.       — Нет, только не это. Скажу «гранат».       Энвер хмыкает. А потом медленно проводит по темным рогам Тава. Сперва лишь пальцами, потом всей ладонью, обхватывая один рог и с интересом гладя. Прощупывает почву. Тав ждет и глубоко дышит. У него не было никакого желания язвить или шутить. Он был на грани того, чтобы просто сдаться и пустить все на самотек. Пусть тело что-нибудь там творит, а он понаблюдает.       — Красивый, ублюдок. За то, что я вижу сейчас, твои высокородные приятели бы небось руки себе отрезали.       Энвер усмехается собственным словам — и в этом смешке опять чувствуется что-то незнакомое. Тав поднимает голову и всматривается в грубые черты. На него в ответ смотрит зверь. Выросший в цепях, в темной клетке, без единого права на жизнь — но зверь, в груди которого сейчас клокочет рык.       В этот момент пальцы исчезают с головы Тава — и он чувствует хватку на своем горле. Пальцы покрыты трещинками от давно заживших мозолей, и эти трещинки царапают нежную кожу под кадыком. Что-то в груди Тава трепетно бьется, на секунду выходит из отупелого наблюдения — и он пытается отстраниться. Руки Энвера крепкие, ему хватило бы небольшого напряжения, чтобы переломить Таву хребет.       Это страшно. Тав чувствует, что дрожит, и радуется этому. Если боишься — значит, ты жив.       — Так чего ты хочешь? — переспрашивает Энвер.       — Выеби меня, — повторил Тав.       — И что ты сделаешь, чтобы я тебя выебал?       — Что угодно.       Тав чертовски устал от всего, что было за пределами этой комнаты. Не раб и не лорд. Обреченный на самоубийственную миссию, но живущий так, будто впереди у него целый век. Вынужденный подчиняться, но способный приказывать. Кто он? Вещь, личность? За двадцать девять лет он так и не нашел ответа. Но сейчас… может, он получит конкретное указание? Получит смысл? Пусть суть его будет проста, пусть это будет что-то минутное… но…       — Тогда начнем с простого.       Грубая ладонь проводит по его рогам и, опять ухватившись за один, вдруг тянет вперед и вниз, словно непослушного быка.       И Тав не думает — просто подчиняется порыву, касаясь губами темных босых ног. Кожа у Энвера соленая от засохшего пота. Тав неуверенно целует, касается лишь губами, но рука давит на затылок — и он примыкает плотнее, проводит языком, слизывая соль.       — Молодец. Но этого мало.       Тав закрывает глаза и тянется руками к широким штанинам грубой толстой робы. Закатывает их и поднимается выше, до самых колен, оставляя цепь влажных поцелуев. Жесткие волосы на икрах щекочут нос и щеки. Тав не открывает глаза и слушает — и понимает, что Энвер ничуть не меньше сосредоточен, чем он. У них обоих в головах абсолютная пустота.       — Мало.       Тав вновь поднимается на колени, касается завязок на штанах. Руки не слушаются, все тело будто онемело. Кажется, проходят часы, прежде чем ему удается стянуть с Энвера штаны и трусы. Внутренняя сторона бедер и промежность покрыты жесткими, не слишком густыми, но темными волосами. Тав уже много раз видел все это, столько же раз касался — но никогда не приближался так близко. И в какой-то степени здесь начиналась его «терра инкогнита».       Тав медленно моргает, прогоняя наваждение. Приходится вытянуть шею, чтобы приблизиться достаточно. Тав держится за колени Энвера и осторожно касается губами головки еще вялого члена. Втягивает и начинает посасывать, набирая обороты. Сверху слышится тяжелое дыхание, и Тав продолжает, вбирая член до середины. Он чувствует, как тот наливается кровью, постепенно твердеет. И мир вокруг перестает существовать — остается одна-единственная простая задача. Соленый с кислинкой запах Энвера заполняет ноздри, окружает со всех сторон.       Тав проводит языком по венкам на члене и берет глубже, заталкивая его за щеку. Чувствует, как головка проходит по крохотным капиллярам на внутренней стороне рта. Энвер сдавленно стонет и сильнее тянет за рог, заставляя взять еще глубже.       Тав убирает одну руку с его колена и тянется к собственным брюкам, в которых уже становится тесно, но его перехватывают.       — Разве я тебе разрешал?       Тав уже много раз слышал этот тон. Его собственный, наглый, развязный запрет. На секунду это смешит, и Тав игнорирует слова Энвера, успевает потянуть за шнурок на завязках…       Член вдруг исчезает из его рта. Звук доходит до разума Тава раньше, чем боль. От неожиданности голова Тава отклоняется в сторону, и он едва не теряет равновесие. По лицу расползается боль от пощечины.       — Разве. Я. Разрешал? — слышится голос зверя. Тав смотрит на него. Много раз переломанный нос, грубые черты, широкая челюсть… завораживающая сила. Власть, данная не титулом, но самой природой. Понятная.       — Н-нет.       Тав быстро моргает и, опустив голову, вновь тянется к члену Энвера. Но его вновь тянут за рог, поднимая на ноги. Энвер не церемонится. Короткий колючий поцелуй — и рывок, лопатки больно ударяются о жесткую древесину. У Тава темнеет в глазах, а Энвер уже буквально вытряхивает его из рубашки, стаскивает брюки, лишь ненадолго запутавшись с хвостом, и окончательно избавляется от своих.       — В… кармане, — бормочет Тав, закрывая глаза и откидывая голову. Последняя разумная мысль, которую он может себе позволить. Слышится шорох одежды, и Энвер удовлетворенно мычит.       — А ты подготовился, я смотрю. Молодец.       За это Тав получает еще один поцелуй — язык Энвера скользит по его зубам и исчезает. Несколько секунд ничего не происходит — лишь слышится шумное дыхание совсем рядом. А потом грубая широкая ладонь приподнимает его, заводит за спину руки. Тав удивленно открывает глаза — его запястья связали его собственной скрученной в жгут рубашкой. Нежная дорогая ткань была обречена стать хламом.       — Чтобы больше не пробовал жульничать.       Тав дергается — напоминание о собственной эрекции делает только хуже. Хочется коснуться, погладить, хоть как-то поощрить реакцию собственного тела. Не понимая, что делает, он пытается потереться о бедро нависающего над ним Энвера. Еще один хлопок — и боль, расползающаяся уже по бедру. Не сильная, но по-странному отрезвляющая. Тав смотрит на Энвера. Глаза у него темные-темные, и смотрит он очень серьезно.       Засмотревшись, Тав не сразу обращает внимание, что Энвер что-то делает. Он достает маленькую баночку с лубрикантом. Тав захватил ее почти на автомате, даже не подумав. И правильно сделал. Энвер оценивающе смотрит на Тава и щедро зачерпывает, греет густую субстанцию в руке. Тянется и раздвигает его бедра тыльной стороной ладони.       И тут Тав почему-то замирает. Мышцы, казалось было, совершенно расслабившиеся, вдруг превращаются в камень. Словно что-то в его голове наталкивается на невидимую преграду. Энвер совсем немного сдвигается, но с этим движением вся его поза вдруг обретает новый вид. Сгорбленная спина и сильные плечи закрывают слабый свет лампы. Блестящие черные волосы падают на глаза. Тав почти может слышать, как воздух начинает отчетливо гудеть.       Энвер тянет Тава на себя и переворачивает на живот, не обращая внимания, что лодыжка тифлинга больно ударилась о край кровати. В нос бьет солоноватый запах, которым пропиталась жесткая подушка — запах Энвера. Тав старается дышать глубже. Он знает, что сейчас произойдет. Он сам за этим пришел. И все же когда крупные руки раздвигают его ягодицы, и теплая мазь щекочет анус — Тав дрожит.       Энвер неторопливо, но решительно обводит пальцем вокруг отверстия. Другая его рука в это время по-хозяйски скользит по внутренней стороне бедра, спине, напряженным лопаткам. Она продолжает гладить его, когда входит первый палец. Тав дышит тяжело и часто и закрывает глаза, тратя все свои силы на то, чтобы расслабить мышцы, сосредоточиться на тягучем приятном чувстве внутри и собственном возбуждении.       Он терпит, когда появляется второй палец. Энвер начинает двигаться быстрее, сосредоточенно растягивает все внутри него.       Тав что-то шепчет, но в этом шепоте едва ли есть хоть доля смысла. Энвер понимает это по-своему. Слабый скрип — и Тав чувствует, как Энвер устраивается над ним. Он подтягивает Тава к себе.       Подушка заглушает похожий на скулеж звук, который Тав издает, почувствовав член Энвера внутри себя. Двух пальцев было мало — не слишком длинный, но толстый член Энвера был с ними не сравним.       Тав сжимает зубы. Хочется сказать, хочется остановить его… и в то же время он понимает, что если скажет это чертово стоп-слово, то просто умрет. Нет, нельзя останавливаться. И Тав медленно двигается назад, навстречу твердому члену. Из горла вырывается не то стон, не то всхлип.       Но медленного наращения темпа не следует. Лишь на секунду помедлив, Энвер резко вставляет почти по самые яйца. Перед глазами у Тава — темнота, и на какое-то мгновение все его естество сосредотачивается там, внизу. Мышцы ануса все еще напряжены, но у Тава нет контроля, нет даже шанса попытаться их расслабить. Боль… есть, но доходит до мозга как-то с задержкой, отдаленно. Тав безвольно открывает рот, но чувствует себя рыбой, выброшенной из реки уже много дней назад, безвольной, лишенной голоса, живой лишь по нелепому стечению обстоятельств. Он пытается разжать пальцы и подать сигнал, но пальцы тоже не слушаются. А толчки продолжаются. Чужие пальцы впиваются в нежную кожу на пояснице, от каждого пальца потом наверняка останется синяк.       Энвер не может видеть безумно смотрящих в никуда глаз, тоненькой линии крови, стекающей с прокушенной губы — и ему мало. Этот злой, дикий человек трахает его с такой силой, будто хочет выбить из него душу.       — Г… ана…       Выбор слова был явно неудачный. На «р» язык путается, с губ слетает лишь свист. Энвер не слышит. Тав сглатывает и пробует еще раз. И даже не слышит, что выходит. Но чувствует, как вдруг все замирает. Член внутри него не двигается, и лишь тогда Таву удается почувствовать это хрупкое ощущение — единение и наполненность, на фоне которых боль уходит куда-то прочь, на второй план. Близость.       — Ты?.. — Вопрос затухает на губах Энвера.       Тав не знает, как ответить. Что он испугался? Что это было слишком быстро? Он ведь не неженка. Он видел всякое дерьмо, он делал всякое дерьмо. Так чего дал на попятную? Тав понимает, что не может выровнять дыхание, оно сбитое и поверхностное. Он закрывает глаза и сосредотачивается на том, как воздух покидает его легкие и вновь наполняет их. Член выходит из него, но Энвер не уходит и не меняет положения, продолжая нависать над ним. Пальцы, до этого грубо сжимавшие его бока, смещаются — и тифлинг чувствует, как его медленно гладят по спине и напряженным плечам.       Энвер наклоняется, резкий, немного отдающий чесноком запах его дыхания обжигает шею.       — Скажи, как будет нормально.       Тав улыбается, облизывает пересохшие губы и говорит:       — Продолжай. Прошу.       Энвер переворачивает его на спину — в этот раз куда медленнее и будто бы вдумчивее. Тав видит его лицо и не может сдержать улыбки — он смешно хмурится, черные брови почти сходятся над переносицей. Энвер вновь приставляет член к его заду, и Тав с готовностью насаживается. Боли не следует.       Они медленно набирают темп до прежних оборотов. Энвер несколько раз наклоняется, чтобы коротко поцеловать, и Тав не сдерживается от небольшого укуса. Кровь из его прокушенной губы смешивается с кровью Энвера, и тот глухо рычит в чужой рот.       Они кончают почти одновременно. Энвер выходит и быстрыми резкими движениями заканчивает начатое, и теплое семя разливается по животу и бедрам Тава. Тав часто дышит и почти хныкает, пытаясь потереться обо что-нибудь. На этот раз Энвер не мучает его. Его прикосновения — твердые, надежные. Стоит ему положить тяжелую руку на яйца Тава, провести по почти болезненно возбужденному члену — и приходит облегчение.       Тав почти уверен, что может видеть звезды — и плевать, что на этом Плане не было ни одной. Жесткий матрас колет спину, но большего ему и не надо — хочется спать. И мучительно хочется остаться здесь, в душной маленькой камере, не двигаться до тех пор, пока его не вытащат из кровати силком.       Но нужно встать. Сейчас, когда все закончилось, внешний мир вновь начинает существовать, тянется к сыну Рафаэля множеством тараканьих ножек, выглядывает из-под щелей и тихо стрекочет: «Ты должен быть не здесь». И этому миру плевать, что думает Тав. Плевать, что он хочет.       Тав встает и встряхивает пропитанную потом рубашку, разглаживает ее, как может. Вталкивает ватные ноги в брюки и сапоги. Энвер внимательно следит за ним с кровати. Ничего не говорит, не спорит, но и не подгоняет. Они обмениваются лишь одним взглядом на прощание. Прочитать выражение лица Энвера не получается, и он сидит, смотря так пронзительно, совершенно не обращая внимания на собственную наготу. Нет ни кивков, ни слов прощания и шуток о том, что он будет ждать его в следующий раз. Только взгляды.       И Тав закрывает за собой железную дверь.