Будет больно

мы курим, вдыхая с этой смертью

те горькие минуты, те жалкие причины нашей лжи.

но... мы курим, хотим, чтоб было круто,

умирая по минутам,

ведь вместе с этим дымом мы не вдыхаем жизнь

(нервы — курим)

***

Антон из того дня помнит одно — хлопок двери. Потом был туман, звон в ушах и встревоженное лицо пробегающей мимо секретарши. Он так и застыл в дверях, пытаясь переварить то, что услышал. Наверное, о происходящем уже судачил весь офис, а может, так только казалось, но было очевидно одно: никто даже не думал, что замдиректора до сих пор не поставили в известность. Командировка закончилась замечательно. Наверное, ему должны были сказать на днях, ведь по телефону такие вопросы не решаются. Наверное, в его кабинете уже лежали какие-то документы. Наверное, на ближайшей планерке должны были поднять главный вопрос. Да черт с ним с этим «наверное». Дурацкое слово не могло компенсировать резко поднявшееся давление, рой мыслей и желание ухватиться за что-нибудь, лишь бы почувствовать хоть какую-то опору. Неделю назад, еще в командировке, во время разбора корпоративной почты Антону на глаза попалось письмо, случайно отправленное с незнакомого адреса не лично директору, а всей компании.  Из соблюдения правил приличия он его не открыл, но уже от темы письма внутри что-то екнуло. «По вопросу филиала. Директору ООО «Северный ветер» А.С. Попову» В тот вечер паранойя начала набирать свои обороты и теперь вновь давала о себе знать. — Антон Андреевич, все в порядке? Еще Антон помнит голос администратора, который тогда выглянул из-за экрана компьютера, вопросительно косясь на него. Там состоялся какой-то неловкий диалог, и этим все кончилось. «Воды не надо, просто голова болит, я пройду в свой кабинет», — сухо, скованно, на последнем нервном импульсе. Две чашки кофе за раз. Вот что еще было. Потом недокуренная сигарета — от никотина тошнило. После самолета даже не получилось заехать позавтракать. Шум в ушах стоял с момента, как захлопнулась дверь в офисе. По привычке все сотрудники резко принялись имитировать рабочую деятельность, как только увидели замдиректора на пороге. Тому хватило нескольких секунд, пары обрывочных фраз и уставшего лица секретарши, чтобы сделать свои выводы. Девчонки из отдела кадров, проходя мимо стойки администратора, обсуждали документооборот, сетуя на то, что «с этими переназначениями у бухгалтеров будет миллион проблем». Переназначениями. «По вопросу филиала. Директору ООО «Северный ветер» А.С. Попову» Простая логическая цепочка. Еще Антон помнит, как бросил портфель на свой диван, снял пиджак и долго стоял у открытого окна, думая о том, что сам себя накрутил. Все-таки во время его недолгого отъезда могло произойти что угодно: кого-то могли повысить, кого-то уволить, кого-то перевести в другой филиал. Необязательно ведь это должно было быть связано напрямую с директором. Но все то время, сколько он тупо смотрел в экран ноутбука, пытаясь сосредоточиться, мысли о том, что совпадений не бывает, только разрастались. А потом в офисе стало очень тихо. И показалось, что ушла даже уборщица. В тот день мужчина поднял глаза на часы, когда стрелка уже стремилась к одиннадцати. Он совершенно не представлял, сколько просидел за компьютером, бессмысленно тыкая на кнопки. У двери дернулась ручка, и Антон повернул замок, зная, кого встретит на пороге. Этот человек никогда не стучал — только приоткрывал дверь, просовывал голову в проем и спрашивал: «зайду?» Ему всегда отвечали: «перестань спрашивать, просто заходи». Только Арсений продолжал спрашивать. Вечерами — по привычке, днем — для условности. Теперь он стоял в дверях, глядя на своего зама, и интересовался, как прошла командировка. — Это была всего неделя. Рассказывать нечего. — Неделя все же немало, — он прошел в кабинет, прикрывая за собой дверь. — Рад видеть. И протянул руки для объятий. Было в этом что-то странное. Антон из этого дня хорошо помнит, как ни секунды не думал — сделал два шага вперед, откинул полы чужого пиджака и упал в эти объятия, словно делая последний глоток воздуха. Он помнит: от Арсения пахло свежестью, кофейными нотками в одеколоне и цитрусовым бальзамом для волос. Если напрячь память, удалось бы вспомнить и, что за фирма была у этого бальзама: в прошлом месяце у обоих волосы пахли цитрусовым ароматом. Тогда они до ночи сидели вдвоем в отеле в Москве, готовились к конференции, пили кофе и бурчали о бессмысленности этого мероприятия. Да и без конференций эта ситуация была знакомой. Для директора и его зама было обыденностью возиться с документами в квартирах друг друга, оставаться на ночевки, потому что лениво ехать к себе, готовить завтрак вдвоем, а потом как ни в чем не бывало приезжать на работу в разное время. Для Арсения это было про рутину. Для Антона — про что-то большее. Тогда, обнимая с каким-то отъявленным отчаянием, он думал о том, что совпадений не бывает. Его спросили: «ты как?», — пришлось ответить: «нормально». Только оба понимали: ненормально. В воздухе витала тяжелая тревога, которая возникала из ниоткуда и шла в никуда. Вдвоем они почти никогда не курили, потому что директору не полагалось, а заму было странно дышать никотиновыми парами рядом. Но тогда Арсений сам предложил выйти на балкон. По дороге он захватил свой остывший кофе, успел написать охраннику, что занесет ключи в ближайшее время, и снял пиджак, выходя в осеннюю ночь на балкон. Курили оба, много молчали, впервые за долгое время купались в недосказанности. Или просто Антону так казалось. — Ты напряженный сегодня, — раздалось еле слышно. — Просто устал с дороги. — Врешь, — Арсений мельком посмотрел на мужчину, сидящего на табуретке, и снова перевел взгляд на синее небо. — Катя мне написала. — Что написала? — стало действительно интересно, какие выводы сделала секретарь после утренней встречи. — Что плохо чувствуешь себя, — он протянул чашку. — Командировка — дерьмо? — Типа того. Спросить напрямую — странно. Не спросить — глупо. Играть в подобные игры с родным человеком — издевательство. Но Антон выбрал для себя ту тактику, которая должна была обезопасить его от лишних болезненных ощущений. Жалко только, что тактика была изначально проигрышная. — Хочешь завтра выходной? — спросили шепотом. — А ты хочешь пренебречь должностными инструкциями? — Не издевайся, — Арсений кинул окурок в пепельницу и подошел ближе. — Тебе нужно отдохнуть. Тем более завтра суббота, а ни один нормальный человек не должен работать в субботу. — И это говоришь мне ты, — не закатить глаза не удалось, — мистер «никаких выходных, пока не рухну где-нибудь на лестнице». Он хмыкнул, облокачиваясь спиной о балконную перегородку и наблюдая, как загорается красный огонек чужой сигареты. — Я планировал оставить офис без начальства на пару дней. — С ума сошел? — Антон аж поперхнулся воздухом. Ему совсем не нравилось, как это все звучало. — Брось, ничего не случится. Все равно на выходных здесь никого не будет кроме бухгалтеров, — мужчина улыбнулся, наклоняясь ближе. — Проекты без нас не рухнут. — Арс, что происходит? — возможно, стоило бы спросить раньше. Общее настроение происходящего вгоняло в большую тревогу. Только по ощущениям в этом состоянии здесь находился лишь один человек. Другой — пожимал плечами, словно не понимая, в чем проблема. — Давай посмотрим что-нибудь? — Арсений взглянул на часы, кивая в сторону двери. — «Шелдона»? «Друзей»? Не знаю, что-то незатейливое. Выпьем, обожремся твоей дурацкой китайской лапшой и в понедельник сделаем вид, что работали все выходные. Антон тяжело вздохнул. Он знал: не отказаться. Но внутри неприятно ныло от осознания: совместные выходные после недель в сумасшедшей работе, когда встречаетесь у кого-то дома просто потому, что созваниваться, чтобы подбить все бумажки, — бессмысленно, не звучат, как нечто обыденное. «Совместные выходные» звучат как причина задавать вопросы о том, что происходит. Но Арсений вел себя так, будто не происходило ничего. — У меня пустой холодильник, пыль повсюду и примерно ноль по шкале чистоты. — Тогда нам надо заехать в круглосуточный строительный, потому что у меня полетел смеситель. — И мастера ты не вызывал? — Антон вздернул бровь, прикидывая, сколько по времени этот несчастный смеситель уже поломан. — Когда, если всю эту неделю я в офисе безвылазно просидел… — он вздохнул, открывая дверь. — Держу в курсе: я ненавижу разбираться в твоих договорах. — По факту они твои, но заполняю их почему-то я, — для демонстративности пришлось цокнуть языком. Да, вышло стервозно. Все, как и планировалось. Оба на это только рассмеялись. — Ничего не знаю, поехали за смесителем. — И лапшой. — И лапшой, да. Когда они выезжали с территории бизнес-центра, Антон думал об одном: за последние годы интуиция его никогда не подводила. Зато подводила тревога. Поэтому теперь, глядя на Арсения, который выворачивал руль, он не хотел гонять одни и те же мысли по кругу. Он хотел, чтобы совпадения все-таки случались.

***

А потом была эта треклятая ночь в квартире у залива. И вроде бы все шло спокойно, нормально: как в старые добрые Росс ссорился с Рейчел, как в давние времена в свету от экрана телевизора сидели две фигуры, потягивая пиво. Говорили о чем-то, смеялись, вторили персонажам, фразы которых знали наизусть. Вроде бы все было, как всегда. Но внутри зрело странное чувство: когда и в животе неприятное ощущение, и все тело натянуто в струну, что выдохнуть не получается, и алкоголь не только не расслабляет, а сеет еще большее беспокойство. Антон пытался себя убедить: это лишние мысли втягивают его в лихорадку. А уставший и воспаленный мозг виноват в домыслах. Нет поводов для волнений — есть только иллюзорные дементоры, заползающие в сердцевину груди и сеющие там тревогу. Потому что Арсений выглядел так, что стоило бы раз сто себя одернуть. Тот вел себя спокойнее прежнего. И пускай эта безмятежность казалась напускной, а пижамная футболка — пиджаком, застегнутым на все пуговицы. Когда Антон ложился спать в гостиной, смотря на световые пятна на потолке, он думал о том, что нутро его крайне редко обманывало. Что-то в происходящем было не так, но что именно — понять он не мог. Потому что не за что было зацепиться, кроме своих нескончаемых мыслей, письма на почте, шепотов в офисе и общего щемящего чувства. А это, по сути, вполне можно объяснить чем-то адекватным. Только чем — он тоже не мог придумать. Поэтому молча лежал, время от времени прикрывая глаза, слушал, как быстро бьется сердце, и не понимал, почему до сих пор не дошел до психотерапевта с такими параноидальными состояниями. Потом стукнул первый час, Морфей забрал в свое царство, и вроде даже получилось отключить голову. Но хлопнула балконная дверь — и паранойя напомнила о том, что она не так беспочвенна. В комнату влетел холодный ветер, и пришлось натянуть плед на нос. Правда, ненадолго, потому что Антон через минуту вынырнул из своего сна, осознавая, что к чему: разлепил веки, взглянул на часы, потом на фигуру на балконе. Плед тут же полетел вниз. По прошествии времени он так и не понял, правильно ли поступил в ту ночь, но что-то тогда потянуло его на этот балкон. Антон зашел тихо, боясь испугать, и остановился у порога, глядя на Арсения, дымящего без продыха. Его лицо больше не выражало никакую безмятежность, а мимика напоминала человека, который во сне мучается от кошмара, но не может его прекратить. С таким напряженным выражением лица и абсолютно потерянным взглядом Арсений смолил сигарету, совсем не замечая, что на балконе стало на одного человека больше. — Арс? — раздалось шепотом. Тот повернулся, тут же нервно поджав губы. — Разбудил? — Я и не спал. Врал, потому что все здесь к этому располагало. — Значит, иди ложись. Время позднее. Я сейчас приду. Он отчеканил безжизненно холодную фразу, сделал шаг в сторону и снова взглянул на темное небо, продолжая бесцельно втягивать дым. Сигарета истлела почти до фильтра. Мужчина этого не замечал — продолжал курить. Но все же вздрогнул, когда пальцы обожгло. Вполне возможно, что обожгло намного раньше: когда антонов взгляд впился ему в спину, испепеляя дрожащее тело. — Все нормально. Не смотри так. Вот, что сказал Арсений, пытаясь разбавить напряженную атмосферу. — Да ни хера же не нормально. Ты куришь черт знает какую посреди ночи, делая вид, что ничего не происходит. Вот, что ответил Антон, разбиваясь о холод северной осени. И в родных глазах замерцала злость. Та самая, что бывает от тяжелой усталости, когда сам от себя никуда не денешься, а существовать со своим отражением в зеркале уже невыносимо. — Потому что ничего не происходит. Ему на это только фыркнули. Антон выцепил сигарету из пачки и закурил. Он дал понять: не уйдет. Курили долго, медленно, словно пытаясь прикинуть для себя, что же теперь из всего этого выйдет. Оба совершили большую ошибку, когда взглянули друг другу в глаза. В тот момент сразу стало понятно, что ничего путного-то и не выйдет. — Врешь. Прямо в глаза врешь, — сигаретный дым как плевок вылетел Арсению в лицо. И тот сдулся: моментально, без попыток обороняться. Потому что не справиться, не выстоять, когда общее нажитое прошлое диктует условия игры: врать бесполезно — раскусят, убегать не выйдет — найдут, замалчивать не получится — раскроют. —Антон, это… — и запнулся, не находя, что сказать. — Если, как всегда, скажешь, что «это сложно», я оставлю тебя одного на балконе и закрою дверь. Бычок полетел с балкона. А ведь пепельница стояла в двух метрах. Арсений не смотрел в глаза — старался сделать вид, что действительно хотел, чтобы его в одиночестве закрыли на балконе. — Я не думал, что тебе уже доложили, — он тяжело вздохнул, облокачиваясь локтями об оконную раму. — Думал, сказать позже. Паранойя, наконец, развеялась, уступая место аргументированному беспокойству. Теперь можно было спросить. Пускай все догадки могли быть не к месту, но кроме них у Антона больше ничего не было. —Позже? — и осталось только пожать плечами. — Когда в офисе уже будут не просто что-то втихую обсуждать, а напрямую вести разговоры, моментально замолкая при виде Антона Андреевича? Идея супер, Арсений. —Да черт возьми, — и тот моментально сократил дистанцию, больше не отводя взгляда. — Пожалуйста, прекрати драму. Все реально не так просто, — послышался нервный вздох. — Ты как себе представляешь этот разговор? Мне нужно было выловить тебя с самолёта, привезти в офис, кинуть документы на стол и сразу обозначить, что, пока я буду разбираться с новым филиалом в другой стране, тебя ждет увлекательный год в директорском кресле? — пришлось прикрыть глаза: становилось тяжело. — Мне хотелось хотя бы на пару дней отсрочить этот разговор. Но тебе же не терпится все и сразу решать. Арсений хотел еще что-то сказать, а потом вдруг решил выдержать паузу. Эта пауза стала для него роковой: ошеломленное лицо напротив все сказало само за себя. Осознание пробило холодом. Так он и остался стоять в оцепенении, смотря на Антона так пристально, как не смотрел никогда. Обоим в секунду стало очевидно, что сейчас произошло. — Так, стоп, — сигарета в пальцах задрожала, а вместе с ней дрогнул и голос. — Что? — следом дрожь пошла и по всему телу. — В смысле в другой стране? Где? — Господи… — резюмировал Арсений, выдергивая несчастную сигарету из чужих рук и бросая ее в пепельницу. Он подошел ближе, кладя руки на плечи Антона и пытаясь привести его в чувства. Тот стоял в странном замутненном состоянии — в такие моменты все начинает восприниматься как будто бы через толщу воды. Стоял, замерев в одной позе: порабощенный то ли внутренним ужасом, то ли резонирующей болью где-то в области сердца. — То есть ты не знал? — «Переназначения», о которых судачит офис, это… — пальцы больше невозможно было согнуть, повести кистью — тем более. — Мое повышение? Не твой перевод в Москву? — Ты реально не знал, — Арсений тяжело вздохнул, качая головой. — Как же все глупо, — он прикрыл лицо руками. — И получилось ещё хуже, чем я себе представлял. Дальше молчали. Антон простоял так долго, почти не моргая. Потом закурил вторую и больше ничего не говорил. Дальше его еще о чем-то спрашивали, о чем-то пытались поговорить, но он уже не слышал: когда бросил окурок, и тот мимо пепельницы полетел прямо в цветы под домом, то сразу пошел в гостиную, сел на диван и долго смотрел в стену в темноте. Что это была за реакция — не знал никто. Может, даже сам Антон. Видимо, так выглядела та самая режущая боль, которую принято представлять, как истерику в конвульсиях. А на деле, она вот — в молчании, и в тяжелой свинцовой тишине с запахом никотина. Арсений вышел к нему не сразу: дал время, чтобы тот пришел в себя. Пришлось включить настольный светильник на кухне: в гостиную еле-еле доходил свет, но и его хватало, чтобы разглядеть сгорбленный силуэт, сидящий на краю дивана, облокотившийся на свои колени и монотонно то сжимающий, то разжимающий кулак. Мужчина открыл шкафчик возле холодильника. Когда-то там хранились запасы, подаренные коллегами на корпоративах. — Хочешь коньяк? Из алкоголя ещё джин есть, — раздалось негромко, — есть виски, но его тут меньше, чем на стакан. — Нет, — Антон еле видно покачал головой. — Размажет. Арсений закрыл дверцу шкафчика, выключил свет и вышел в гостиную, садясь на другой угол дивана. Стену между ними, казалось, можно было потрогать — настолько ощутимо она разделяла диван на две части. Оба долго молчали. И было непонятно, что заключалось в этом молчании: стыд, страх, тревога, беспокойство, волнение, злость, обида. Может быть, весь этот список. А может, простая колючая боль. Такая бывает, когда что-то ломается, и ничего нельзя с этим поделать — остается только наблюдать. — Что-нибудь скажешь? — А что сказать? — Антон прикрыл лицо руками. — Ты не рад повышению? — спросили совсем тихо. Хотелось возмутиться. Но получилось только нервно усмехнуться. «Рад повышению». Сущая издевка. — Издеваешься? — без агрессии, без истерик — сухой вопрос с улыбкой. Вот такая улыбка, когда лицо перекошено от внутренней истерзанности. — Мы с университета говорили об этом. Когда в бизнес шли — тоже. Ты мечтал управлять огромным штатом, быть во главе большой компании. Цель того двадцатилетнего мальчика достигнута. Разве не повод для радости? Они переглянулись. И снова повисло склизкое молчание. По лицу Арсения было видно: он знал, что говорил глупость, и чувствовал, как сильно их затянуло в болото. Происходящее стало похоже на мазут, которым облили все тело, и теперь уже было не отмыться, сколько бы ни тер себя хозяйственным мылом. Но тело — это полбеды. Мазутом облили и сердце. — Нет, Арс, не повод, — Антон снова улыбнулся и пожал плечами. А потом встал, закидывая на плечо полотенце, которое ему заботливо приготовили на утро. Улыбался. В глаза не смотрел, ничего больше не говорил, но улыбался, вставая с дивана и шлепая босыми ногами в сторону ванной. Нужно было ещё прикрутить смеситель. Арсений так и остался сидеть, прибитый к подлокотнику. — И это все? — сказал он совсем неслышно. Никто бы из сотрудников не поверил, если бы им рассказали, что их директор мог быть таким: загнанным, беспокойным, похожим на один сплошной комок нервов. Он всегда излучал бескомпромиссную уверенность и даже в период, когда компания чуть не вышла на грань банкротства, выглядел, как непотопляемый корабль в шторм. Теперь же он выглядел, как шлюпка, дрейфующая на цунами: потерянная и медленно теряющая надежду на спасение. — Все, — Антон пожал плечами. — Я рад за тебя. В понедельник попроси своего секретаря подготовить все бумаги. Я подпишу, что надо. Больше всего пугала эта смена настроения. Потому что Арсений знал, что не бывает ничего хуже холодного смирения. За ним всегда скрывается безумная боль, которая рано или поздно выплескивается с новой силой. Он смотрел на эту искривленную улыбку, видя, насколько нелепо она выглядела на фоне пустого взгляда, и думая о том, что нет ничего страшнее, когда вместо истерики наступает пустота. Потому что в пустоте нет ни слез, ни криков, нет потенций к скандалам и конфликтам, нет желания выяснять отношения — там только атрофированность эмоций. Так психика защищается, ведь, если она ослабит защитные механизмы и выпустит все эмоции, маленькое человеческое сердце просто не справится. — Это не требует такой срочности. У нас есть почти два месяца на всю волокиту с документами, — вдруг протараторил Арсений. — Ладно, — раздалось эхом. — Ладно? Ему не ответили. И тогда что-то потянуло на отчаянный поступок. — Шаст? — мужчина коснулся его запястья, пытаясь остановить. — Ладно? Действительно? Но тот только хмуро улыбнулся, всматриваясь своим безжизненным взглядом в родные глаза и делая шаг в сторону. Пришлось отпустить. Следом — хлопнула дверь в ванную. Там собирались прикручивать смеситель. С утра Антон уехал, не попрощавшись, и это ознаменовало начало большого конца.