Будет больно

часть разломанной души

часть умершей доброй лжи

оставь меня, я больше не смогу

держать это в себе

оставь меня, не бойся слёз

ведь кроме нас всё не всерьёз

оставь меня, я больше не смогу

держать это в себе

(ssshhhiiittt! — держать это в себе)

***

Месяц в молчании — это тяжело.  Месяц, наполненный тревожным напряжением, — невыносимо. Часы пробили восемь вечера. Офис к этому моменту почти полностью опустел. Кажется, и сотрудники чувствовали себя не в своей тарелке, глядя на начальников. Никто не мог объяснить, что произошло за последнее время, но все чувствовали: что-то не так. Несмотря на то, что Антон Андреевич для всех вел себя так, будто все было нормально: так же уверенно держался, злился на недоработки, пил по три кружки кофе за утро, перемену в нем сложно было не заметить. Сотрудники списывали некоторую нервозность и молчаливость на завал по документам. Администраторы, которые уходили позже всех, каждый раз тихо вздыхали, когда проходили мимо знакомого кабинета: там снова сидела сгорбленная фигура в окружении бумажек. Потом курили у выхода из бизнес-центра и между собой переговаривались, шепча: «большие должности — большие заботы». Конечно, все можно было списать на чрезмерное количество работы. По крайней мере, Антон делал все для того, чтобы его коллеги думали именно так. Не говорить же им правду. Хотя никто здесь толком не знал, что это такое: «правда». Было понятно одно: что-то сломалось, а о большем задумываться не хотелось. Но время шло, и в ногу с ним шла судьба, которая расставляла свои запятые вместо точек. Нервы натягивались, как нити, стремясь к тому, чтобы разорваться напрочь, долго подавляемые эмоции стремились выплеснуться с неадекватной силой, а хроническая усталость как бы напоминала, что до срыва оставалось совсем чуть-чуть. Вот в таком состоянии Антон стоял в своем кабинете, облокотившись о стол, и пытался слушать Арсения, который в очередной раз заводил свою шарманку о том, что все улажено перед отъездом. С каждым днем это раздражало только сильнее. Всем было очевидно, что человек, проработавший гору лет на должности зама, уж как-нибудь справится с должностью директора. Но Арсений сосредоточил все свое внимание на вопросе передачи полномочий и вгрызся в него отчаянно. Казалось, что он сознательно волновался о темах, которые не требовали столько вовлечения, лишь бы не касаться гораздо более важных проблем. Например, сумасшедшего напряжения, которое висело в воздухе уже месяц как. Сотрудники тоже его ощущали: когда дверь кабинета закрывалась за директором и его замом, в офисе повисала странная тишина. С начальниками у всех были хорошие, пусть и формальные, отношения, и не было ни одной причины для того, чтобы избегать с ними какой-либо коммуникации, но, когда Арсений и Антон случайно оказывались вдвоем на кухне или балконе — их обязательно оставляли наедине. А они даже не замечали этого. Возможно, потому что этот месяц они не замечали друг друга. Десяток лет дружбы был поставлен на паузу, очертив границу «до» и «после», но не рассказав, что должно быть посередине. Говорят, что между старым и новым всегда пролегает кризис настоящего. И если он уже настигает, то отрицать его бесполезно. Потому что подавляй не подавляй эмоции, а наружу они все равно выплеснутся: стоит только ситуации дойти до конечной точки. — Я вчера планерку проводил, делегировал обязанности отделу. Так что у тебя будут люди, которые нужны для нормальной работы: начиная от моих менеджеров и заканчивая Катей, которая быстро введет тебя в курс дела, и… — этот монолог резко сбили. — И прекрасно. Спасибо, — Антон снял очки и отвернулся, потирая тяжелые веки. — Только тот, кто мне действительно нужен, улетает в чертов Китай. Примерно такой конечной точки. Арсений оторопел, как будто бы переключая внутренний тумблер. Даже расстегнул директорский пиджак. Офис пустовал — оба это знали, но до победного не меняли свою линию общения коллеги с коллегой. А потом прозвучала всего одна фраза, и пришлось вспомнить, что помимо должностей есть еще что-то. Даже если теперь это «что-то» казалось поломанным. — Антон, — послышались шаги — к нему подошли ближе. — Это как-то… — Арсений встал напротив, вглядываясь в глаза, — обезоруживающе, не находишь? Я знаю, сложно, но… — и снова фразу оборвали посередине. — Без но, Арс, — взгляд уткнулся в серый ковролин. — Просто пиздецки сложно. Все же пиджаки начальников тоже имеют свойство трескаться, выпуская наружу человека. Наверное, поэтому вместо директора к двери подошел Арсений, вместо него он выглянул в коридор, проверяя, все ли ушли, и именно он погасил везде свет. Вернувшись в кабинет, он встал рядом уже не со своим замом, а со своим близким человеком, в глазах которого видел достаточно, чтобы даже не возникло мысли просто уйти. Они молчали, слушая тихий гул машин из приоткрытого окна. Разгорался вечер: весь город стоял в пробках, все ехали домой, мечтая успеть доползти до квартиры до начала ливня. К слову, сегодня обещали ливень. — В чем дело? — вдруг спросили совсем серьезно. Видимо, зажегся зеленый свет, потому что с улицы донесся резкий шум от моторов — машины поехали. — Я уже объяснил. Арсений сделал ровно два шага: один — от стола, второй — прямо к Антону. Так и остановился напротив него, сокращая расстояние до непозволительного. Тот стоял, не шелохнувшись: смотрел в сторону, руками крепко держался за край стола и игнорировал силуэт, маячащий перед глазами. — Посмотри на меня, — тяжелая рука водрузилась на его плечо. — В чем дело, Шаст? — и плечо нервно сжали. В ответ не раздалось ни звука. И никто, конечно, глаз не поднял. Пальцы нервно перебирали ткань хлопковой рубашки: из ниоткуда в этом кабинете появилось волнение. — Мне тоже непросто. Оставлять родной город непросто, родителей, друзей, офис… — послышался тяжелый вздох, — тебя, в конце концов. Но я ведь улетаю не на Сатурн, да и мой контракт — это всего год с лишним. Продлят ли его еще — большой вопрос. Может, к тому времени филиал уже встанет на ноги, и моя помощь там будет не нужна. Чувствовался тремор чужого тела: недосып, усталость и вечная напряженка из любого человека сделали бы комок нервов. Вот и сейчас Антон выглядел так, словно любая фраза могла вызвать в нем аномальную катастрофу. — Все не так критично, а по твоей реакции складывается ощущение, что мы с тобой в этой точке готовимся потеряться навсегда, — Арсений сделал еще один шаг, теперь касаясь носками своих туфель чужих лоферов. — Мы же уже были в таких обстоятельствах. Жили после выпуска из универа в разных городах и жили. Справились как-то, — с каждой фразой голос становился тише. — Я, правда, пытаюсь понять уже долгое время, что происходит, но так и не нахожу ответа, почему ты так не хочешь, чтобы я уезжал. Здесь же раздался сдавленный выдох: попадание в точку. Ни разу за этот месяц не возникало даже мимолетного обсуждения этой темы. После той скомканной ночевки нормальных разговоров не было в принципе. Но Арсений все равно попадал: то ли считывал чужие эмоции, то ли просто досконально знал этого человека. — Я никогда не говорил подобного. Это было бы ужасно эгоистично, — раздалось эхом. — Ты знаешь, как я горжусь тобой и насколько верю в то, что у тебя все получится в Китае. Глаза все так же смотрели в пол. Голос все так же было почти не слышно. Происходящее все так же напоминало безумие. — Переформулирую, — Арсений глубоко вздохнул, перекладывая руку на чужое предплечье и крепко его сжимая. — Объясни мне, что с тобой творится. И это не просьба, Шаст, — он специально наклонил голову, чтобы поймать взгляд. — Чем больше тебя ломает, тем тяжелее становится мне самому и тем чаще я сомневаюсь, правильно ли я вообще сделал, что согласился на этот контракт. И наконец, Антон посмотрел в родное лицо. Это мимолетное движение невозможно было уловить, но оба на секунду отклонились друг от друга: слишком большая концентрация боли была в этом кабинете. Антон смотрел. Он больше ничего не говорил: смотрел долго, пронзительно, бегая глазами из стороны в сторону. Слишком много тревоги. Слишком много странной горечи. Да и всего остального для маленького человеческого сердца здесь было слишком много. — Я сломаю все, если скажу. Понимаешь? — проговорил он быстро, шепотом. — Не понимаю. Так и стояли, тупо глядя друг на друга и не находя, что добавить. Арсений чувствовал перемену настроения — тут же завел руку за чужую спину, робко проходя ладонью по позвоночнику, обтянутому рубашкой. На это касание реакции не последовало. Еще никогда между ними не было столько скованности. Антон прикрыл лицо руками, раздумывая о чем-то. Затем запустил пальцы в свои волосы и долго потягивал пряди, собираясь с мыслями. Почти так же он выглядел перед защитой диплома. Только там было волнение, а здесь — скорее отчаяние. — Ты — причина, Арс, — он безысходно развел руками, утыкаясь макушкой Арсению в грудь. — Ситуация выходит идиотская. Мозгом я понимаю, что должен отпустить, что так будет правильно, что тебе открывается прекрасное будущее, и мешать ему — глупо. А сердце вообще ничего не слышит, — оба знали: такая дрожь в голосе последний раз звучала лет пять назад во время телефонного разговора, когда Антон, еще не придя в себя, рассказывал, как только что чуть не врезался в другую машину по дороге из Москвы. — Оно слишком тобой дорожит. Арсений нервно сглотнул, чувствуя, как комок в горле стал разрастаться, и мягко коснулся чужих коротких прядей. Это все было похоже на странное объятие: отъявленное, отчаянное, последнее. — Но ты ведь знаешь, что и я тобой ужасно дорожу… – то ли вопрос, то ли констатация факта. И на этом моменте должно было произойти что-то правильное. Сейчас должны были закончиться любые недомолвки, должно было пасть нескончаемое напряжение, и должен был начаться разговор по душам. Ведь проходили уже, переживали бури, справлялись. Но Антон поднял глаза и вместо того, чтобы предложить поговорить, сказал: — Это — другое, это — не в том смысле, — и грустно усмехнулся. А Арсений так и застыл, смотря на него и не двигаясь. Шаг назад он не сделал, хотя все его существо сейчас потребовало дистанции. Но было видно: оцепенение не позволяло даже вдохнуть полной грудью. Рука так и застыла на спине, вторая — повисла в воздухе, стоило ей оторваться от чужой макушки. Тишина стала оглушительной. — Я правильно понял? — Арсений сам не заметил, как не с первого раза выговорил буквы «п». Заикание вышло случайным: настолько сильно его ошпарило одной неловко брошенной фразой. — Ты мне скажи. Может, ещё получится замять. В этой безысходной усмешке плескалась вина, страх, снова вина и снова страх. А вкупе эти две эмоции давали холодное смирение. Finita la commedia. Сложно было разобрать, о чем сейчас думал Арсений. Антон же думал о том, что только что подвел черту под десятком лет дружбы, как в третьем классе черточку при умножении в столбик. У него никогда не получалось умножать в столбик большие числа. На этого мальчика, не умеющего складывать числа, смотрели очень долго, нервно кусая губы. Смотрели и ничего не говорили, постоянно поглядывая на свою руку на чужой спине — пальцы дрогнули. Потом еще раз. И снова. — Взгляд у тебя — мрак, — резюмировал Арсений, наконец, отмирая. — Замять будет… как бы помягче… — и грустно усмехнулся, — сложновато. — Что в нем такого, что мы не можем просто сделать вид, что никто ничего дурацкого не говорил? Может быть, в другой ситуации еще можно было все свести в неловкую шутку, но здесь этот вариант не рассматривался: глаза все выдавали. Наверное, Антон сейчас выглядел, как побитая собака: он принял поражение еще до начала поединка. Все-таки это одновременно завораживающее и страшное зрелище, когда человек становится олицетворением фразы «нечего терять». В самом деле — легкость бытия. И груз с плеч падает, и тайна перестает быть тайной, и безысходность подводит черту долгим переживаниям. Остается сухое смирение, лишенное каких-либо надежд. А, когда теряется надежда — глаза меркнут. — Что-то терпкое. Как объяснить — черт знает, — Арсений медленно убрал руку, давая обоим воздуха. — У меня так дядя смотрел на свой горящий дом. Наверное, никогда не забуду этот взгляд, — а в голове снова всплывали картинки. — Он строил его всю молодость, а в одну ночь тот просто сгорел. И тушить было бесполезно: слишком большой очаг возгорания. Так он и стоял у дороги, смотрел, как все поэтапно разрушалось и становилось воспоминанием, — послышался тяжелый вздох. — Не понимаю, как не замечал раньше. На это сложно было что-то сказать. На последнюю фразу — особенно. Поэтому Антон не разменивался выражениями, а скованно спросил: — Дядя потом тяжело переживал? — Через год ушел с головой в ремонт квартиры. Говорил, что, типа, так легче не думать. Но свой дом — это ведь другое. Тут как не думать, — и в секунду стало очень тихо. — Я ездил туда мелким. Это была, знаешь, прямо лачуга охотника, — он снова нервно вздохнул. — Для дяди она была огромной частью жизни, хотя его жена не особо ее любила. Ну, рыбалка, лес, пиво, охота — вот это все ей не нравилось. А он срывался при первой возможности, был как-то болезненно привязан к этому дому. Арсений закончил фразу и тут же взглянул на Антона. Они переглянулись, непроизвольно застывая в одном положении. Оба почувствовали: кольнуло. И сами не поняли, что произошло, но почему-то вновь стало не по себе. Хотя кому тут вообще было «по себе». — Мы сейчас думаем об одном и том же? — раздалось шепотом. — Я — все ещё о твоём этом взгляде. — А я о лачуге охотника. — Понимаешь дядю? Антон ответил не сразу, уводя взгляд, лишь бы никто не заметил выражение лица: на нем уже был написан ответ. В этом простом вопросе заключался совсем другой вопрос, чуть более сложный. И сердце неприятно ныло именно потому, что Арсений знал, что имел в виду. Это была не оговорка и не оплошность. Он спросил: «чувствуешь то же?». И пришлось ответить: — Да, Арс. Все неразрешенное напряжение, непроговоренные эмоции, непрожитые чувства упали на них, как лавина с горы. Больше ничего не осталось — только кашлять снегом, пытаясь выбраться из трехметрового слоя сугробов. Арсений вернул руку на чужое плечо, крепко его сжав. В этой лавине выжить в одиночку точно бы не получилось. Антон чувствовал: пальцы на его плече подрагивали. И инстинктивно их хотелось накрыть своей ладонью, чтобы успокоить тремор. Раньше так было можно. Раньше это работало. А теперь все упиралось в контекст. Поэтому это мимолетное желание пришлось моментально пресечь. — Но это ничего не меняет, ладно? Не стой с загруженным лицом, — вдруг мужчина оживился, пытаясь приободрить то ли Арсения, то ли себя, то ли обоих. — Просто такое бывает: переклинит какая-то хрень, потом проходит время, и наваждение развеивается, — он хмыкнул, как бы подводя итог: «сказанное минутами ранее — глупость». — Все будет нормально. Только ему на это вместо одобрения покачали головой. Таким старомодным способом из-под лавины спастись уже не представлялось возможным. Потому что было очевидно: не будет нормально, а обесценивание никуда не выведет. — Сколько так? — вдруг встревоженно спросил Арсений. — Чего? — Сколько уже «клинит»? — и повторил с таким же напором. Он наклонился вперед, впиваясь взглядом в чужое лицо. Смотрел пристально, как на допросе, изучая каждую маленькую морщинку, каждую родинку, каждый волосок в бровях. Соврать бы не получилось: детектив взял лупу и рисковал увидеть даже мимолетные попытки во вранье. Лупой здесь стало пронзительное желание понять. — Не думаю, что ты на самом деле хочешь знать ответ на этот вопрос. — Больше года? — Арсений начала бодро, с запала. — Двух? — но чем больше он предполагал — тем быстрее запал развеивался. — Я боюсь предполагать дальше. И лупа детектива пошла трещинами. — Давай обозначим: несколько лет, — прошептал Антон, ловя себя на мысли, что попал в ловушку. — Пойдет? — Нет, — он наклонился, вглядываясь в глаза. — Как давно? Мужчина до последнего сохранял самообладание, но по нему было видно, что он был в шаге от того, чтобы сорваться. Вены на шее взбухли, пальцы на плече дрожали нездорово, а нога бесконтрольно дергалась. Еще немного, и носок туфли рискнул наступить на чужие лоферы. Но он держался, пытаясь не выдавать вороха эмоций, который сейчас его захлестывал. — Достаточно, — уже и голоса толком не осталась — только тихая дрожь звуковых волн. — Понял, когда мы в Москву поехали второй офис открывать. СМИ, репортеры, люди какие-то стоят, фонари светят, а ты красную ленту перед дверями перерезаешь. Незабываемо, — Антон коротко улыбнулся, чувствуя, что надо бы себя остановить, пока не наговорил лишнего. —  А в целом как давно — вопрос хороший. Прям хоть психотерапевту в ладошках неси. Пять лет назад. Это было чертовых пять лет назад. Вот такая строчка сейчас бежала по лбу Арсения. Внутри у него сходила личная лавина: слишком много разношерстных эмоций одолевало в секунду. Он не нашел, что сказать — молча отодвинулся, облокотился о стол и застыл в точно такой же позе. Два черных силуэта стояли в темном кабинете, смотря в стену. Почти картина постмодернистов. — И ты хренову тучу времени сейчас назвал «наваждением». Я все правильно услышал? — ему неловко кивнули, шепча: «получается, что так». — Пиздец. Да, все-таки в русском языке есть одно незаменимое слово, которое лучше всего подходит для безумных ситуаций. «Пиздец». Емко и четко. И неважно: нужно в этот момент радоваться, плакать или злиться, — глобальное «пиздец» вмещает в себя все эмоции сразу. — Давай прекратим этот разговор, — Антон закрыл лицо руками, больше не выдерживая. — Пожалуйста. Они простояли так какое-то время, а потом Арсений достал из кармана пиджака пачку сигарет и пошел на балкон. Пачку оставил на столе. Это означало одно: молчаливое приглашение. В тот вечер они не сказали больше ни слова: долго курили, глядя на проезжающие по дороге машины, стряхивали пепел, снова смотрели на машины. Слушали город. В какой-то момент оба облокотились на оконную раму и с одинаковой отрешенностью стали разглядывать блики от фонарей. На секунду показалось, что судьба поставит здесь многоточие, а не свою чертову запятую или точку. Но локти случайно соприкоснулись, и Антон молча сделал шаг назад, вытягивая из кармана ключи от кабинета и оставляя их на столике. Все-таки, точка. Никто даже не попрощался. Арсений остался стоять на балконе в полной тишине. Ему казалось, что даже гул машин утих. Он курил какую-то там по счету и потирал глаза: те слезились. И он совсем не мог понять, какого черта у него слезились глаза от сигаретного дыма. Они вроде бы должны были привыкнуть за годы бессердечной травли организма. Сигарету на половине пришлось выкинуть в пепельницу. А глаза все так же слезились. Тогда Арсений вернулся в кабинет и открыл ящик стола в поисках капель. Капли он нашел, но себя — нет. Скорее, в этом кабинете он себя вовсе потерял. И теперь, усаживаясь в чужое кресло и облокачиваясь лицом о свои ладони, этот серьезный директорский пиджак окончательно разрывался по швам. Ему вдруг показалось, что капли тут не помогут. Может, потому что помогать было не от чего. Здесь все пахло Антоном, все принадлежало ему, и все было им. Только директорский пиджак был инородным элементом. Мужчина сидел в темном кабинете, обняв себя широкими рукавами, и думал, что глазам, которые и без того слезятся, капли от сухости точно не помогут. Арсений в ту ночь пережил личную Трою. А утром, уходя из офиса, вдруг осознал, что забыл свой пиджак в чужом кресле.