Одна надежда на двоих

      «Уйти отсюда. Уйти. Хочется уйти. Хочется…»       Тав приходит в себя, когда слышит треск разбивающегося бокала. Проходит еще несколько секунд, прежде чем понимает, что по его ладони течет шампанское. Крови нет — белые тонкие перчатки спасли руку от осколков. Запах алкоголя и женских духов смешивается и кружит голову. Раздаются вздохи и причитания, тут же под ногами Тава оказывается какой-то мелкий прислужник, собирающий осколки и дрожащими ручонками касающийся его сюртука, видимо, в попытках вытереть салфеткой следы пролитого напитка. Тав с отвращением отталкивает его.       — Прошу прощения, — выдыхает он, выхватывая у слуги салфетку и самостоятельно вытирая одежду. — Я немного задумался.       Остальные голоса доносятся до него словно сквозь туман, Тав лишь по интонации понимает, что ничего серьезного в его выходке не увидели. Очередной званый ужин, устроенный Рафаэлем, кажется, без особого повода, превратился в праздный обмен болтовней, к которому Тав не мог примкнуть, даже если бы хотел. А он не хотел.       Тав вернулся в Дом буквально три часа назад. Давно прошли времена, когда Рафаэль сам удостаивал визитом дом его матери, чтобы провести сюда — чернокнижник уверенно перемещался через созданный камбионом портал, когда приходил срок. И перемещение не давало ему никакого права на выходной, на адаптацию. Стоило ему показаться на пороге — слуги передали ему, что его вечерний костюм уже готов, и его ждут на ужине. Эти празднества, устраиваемые хозяином дома по поводу и без, ничем кардинально не отличались от званых обедов в доме герцогини. Однообразные, долгие и душащие своей принужденной непринужденностью, нелепой попыткой сочетания формального и неформального. Оставалось лишь гадать, культура какого Плана переняла это у другой.       День был длинным. Герцогиня старела, и старела не благородно, когда седина и истончившаяся кожа лишь красят и придают величественности, а как простые женщины — становилась раздражительной, вечно больной и зацикленной. Она была из тех старух, что вгрызаются крошащимися зубами, впиваются бугрящимися желтыми ногтями в жизнь, даже когда все краски в ней окончательно высыхают и тускнеют. Переносить ее присутствие было все труднее. Возмужав, Тав обрел куда больше власти в ее доме, научился вызывать симпатию и выбирать себе окружение, но от этого жизнь в материнском доме не стала значительно лучше. Он уходил радостно, но с тяжелым осадком.       «Как же раздражает»       И теперь, вместо того чтобы запереться в своей комнате с книгой или спокойно поужинать, может, даже открыть бутылочку любимого редкого вина, он вынужден торчать здесь. По прихоти Рафаэля, выставившего его напоказ, как коллекционную фигурку за стеклянной витриной.       «И даже нормальной выпивки предоставить не могут», — думает Тав, стягивая мокрую перчатку. Шампанское здесь, в Девяти Преисподних считалось диковинкой, но вкус его от этого не становился лучше.       — Прошу простить, — говорит он уже вслух, поднимая взгляд на собравшееся общество. — Мне нужно ненадолго удалиться.       Кто-то кивает, кто-то не обращает внимания и тут же возвращается к прерванному разговору. Тав быстрыми шагами выходит из зала. Нужно переодеться в что-нибудь приличное и вернуться. Рафаэль, конечно, не крикливая злопамятная старуха, но своеволие прощает не лучше. А тогда останется всего пара часов, прежде…       Все мысли разом обрываются, когда краем глаза в полутьме коридора Тав замечает движение. Фигура явно пыталась остаться незаметной, но не вышло — на фоне красноватой колонны выделялись черные волосы. Заметно отросшие за шесть месяцев.       — Что ты здесь делаешь?       В полумраке темные глаза раба странно блестят. Тав внимательно следит за игрой мускулов, движением широкой челюсти, как-то необычно двинувшейся, будто ее владелец хотел что-то сказать, но остановился. На его напряженном лице отображается… что-то смутно похожее на радость. И в то же время замешательство.       Он не должен быть здесь. Во время званых ужинов Рафаэль иногда выводил кого-нибудь из новых рабов, наряжал в какие-нибудь уродливые тряпки и выставлял напоказ, позволяя гостям потешаться над ним или ней, сколько угодно. Заставлял вести себя как какое-нибудь животное, превращал в бесплатного шута, за каждую неудачную шутку которого следовал удар плетью. И на секунду мелькает ужас — неужели герцогу стало настолько скучно, что он решил?.. Но нет, на Энвере не было ни колпака, ни нелепой горгеры. Лишь затертая старая роба с короткими рукавами, никак не скрывающими крепкие твердые руки.       Тав быстро оглядывается. Они стоят в одном из небольших коридоров, огибающих большой зал по периметру — за стеной еще были слышны голоса гостей. Потолок в большом зале высокий, в три этажа, а в коридорчике в свою очередь — узенькая лоджия через второй этаж. Но сейчас там никого нет. Выход для слуг в другой стороне, гости в случае необходимости пойдут через основную дверь. Они одни. И все же… слишком близко к толпе. Слишком рискованно.       Энвер стоит и не двигается, лишь едва заметно, как вздымается его широкая грудь. Ответа на вопрос все еще нет.       — Тебе нельзя здесь находиться, — сердито шепчет Тав. Радость, сперва было охватившая его при виде Энвера, уступает место волнению. — Если тебя увидят…       — Ты же знаешь, мне насрать, — быстро отвечает Энвер. Он выходит из тени и делает шаг вперед. И Таву приходится использовать весь свой самоконтроль, чтобы не шагнуть навстречу. Все еще опасно. Все еще кто-то может быть рядом. Но Энвер подходит ближе, и знакомый соленый запах щекочет ноздри, заполняет сознание, лишая малейшего шанса сохранить прежнюю твердость. Запах пота, металла и… Энвера.       Есть многое, что они могли бы сказать друг другу в этот момент. Но если они скажут, то магия разрушится, и все пойдет совсем не в ту сторону. Эти вещи должны оставаться несказанными. И потому никто из них не говорит. Тав просто позволяет притянуть себя, схватить за запястья и припечатать к стене. Дышится трудно, и, кажется, только сейчас он начинает чувствовать мокрую от шампанского ткань, липнущую к животу. И в голове будто бы проясняется, сквозь дымку проступают некогда погребенные под тяжестью рутины эмоции.       Дыхание Энвера — хриплое и торжествующее, когда он наклоняется. Он замирает на секунду и смотрит прямо в глаза Таву. Тот едва заметно кивает и позволяет раздвинуть свои губы, когда влажный язык проникает в рот в глубоком поцелуе.       Осознание происходящего приходит, когда Тав чувствует, что в брюках, и без того не особо удобных, становится слишком тесно. Надо отстраниться. Нельзя, чтобы их увидели здесь. Но сил не хватает. Он так долго терпел, так долго был наверху… Проститутки, короткие интрижки, встречи без обязательств — все это не приносило удовольствия, давало лишь кратковременную разрядку телу, но было не тем. Там, вне Дома, Тав ощущал себя монахом, опутанным веригами. С Энвером все иначе.       Тав выворачивает запястье из руки Энвера и проводит по его колючему подбородку, обхватывает и притягивает его лицо ближе, перехватывая инициативу.       — Спустимся куда-нибудь? — шепчет Энвер.       — Нет. Здесь, — Сил терпеть нет, и Тав притягивает к себе Энвера, двигается, и слышит над ухом шипение, когда задевает металлической пряжкой промежность Энвера. Почти командует: — Ты сверху.       — А вдруг сейчас кто-то пройдет мимо и увидит, как сына Рафаэля ебет его раб? — ехидничает Энвер. Впрочем, по его ухмылке видно, что никаких возражений он не имеет. Широкая ладонь ложится Таву на ягодицу и чуть приподнимает.       — Мы сделаем все быстро.       На самом деле это было бы страшно, это было бы отвратительно. Мысль о том, что они увлекутся и не заметят, как кто-то пройдет мимо, кружит голову. И в то же время странно заводит. Тав колеблется, взвешивая на воображаемых весах цену своего безрассудства. И, с трудом сосредоточившись на этой мысли, берет Энвера за руку. Уводит недалеко — просто в тень между двумя опорами под лоджией. Здесь меньше шансы, и они смогут в случае чего среагировать.       И все-таки люди близко. По коридору приглушенным эхом разносятся взрывы смеха и звон посуды. Тав прислушивается к своим ощущениям. Черт возьми, в этом даже что-то есть. В риске.       Энвер нетерпеливо покусывает и облизывает его шею, оттянув душивший весь вечер воротник костюма, и от этого все внутри Тава будто переворачивается и дрожит. Он уже и забыл, каково это — чувствовать самыми нежными местами прикосновение колючей щеки, слышать это хриплое дыхание. Кстати, оно будто бы стало еще более глухим и низким. Мрачная мысль щекочет сознание, и для себя Тав решает во что бы то ни было узнать, кто из тюремщиков за эти полгода довел Энвера до такого состояния. Сделать ничего напрямую он, конечно не сможет, но у сына Рафаэля есть свои пути для мести. А сейчас…       Тав прогибается под очередным колючим поцелуем. Движения Энвера не легкие, не нежные, но торопливые и почти агрессивные. Бедром Тав чувствует, что у него уже крепко стоит. И тогда вспоминает еще одну вещь: все это время у Энвера никого не было. Тав мог сколько угодно трахаться, топить тоску в алкоголе, присыпать душевные раны каммартом и еще бог весть какой наркотой. Но Энвер был здесь, был один все это время. Ждал его.       «Мой. Только мой»       Тав не выдерживает и тихо стонет, едва успев закрыть рот ладонью. Энвер принадлежит ему, только ему. Эта мысль заполняет все сознание. А Энвер продолжает, опускается на колени. Тав хочет его остановить — да, мысль о том, что Энвер сейчас ему отсосет, очень соблазнительная, но он хочет не этого. Но когда Энвер неловкими движениями побеждает пряжку — Тав подозревает, что он просто сорвал ремень, — все становится ясно.       — Развернись, — шепчет Энвар. И Тав послушно поворачивается к нему спиной, упираясь локтями в холодный камень.       Энвер грубо стаскивает брюки до середины бедра. Тав невольно замирает, когда руки сжимают его ягодицы, мнут, разводят и вновь сводят, словно густое тесто. Мозолистые пальцы очерчивают невидимые круги и петли, одна рука опускается ниже и с нажимом потирает нежную кожу между анусом и мошонкой, и от этого места по всему телу будто проходят электрические разряды.       Когда теплый влажный язык касается плотно сжатого ануса, Тав невольно шипит — это щекотно, непривычно, но приятно. Тав старается расслабиться и дышит так глубоко, как может. Времени на долгие прелюдии просто нет. Проходит едва ли больше минуты — и Тав разворачивается и дергает Энвера, заставляя подняться.       — У тебя есть?..       — Нет. Неважно.       — Ты уверен?       Тав в досаде дергает Энвера за робу. Уверен, не уверен — все это категории, которыми мыслит разумный человек. Он сейчас нихрена не разумен. То ли в голову наконец ударило все выпитое, то ли дело было в нем самом… даже думать об этом не хочется. Энвер отстраняется, на лице его какое-то смешанное выражение. Но Тав притягивает его и влажно целует, покусывает и немного оттягивает нижнюю губу, другой рукой пробираясь в его брюки. Энвер весь напрягается, мышцы движутся под влажной от пота кожей, когда ладонь Тава ложится на твердый член.       — Моё, — Тав почти уверен, что в его глазах скачут сейчас все черти Девяти Адов. Он точно не в себе. Энвер не двигается, и Тав все-таки понимает, что придется объясниться. — Мне это нужно. Сейчас. Не говори, что это не нужно тебе.       И лишь тогда Энвер постепенно расслабляется. Его крупные руки оглаживают поясницу, пробираясь под все слои костюма, сминают ягодицы. Тав подается ближе, стягивает с Энвера штаны не больше необходимого — достаточно, чтобы освободить тяжелый налитый кровью орган. Он подается вперед, осторожно приставляет головку к своему заднему проходу. Оглаживает в последний раз, прежде чем двинуться навстречу Энверу.       Поначалу это больно. У Тава давно не было мужчин в постели, да и последний был, на самом деле, не одарен ни мозгами, ни впечатляющими размерами. Тав даже и не помнит, да и не хочет вспоминать, почему переспал с ним. Сейчас с ним Энвер. И это важно.       Это просто не тот случай, когда можно сказать «погоди». Тав просто не в силах сделать этого. Он расслабляет мышцы и насаживается еще на дюйм. Энвер успевает зажать ему рот ладонью, и очень вовремя — из горла вырывается не то вскрик, не то стон.       — Нормально, — бормочет Тав, чувствуя, как по лицу расплываются пятна лихорадочного румянца. Он сходит с ума, это точно. — Продолжай.       Энвер обхватывает его поудобнее, почти приподнимает, несмотря на крупное сложение Тава. Тифлинг позволяет ему немного сменить позу, устраивается поудобнее на чужих руках, обвивает хвостом поясницу раба, вызывая у того смешок — видимо, это щекотно.       И они набирают обороты. Отвоевывают дюйм за дюймом, отмечая каждую победу хриплым дыханием. Воздух между ними кажется почти раскаленным, и Тав окончательно перестает обращать внимания на то, как мнется нежная ткань сюртука, как угрожающе трещат швы в некоторых местах. Гори оно все синим пламенем. Он ждал слишком долго.       … Тав понимает, что слишком увлекся, когда вдруг в коридоре становится больше людей. Хлопает дверь, и в коридоре показывается троица из числа гостей — по голосам Тав узнает идиотов на пару лет старше его, таких же ублюдков, как он, взятых под крыло родителями ради каких-то неизвестных целей. По их смеху, по резким движениям их теней, отбрасываемых на противоположную стену, понятно, что времени они зря не теряли и хорошо прошлись по винным запасам хозяина дома.       — Давай, никто не видит, — хихикает один. Следует отвратительно приторное мычание пьяного поцелуя. — Ты горячая что пиздец, я уже говорил?       — Заткнись и веди, ты дорогу знаешь.       — Харли, вот чего она опять? Я ведь могу и раз… разозлиться…       Шаги становятся громче. Энвер резко вжимает Тава в угол между колонной и стеной, и Тав не видит ничего, уткнувшись в складки робы на его груди, укрытый будто бы третьей стеной.       Энвер все еще внутри него, замер, и Тав остро чувствует, как его собственные мышцы обхватывают чужую плоть. И в то же время он прислушивается, пытается разобрать хоть что-то сквозь стук крови в ушах. Он замедляет дыхание, но воздуха не хватает, голова кружится. Страшно даже пошевелиться. Он мог бы сотворить заклинание, скрыть их невидимостью, но тогда Рафаэль бы узнал. А потому единственное их укрытие — тень под лоджией.       Голоса затихают, по коридору издалека эхом раздается звон золотого блюда, сброшенного с постамента, и взрыв хохота. Но опасность минует. Когда звук шагов окончательно исчезает, и остается лишь слабый гомон из большого зала, Таву кажется, будто он на несколько минут просто умер — все его существо было обращено в слух, а тело обратилось в камень, сливаясь с декором дома. Теперь же он отмер, и камень вновь стал живой теплой плотью. Энвер отпускает его, и они оба почти синхронно выдыхают.       — Блять… — шепчет Тав. Голова у него кружится, и он не спешит отлипать от стены, к которой все это время был прижат. В горле у него сухо. — Было близко.       — Было.       Несколько секунд они медлят. Каждому нужно было время прийти в себя и переварить все это. Страх, почти полностью отрубившийся под силой возбуждения, вновь захлестывает Тава, и он невольно чувствует, что голени и предплечья у него немного дрожат, будто после трудного физического упражнения.       «Если бы они нас заметили, их вполне можно было бы убить», — мелькает почти успокаивающая мысль, пусть Тав и понимает, что это было бы просто безрассудно и вообще нет-нет-нет, не вариант. А если пройдет кто-нибудь еще? Что они будут делать, опять надеяться на тень?       И все-таки выбора нет. Тав поднимает взгляд на Энвера — тот смотрит мрачно и тяжело, явно думая в том же ключе. Тифлинг кладет руки ему на плечи и давит, заставляя прийти в себя. А затем шепотом приказывает:       — Продолжай. Доведем до конца.       Жар, лихорадочные движения, быстрые ласки — все это отходит на второй план. Энвер уже уверенно двигается внутри Тава, толкается, и он движется в ответ, надрачивая себе одной рукой. Энвер кончает первым — еще одно напоминание о том, кому из них все это время было трудней. Теплое семя заливает все внутри, но Тав не дает ему отстраниться, продолжает движение. Нет, еще немного, ему нужно…       Их руки соединяются на его члене, Энвер сжимает и помогает — и Тав едва успевет уткнуться ему в шею, почти вгрызается в кожу на ключице, чтобы заглушить скулеж, когда его накрывает оргазм. Он чувствует, как Энвер выходит, и его семя остается на дорогих брюках, как он стирает лишние капли краем своей робы.       Тав помогает ему натянуть штаны обратно и одевается сам, несмотря на неприятное ощущение липкости. Очевидно, теперь ему придется еще и принять душ, прежде чем вернуться к гостям.       — С возвращением, — говорит Энвер. Тав прикрывает глаза и чувствует теплое прикосновение губ ко лбу, аккурат между рогов. — Без тебя здесь было скучно.       — Обращайся, так развлечь я никогда не против.       Тав уходит, идет по коридору к лестнице. Перед самым поворотом он все-таки оборачивается и смотрит на тень под лоджией. Там уже никого нет. Но когда он поворачивается обратно, ему кажется, будто со второго этажа, в лоджии блестят желтые прищуренные глаза. Тав смотрит еще раз — никого нет. Беспокойство копошится в груди, как слепой зверь, ищущий выхода из туннеля, и Тав ничего не может с этим сделать. И все-таки… он ни о чем не жалеет.