Одна надежда на двоих

      От воды идет пар. Густой аромат розмарина и сандала, казалось, можно намотать на палец. Деревянные тазы, полотенца, доски — каждая мелочь пропитана им. Не навязчивый, но расслабляющий, вытягивающий из-под кожи усталость и напряжение.       Допуск в эти купальни был весьма ограничен. На самом деле, помимо Рафаэля туда допускался лишь Тав, да их шлюхи, которых в расчет можно было не брать. Это, пожалуй, и делало это место по-своему очаровательным. Подходящим.       Энвер глубоко вдыхает влажный густой воздух, но легкие не сразу принимают его. Он так привык к запаху дыма и гари, к сухой пыли, оседающей в груди, что сейчас не может этого вынести и заходится в приступе кашля.       — Давай, не заставляй меня жалеть, что я тебя пригласил.       Тав лениво поворачивается к Энверу, выглядывая из большой купальни. И вновь он похож на ленивого, откормленного домашнего кота. Блестящие нечеловеческие глаза лишь в очередной раз подчеркивают это.       «Самодовольный ублюдок», — с легким удовлетворением думает Энвер, приближаясь к нему. У него мелькает мысль, что теперь он находится в числе тех шлюх, которым повезло побывать в главной купальне Дома. Один из тех, кого зовут, когда мыться в одиночестве становится скучно. Досадует ли его этот факт или радует — вопрос открытый. Но звучит в какой-то степени соблазнительно.       Тело Тава распарено, влажные кудри липнут к шее. Он манит Энвера рукой.       — Входи. Я не прикоснусь к тебе, пока ты такой грязный, — произносит он не то угрожающе, не то шутливо.       Энвер хочет войти в воду резко, может, даже нырнуть, чтобы в очередной раз выпендриться, но вместо этого спускается по широкой лестнице. Вода стягивает кожу, кажется почти кипящей, но тифлинг, сидя в воде по грудь, не подает никаких признаков боли или раздражения — то ли это было частью его природы, то ли просто привычкой.       «Он это нарочно»       Энвер героически выдерживает жжение — в конце концов, это всего лишь вода. Его мышцы — совсем не то, что у Тава. Тот просто был крепко сложен, и на этом все. У Энвера же все мышцы были превращены в сталь многочасовой работой, приготовлены к любому испытанию и нагрузке, но не к комфорту. И теперь, когда его обволакивают вода и пар, Энвер — вернее, его тело — без понятия, как реагировать. В мышцах сочетаются привычная твердость и странное размягчение, будто кто-то налил кипятка в стакан со льдом. Шрамы на спине и руках слабо ноют. Легкие все еще приспосабливаются к влажному воздуху.              Тав резко хватает его за руку и втягивает в воду почти по грудь, и Энвер невольно шипит. В глазах у тифлинга скачут насмешливые огоньки.       — Не знал, что ты такой чувствительный. Выходит, нашла наконец коса на камень?       — Пошел ты.       Тав расслаблен и мягок, Энверу же отчего-то не удается полностью отпустить себя. Да, место прекрасное, здесь красиво и тепло, и вода постепенно причиняет все меньше дискомфорта… но что-то не то. Их секс всегда был похож на набег: врывается неведомая сила, захлестывает их обоих в едином порыве, до безумия, до темноты в глазах и боли в глотке, чтобы потом быть запрятанной глубоко-глубоко, пока не появится следующий шанс сойтись. Сейчас Тав явно не хочет торопиться. Он проводит ногтем по его коже, оставляет красноватые следы, осматривает и улыбается. Откуда в нем такая уверенность? Такое чертовски глубокое спокойствие?       — Знаешь, когда сюда приходили шлюхи моего отца, они были очень красивыми. Сам понимаешь — масло, афродизиаки в воздухе, блестящие груди… — Тав повел руками, очерчивая в воздухе воображаемый силуэт фигуристой красотки. — И работали на славу…       — Неужели заставили тебя кончить меньше чем за минуту? — скалится Энвер. — Я думал, ты побил свой рекорд со мной.       Тав никак не реагирует — лишь щурится. Он определенно запомнит это — и надолго. Но вместо язвительного ответа он только притягивает Энвера к себе.       — Ну хватит болтать, — шепчет он, прежде чем впиться в его губы. Целует развязно, жадно, будто огромная змея, пытающаяся проглотить его целиком. Щеки Энвера — колючие, жесткие, как наждачная бумага. Лицо Тава — идеально гладкое, его приятно целовать. Энвер едва успевает ответить, прежде чем его отрывают. Руки Тава опять проводят по его плечам, и это расслабляет куда больше, чем любые благовония и влага.       Что бы ни руководило сегодня Тавом, это его проблемы. Энвер смотрит на тифлинга из-под полузакрытых век. Тот явно предвкушает, но еще не возбужден, больше играется, чем побуждает к действиям. Проводит пальцами вокруг члена Энвера, заставляя воду причудливо кружиться.       — Не изволишь сесть? — говорит Энвер, указывая на край купальни.       — Еще чего. Думаю, ты и так неплохо справишься.       Энвер смотрит вниз. Все колеблется и искажается, от ряби воды кружится голова. Он поднимает взгляд на Тава — тот смотрит прямо на него и улыбается.       — Или боишься?       Вместо ответа Энвер делает глубокий вдох и ныряет. Ориентироваться и держаться внизу трудно, то и дело вода стремится вытолкнуть его, и для надежности приходится обхватить бедра Тава. Гибкий хвост тут же обвивается вокруг него.       Нельзя терять и частицы драгоценного воздуха, и Энвер почти проталкивает член Тава через плотно сомкнутые губы. Несколько пузырьков все-таки вылетают, и Тав дергается — видимо, вышло довольно щекотно.       Тав действительно умел сосать. Тав был из тех, кто может свести с ума одним только языком — Энвер не проверял, но был почти уверен, что этот самый язык у тифлинга длиннее, чем предполагается физиологически. У Энвера была иная стратегия, заключавшаяся в основном в том, чтобы навалиться и позволить трахать свое горло, пока слезы не брызнут из глаз. Но сейчас это невозможно. Сейчас нужно задействовать что-то иное. И Энвер извивается как мог, проводит языком по венкам вдоль ствола, несколько раз даже нарочно касается кромкой зубов — почти угрожающе. Проводит сжатыми губами по мошонке, щекоча колючей щетиной — и чувствует, как по всему телу Тава проходит мелкая дрожь. Рука откуда-то сверху бьет его по плечу, но вода смягчает удар, и получается просто прикосновение.       «Вот и сдерживайся как знаешь, засранец»       Когда воздух заканчивается, а на грудь начинает давить, приходится оторваться. Он делает три таких захода — и краем глаза следит за реакцией Тава. Ехидство постепенно сходит с его лица, золотые ободки жадно впиваются в Энвера. Он сгребает мокрые волосы Энвера на затылке и опять целует. Быстро, резко. С нетерпением.       — Ты не совсем еще расслабился после прошлого раза?       — Хочешь проверить?       Вместо ответа Тав резко обхватывает его бедра, проталкивая между ними возбужденный член. Не входит, лишь пугает. Энвер не ведется на такое. В воде вес работает иначе, и Тав легко переворачивает Энвера, прижимая его лопатками к холодной, несмотря на температуру воды, плитке. И входит — без предупреждений, без подготовки.       Энвер шипит от непривычки. Ленивая развязность Тава испарилась, и он сразу берет неплохой темп. Вода, вопреки ожиданиям, не дает желаемого смягчения — наоборот, по ощущениям все равно что трахаться насухую. Но тепло, мягкая обволакивающая вода смягчает неприятные ощущения, отвлекает. Энвер пытается найти опору, но скользкая плитка уходит из-под пальцев. Теперь сдерживаться приходится уже ему.       Плеск воды. Пар, оседающий влагой на и без того распаренной коже. Энвер вытаскивает руку из воды и, отвлекаясь на секунду, смотрит на свои пальцы — кожа уже начала морщиться и бугриться от влаги. Ощущается как-то нереально. Будто во сне.       Энвер не удивится, если окажется, что это и в самом деле сон. Что Тав никогда не осмелел настолько, чтобы позвать его сюда, в такое непривычное для них обоих место. И если это сон, если все в самом деле… тогда можно сделать что угодно. Он насаживается на всю длину.       Тав рычит и резко переворачивается в воде, и Энвер едва успевает сделать вдох, прежде чем с головой уходит под воду. Разум заполняет глухой шум потоков, сквозь который едва пробивается отдающийся эхом от стен купальни стон Тава. Вода заливается в нос и уши, окружает, наваливается со всех сторон. И мозг сразу же бьет тревогу, Энвер пытается освободить руки, чтобы начать барахтаться, выплыть наружу.       Но его держат крепко. Руки — сильные, крепкие, с крупными ладонями, сжимающими его бедра и запястья — все, что остается твердым, нерушимым в этом двигающемся и плывущем перед глазами мире. Ему не дают сделать ни единого лишнего движения.       Давление воды кажется сильнее, будто Энвер погрузился еще на добрых пять метров — и плевать, что купальня была от силы два метра в глубину. Где верх, где низ — понять невозможно. Держать рот закрытым становится все труднее. Волной накрывает паника и животный страх.       «Нечем дышать больно вода вокруг где я помогите дышать дышать дышать»       Толчки продолжаются. Энвер больше не может сдерживаться и кричит, и вода тут же поглощает его крик, заливается в рот. В глазах темнеет, сквозь пелену воды Энвер едва видит рогатый силуэт. На секунду ему кажется, что это не Тав, это кто-то другой, кто-то менее снисходительный к чужой слабости…       Ему мерещатся глаза Рафаэля.       Именно в этот момент все вдруг возвращается. Шум поверхности оглушает, когда вода выливается из ушей, воздух бьет по легким, и все кружится. Энвер заходится в приступе мучительного кашля, выплевывая горьковатую воду.       Очередной толчок, и Энвер, не в силах выдержать всего этого сразу, судорожно цепляется за острые широкие плечи, примыкает к Таву, впивается ногтями в лопатки и сипло дышит вперемешку с предательскими, щенячьими всхлипами. И в то же время мозг, еще не до конца отошедший от отвратительного видения на грани сознания, бьет во все колокола: «Прочь, отцепись от него, беги, беги!» Он почти было дергается, подчиняясь этому порыву, но тут слышит дыхание Тава — сбивчивое, почти до глупого сердитое, но такое знакомое. Энвер нервно хохочет, обнажая зубы в безумной улыбке.       Сколько раз он надеялся, что все, найдена его грань, больше его уже ничего не потрясет. И вот опять он трясется в руках этого недобитого лорденыша.       И все-таки — он был его лорденыш. Не Рафаэль, не какой-либо еще ублюдок. Тав. Это Тав. Безумный, сумасбродный… Энвер знал истории о некоторых его связях, о девушках и юношах, для которых он был последним клиентом, но то были они. Тав не убьет Энвера.       Возбуждение, на секунду отошедшее на второй план из-за страха, захлестывает его новой волной, и Энвер прижимается к Таву сильнее, просовывает руку между ними и начинает резко и рвано надрачивать себе. Тав не препятствует. Шумит вода. Хрипит уверенно трахающий его Тав. Мокрые волосы лезут в глаза. Розмарин. Сандал. Всего этого так много, что сердце стучит у самой глотки.       Энвер кончает первым, и его протяжный отчаянный стон разносится с таким эхом, что он не сомневается — его слышали даже в тюремных камерах. Тав сжимает его бока, впиваясь острыми ногтями, не давая отстраниться. Еще толчок, второй — и все-таки выходит из него, тут же сжимая свой член. Сперма смешивается с водой, и это кажется одновременно и мерзким, и соблазнительным.       На какие-то секунды наступает тишина. А потом раздается гаркающий смех.       — И кто из нас теперь скорострел? — ржет сквозь стиснутые зубы Тав, косясь на Энвера.       Энвер держится одной рукой за борт купальни, а другой во внезапном приступе злорадства толкает Тава, и тот, теряя равновесие — впервые за весь вечер — уходит под воду. Энвер хмыкает, глядя, как тифлинг взмахивает руками и расплескивает воду, ища опоры. Он уже прикрывает глаза, рассчитывая, что уж теперь может просто насладиться элитной купальней — и резко охает, когда чужие губы щекотно касаются кожи под самыми ребрами и тут же исчезают, будто ничего и не было. Так, показалось.       — Ладно, победил, — фыркает он, держась уже обеими руками за борт. Сил не оставалось совсем. Как он будет отсюда выбираться — не его проблемы. Видимо, придется Таву его выносить на руках. В конце концов, он сам виноват, что пустил в хозяйские владения.