Будет больно

это я, пойман в твою сеть

подойди ко мне поближе

умереть, дай мне умереть

дай мне выжить, дай мне выжить

это я, слышишь, это я

видишь, это всё, что от меня осталось

это я не успел понять

к сердцу привязать, чтоб не отвязался

(сергей лазарев – это я)

***

Кажется, что четыре месяца — это не так много. Может, даже недостаточно, чтобы сойти с ума. Но в офисе к концу декабря стала ходить мысль о том, что четырех месяцев было вполне достаточно, чтобы Антон Андреевич потерял последние крупицы рассудка. На него к концу квартала свалилось все, что могло свалиться: внезапные болезни, отпуска и декреты главных финансистов компании, перевод лучшего администратора в Москву, безумные командировки, в которых приходилось договариваться о безумных вещах, а вишенкой на торте стали проблемные отчетности. И если всю осень он потратил на то, чтобы зайти на новую должность, адаптироваться и приспособиться к новому темпу работы, где больше нет возможности разделить ответственность: теперь приходилось все тащить на своих плечах, то зимой пришлось постигать новые грани своего терпения. Потому что с каждой неделей проблем становилось только больше и больше, решались они медленно, а сотрудники не особо спешили разгребать накопленный за год багаж нерешенных вопросов. Без замдиректора жить было сложно. Однако Антон Андреевич избегал любых разговоров о поисках нового сотрудника. При всей запаре он ни разу не обратился к отделу кадров, чтобы те нашли ему адекватного помощника. Так и сидел в своем кабинете «зама», пару раз в неделю заходя в кабинет по соседству, чтобы полить фикус. Сотрудники в офисе не могли понять, почему с отъездом директора все продолжили делать вид, будто ничего не произошло: почему никто не поменял табличку на своем кабинете, не говоря уже о переезде в другой, где на двери не было приставки «зам», почему Антон Андреевич целенаправленно вел себя так, будто его только временно назначили «исполняющим обязанности», и почему все закрыли глаза на утроившиеся трудности. Было сложно. Без Арсения Сергеевича все расклеивалось, хотя компания функционировала так же, как и всегда. Местами показатели даже улучшились. Но общий антураж и фон в офисе сильно изменились. Появилась какая-то апатия, пропал тот запал, с которым работали отделы. Все пришло к тому, что к Новому году ни у кого из сотрудников не было ни настроения, ни желания что-то праздновать. Всем хотелось закрыть отчетности, дождаться тринадцатой зарплаты и на две недели забыть о существовании проблем. Антон и сам прекрасно видел, что происходило, выслушивал Катю, которая, будучи в прошлом секретарем Арсения, давала дельные советы, и разговаривал с коллегами, не игнорируя их состояние. Только изменить он ничего не мог, сколько бы ни пытался. Потому что эту «атмосферу» в офисе делал один конкретный человек. И это точно был не Антон. В особо отчаянные вечера он сидел на диване в директорском кабинете и долго смотрел в экран телефона, думая, нажать «вызов» или не нажать. Так и не нажимал. Кто бы мог подумать: дружба длиною в десятилетие с лишним встала на паузу из-за дурацких обстоятельств, наполненных недоговоренностями. Арсению очень хотелось позвонить. Даже не столько для того, чтобы обсудить, что делать с проблемами к концу года, а чтобы просто поговорить. За последние месяцы стало очевидно одно: в тот день, когда самолет взлетел в сторону Китая, на уставшего человека в пиджаке опустилось большое одиночество. Еще никогда Антону не было так тяжело. И дело было даже не в том, что на него навалилось много работы, а в том, что он больше не мог набрать знакомый номер, и на теплое: «привет, чего такое?», — ответить: «мне тяжело, Арс». Теоретически ему ничего не мешало нажать на кнопку вызова, но внутри возникли тяжелые барьеры, которые было не сломать даже кувалдой. Они созванивались крайне редко, и только по работе: Арсений все еще имел непосредственное отношение к компании. Даже несмотря на то, что он сидел в Пекине, он продолжал каждый понедельник подключаться в зуме к общей планерке и пытался участвовать в жизни офиса. Хотя никто ему за это дополнительно не платил. Антон всегда чувствовал на себе внимательный взгляд во время планерок, но делал вид, что ничего не происходило. Сотрудники не замечали — он старался тоже. Только оба тяжело улыбались, когда все расходились, и еще полчаса говорили о рабочих моментах, пытаясь замять неловкость. Странно было общаться так отстраненно с тем, кто еще полгода назад приезжал с супом и апельсинами, потому что «с температурой никто на работу не пойдет». А теперь Антон даже не знал, как Арсений устроился в Китае. Катя передавала ему какую-то информацию, но это было каплей в море. Неудивительно, что Антон фактически последним узнал, что на пару недель все в очередной раз изменится. Кто-то из коллег спросил, соберутся ли все в офисе на праздниках «по случаю», а на вопрос «что за случай?», (зам)директору предложили посмотреть корпоративную почту. Так он выяснил, что Арсения Сергеевича стоит ждать на Новый год. И бонусом выяснил, что стоило бы проверить свой организм на предмет проблем со здоровьем: сердце закололо. Потом были долгие дни сумасшедшей работы в попытках успеть закрыть дела до конца года. Но внимание рассеивалось еще сильнее, чем раньше, сил ни на что не хватало, а ночевки в офисе стали обыденностью. Когда усталость переросла в отчаяние, а сотрудники понимающе стали обходить Антона Андреевича стороной, Катя перед выходными зашла к нему в кабинет с чашкой кофе и несколькими папками. — Мы не справимся, — вот и все, что она сказала. — Не предлагай мне то, что ты собираешься предложить. Секретарь тяжело вздохнула и кинула папки на стол, указывая на то, что ни в одной из них данные не сходятся. — Позвоните ему, Антон Андреевич, — она спустила очки на нос, смотря (зам)директору прямо в глаза. — Уж не знаю, в чем дело, но, пожалуйста, поговорите с Арсением Сергеевичем. Иначе Вы просто не закроете годовые отчетности вовремя. — Закрою, — хмуро пробурчали в ответ. — Без бухгалтеров и отдела документооборота? Сомневаюсь, — девушка ткнула пальцем на календарь. — В тридцатых числах Вы никого в офис вытащить не сможете. Если не закончить с отчетами на этой неделе, будут большие проблемы, — Катя наклонилась еще ближе. — И Вы это знаете. Послышался стук каблуков: она пошла к двери. Казалось, что здесь и закончится этот чудесный диалог, ведущий в очередной экзистенциальный кризис. Но секретарь остановилась прямо на выходе и повернулась к Антону, который теперь залипал в одну точку. Ему сейчас определенно было не по себе, потому что он знал: Катя права. — Boeing 737–800, в аэропорту сядет завтра вечером в половину шестого. Дополнительную информацию пришлю, если это будет нужно, — и снова тяжело вздохнула. — Напишете. И не успела она выйти из кабинета, как тихий голос ее окликнул. — Присылай, — одно слово, а прозвучало оно, как выстрел в голову. — Можно в ближайшее время. Следующим утром Антон в офис не приехал. В аэропорт он тоже ехать не решился. Но на одно сообщение смелости хватило. Арсений ответил почти сразу, даже не иронизируя на тему того, что в их переписке не осталось ничего, кроме жестких формальностей и сухих фраз о работе. от: арс время отправки: 20:30 статус: прочитано «Да, у меня есть эти документы. Но в электронном виде только на домашнем компьютере».

от: вы

время отправки: 20:32

статус: отправлено

«Я могу приехать завтра?»

от: арс время отправки: 20:36 статус: прочитано «Приезжай» И это «приезжай» заставило Антона еще раз пережить легкое сердечное покалывание. Он знал: не закончится все это ничем хорошим. Он знал: как только перешагнет порог чужой квартиры, уже не сможет делать вид, что все путем. Он знал, но сознательно выбирал даже не заводить разговор о том, чтобы встретиться в офисе. Поэтому, когда на следующий день, ближе к ночи, он заходил в знакомую парадную, мозг кричал о том, что нужно позвонить и сказать: «давай встретимся в понедельник в офисе». Но сердце уже ничего не слышало — оно заставляло ноги идти по лестнице вверх. Один стук в дверь. Второй. И вот уже с той стороны послышались шаги. Арсений облокотился о стену, устало толкая дверь. — Привет, — тихо проговорили с лестничной клетки. — Привет, — тихо ответили из квартиры. — Я — идиот. Да, вот так и начинаются все разговоры о работе. Именно так и никак иначе. На эту фразу Антону только ухмыльнулись: он и сам не понял, почему не выдержал даже минуты мнимого спокойствия. Возможно, потому что стоило ему увидеть знакомые глаза — тут же накрыло с новой силой. — Славно, что ты дошел до этой мысли самостоятельно, — Арсений так и стоял, прислонившись головой к стене, и, собрав руки на талии, внимательно рассматривал своего гостя. — Я хотел поговорить, — а гость устало вздохнул. Мужчина взглянул сначала на папку в его руках, следом — на это загруженное лицо в дверях и снова на папку. — Судя по отчётностям, о делах компании? — Да, но не только, — Антон пожал плечами. — Об остальном — тоже, — добавил чуть тише. — Проходи. За ним захлопнулась дверь, а вместе с ней — схлопнулись и последние капли трезвости. Они шли на кухню, Арсений доставал уже начатую бутылку вина. В гостиной стоял неразобранный чемодан. Папка, упавшая на журнальный столик, казалась издевкой: в этой квартире ничего не располагало к разговору о работе. Но Антон смотрел так отрешенно, что ему молчаливо всучили стакан с бордовым содержимым, так же молчаливо протянули ноутбук с открытыми таблицами и принялись вычитывать те самые отчеты. Что-то поменялось за эти несколько месяцев, но не изменилась сама суть: они все так же были друг у друга. Пускай теперь такие далекие, но все еще родные люди. По Арсению было видно: он пережил все, что мучило. И теперь источал то спокойствие, до которого Антону было еще идти, как пешком до Пекина. Но, когда его ладони начинали трястись, стоило очередным расчетам не сойтись, теплые пальцы незатейливо сжимали кисть. Суть и правда не изменилась. Директор оставался директором: сосредоточенно смотрел в экран ноутбука, что-то считал, делал пометки, не отвлекаясь на секунду. Он продолжал выписывать себе на бумагу те графы, которые не сходились, каждые десять минут возвращая свою руку на чужое запястье, как бы проверяя, пациент больше жив или уже скорее мертв. Пациент дергался постоянно, чувствуя эти касания, но пытался не заострять внимание на происходящем. Пытался, пока отчетности не стали сходиться, стрелки часов не перевалили за полночь, и не оказалось, что работой больше прикрываться не получится. И ничего не оставалось, кроме как, наконец, взглянуть друг другу в глаза. А это оказалось еще той задачкой со звездочкой.

***

Оба пришли в себя глубокой ночью, когда на телевизоре серия за серией переключался какой-то сериал, весь свет, кроме торшера, давно погас, а с улицы уже даже не доносился шум машин. Антону потребовалось несколько минут, чтобы осознать, где он находится и прийти к выводу, что они уснули. Просто уснули, обложившись документами. Но это было полбеды. Арсений мирно дремал, укрывшись пледом и облокотившись на плечо своего зама. Выходила странная ситуация. Несколько часов назад они сидели у компьютера, пытаясь свести данные в экселевских таблицах, а теперь лежали на одном диване, деля плед на двоих. Наверное, сейчас нужно было подорваться, сделать вид, что ничего не случилось, и поехать домой. Все-таки неприлично оставаться на ночь без спроса. Внутри что-то клокотало — Антон несколько раз зажмуривался, надеясь, что, когда он в следующий раз откроет глаза, все происходящее окажется выдумкой его уставшего мозга. Но нет, каждый раз, когда он открывал глаза, его рука все так же приобнимала Арсения, а тот все так же жался к его шее. Нужно было встать, объясниться в смс-ке и уехать. Нужно было. Только это оказалось непросто, потому что хотелось хвататься за иллюзорные минуты покоя. Хотелось смотреть на эти длинные ресницы, подрагивающие во сне. И слушать тихое сопение — тоже. А еще хотелось на минуту представить, что это все взаправду, а не случайность в списке случайностей. Антон быстро вспомнил, как они оказались на диване: вспомнил, что оба закончили заполнять отчетности ночью и сели смотреть рандомный сериал, чтобы добить бутылку вина. Еще он вспомнил, что они сидели рядом, о чем-то тихо переговариваясь. Вспомнил, что облокотился о подушку, рассчитывая пару минут полежать и поехать — в сон клонило из-за хронического недосыпа и постоянного стресса. Но в этой логической последовательности не было места сцене, где они засыпают вместе на и без того узком диване, где даже одному не поместиться. Когда пробежала шальная мысль, что оба изначально уснули по разные его стороны, но в итоге оказались сплетены, уехать потребовалось срочно. Но стоило Антону потянуться к телефону, взглянуть на время и зайти в приложение для заказа такси, как Арсений дернулся, зевая. В голове происходил кавардак, и заметить, что мужчина проснулся, было невозможно: одолевал ворох мыслей. Только вот не заметить чужую руку на своей щеке уже было проблематично. Телефон так и завис в ладони. Антон завис тоже. А на него взглянули сонно, но так спокойно, что не получилось даже возмутиться. —У тебя тут ресничка, — раздалось шепотом. И Арсений совершенно незатейливо смахнул ее, укладываясь обратно. Как будто бы не было в этом действии ничего такого. Может быть раньше такая ситуация не вызвала бы вопросов, но теперь все обрастало специфическим контекстом, который заставлял задавать эти самые вопросы. Что-то внутри требовало еще минуту полежать вот так: чувствуя чужое дыхание и сердцебиение, робко обнимая и поправляя съезжающий плед. Мозг напоминал сердцу: «очнись», — но сердце уже ничего не слышало. В этой схватке мозг проигрывал, но давал последний импульс, умоляя своего обладателя сделать хотя бы попытку в очерчивание границ. — Арс, не давай мне надежду. Фраза прозвучала настолько тихо, что Антон на секунду подумал о том, что было бы славно, если бы ее никто не услышал. Но ее услышали. Чужая ладонь все так же лежала где-то на шее, поглаживая большим пальцем выступающие мышцы. Арсений смотрел своими большими глазами все так же, откуда-то снизу, и еле видимо улыбался. За эту улыбку многое можно было отдать. Что происходило в этой гостиной — никто не знал: почему после нескольких месяцев молчания они оказывались в подобной ситуации, почему ничего не обсудили и почему от каждого проявления тепла становилось только больнее. Нужно было уехать. Прямо сейчас. Но вместо этого Антон прикрыл глаза, подставляясь под мягкие касания. Возможно, где-то в этой точке все и пошло по наклонной. — Выдохни, — послышалось совсем тихо. — Ничего критичного ведь не происходит. — Ты не знаешь, что делаешь. И все так же, шепотом, пытаясь отстоять последние границы. Мозг заходился в безумии. А сердце? Оно давно стояло у руля корабля. — Знаю, — Арсений подтянул плед, укрывая обоих, и устроил руку Антона у себя на талии. — Обнимешь? Нужно было отказать: подняться с чертового дивана, развеять наваждение. В итоге получилось только отложить телефон на журнальный столик, открыть глаза, чтобы оценить степень безумия, и поддаться всему происходящему. Конечно, он обнял бы. Потому что просто не мог не. — Обниму, — Антон спустился на подушки, позволяя мужчине устроиться поудобнее. — Я все равно не смогу отказать тебе, хотя стоило бы. Бесполезно пробовать — все равно проиграю, — он дотронулся носом чужой макушки, вдыхая запах шампуня для волос. — Ты ужасную игру затеваешь, знаешь? Арсений устало на него взглянул, а следом — коснулся его лица подушечками пальцев, будто бы изучая, как музейный экспонат. Медленно, выводя незамысловатые рисунки, разглаживая каждую морщину и рассматривая синяки под глазами. Сколько времени прошло в этом трансе — было неизвестно, но оба почти не дышали все те секунды, сколько чужие пальцы бродили по уставшему веснушчатому лицу. Они же дотрагивались до носа, до бровей, до глаз, в конце концов — до губ, потом — до носа. Антон даже не вздрогнул, когда его еле ощутимо поцеловали в щеку. Было что-то от анархии в происходящем. — И потянешь нас обоих на дно, если продолжишь. Но никто ему не ответил ни на эту фразу, ни на главный вопрос. Даже если все, что творилось в этой гостиной, было плохо продуманной игрой, Антон согласился бы и на нее. Он вообще сейчас был согласен на что угодно, лишь бы остаться в ощущении неги хотя бы на пару минут. Пускай иллюзия, пускай удобство, но сердцу много не надо. Чтобы прогонять еще полгода смазанные воспоминания, живя только ими. Много, действительно, не надо. Никто уже не думал о том, что надо уехать, телефон уже давно не подавал признаков жизни, а мозг давно отказался работать. В этих касаниях было то, за что Антон держался, как за соломинку. — Думаешь, я просто так развлекаюсь? — вдруг раздалось почти неслышно. И на секунду пальцы пропали со щеки. — Думаю, что ты знаешь, что не услышишь от меня «нет», — они взглянули друг другу в глаза. — Вот и все. — Списываешь на пользование? Во взгляде стали плясать чертики — так всегда начинается неизбежное. — Самое страшное, что я ему рад. Антон больше не думал — перенимал инициативу: целовал отчаянно, жёстко, перекидывая Арсения на спину и нависая сверху. Это было неправильно, некрасиво, просто по-гадски с точки зрения этики, но их мосты сгорели еще в тот момент, когда самолет сел в Пекине. Здесь терять было нечего. Что творилось в этот момент с Антоном, он и сам не знал, но ему больше не хотелось ничего выяснять, не хотелось разговаривать — он соглашался на все. Принимал правила игры, зная, что ничего путного из этого не выйдет. Ему хотелось хотя бы на секунду почувствовать, каково это: любить без вечных «но». И пусть это все было иллюзией, бессмыслицей, но и в фантомном счастье было что-то светлое, живое, так сильно цепляющее. Арсений отвечал, словно не понимая, на что обрекал обоих, и сам подписывал сделку с дьяволом. Уже и руки заползали под футболку, и плед скомкался куда-то в ноги, и Антон ни на секунду не отрывался. Он не хотел думать — хотел слушать чужое сбивающее дыхание, хотел ощущать теплые пальцы на своих худощавых плечах. Лишь бы целовать, лишь бы касаться, лишь бы не говорить. Но у Арсения были свои планы. Стоило им на секунду друг от друга оторваться, как он аккуратно выставил руку, упираясь ладонью в чужую грудь. И взгляды пересеклись. В них было очень много: в одном — загнанность, отрешенность и тихая измученность, в другом — тревога, нервозность, но жесткая уверенность. Их столкновение порождало сплошной хаос. — У меня было время подумать, почему у меня не получается с парнями, — послышался нервный вздох. — И почему я делаю вид, что эти обжимания в туалетах, танцы в затрёпанных клубах — не про меня, что счёт на такси с чужих адресов в глубокой ночи принадлежит другому человеку… — он смотрел неотрывно, словно боясь упустить зрительный контакт. — Дело не в том, что я не принимаю себя, Антон. Арсений притянул мужчину к себе, обвивая руками его шею. Тот вздрогнул, осознавая для себя одно: думать придется. А еще придется понять для себя, какого черта его руки под чужой футболкой, почему сердце заходится, как ненормальное, и почему внезапно стало так тяжело. — Вся эта вереница людей — не ты, понимаешь? — Ни черта. Они так и смотрели друг на друга, застыв в одном положении. Конечно, надо было уехать сразу. Конечно, не стоило им работать не в офисе. И еще много раз «конечно». Но Арсений смотрел так пристально, и так ощутимо подрагивали его руки, что ничего не оставалось, кроме как сдаться. То, к чему он вел свою мысль, — пугало, а еще пугало, что каждая вторая фраза давала нереализуемую надежду. К четвертому десятку Антон стал ненавидеть надежду как явление. — В Китае я все три месяца думал, почему мне надо напиться вусмерть, чтобы познакомиться с кем-то, почему я не помню людей, с которыми просыпался вместе… — он покачал головой. — И почему меня так взбесило твое молчание, я тоже думал. Там сверху была ещё гора вопросов «почему». Антон смотрел на него, не моргая. Каждое слово давалось с трудом, каждая формулировка сводила с ума. Ему было бы легче сейчас представить, что все здесь ограничится пользованием. Намного сложнее было узнать, что балом начнут править чувства. И ему становилось не по себе от мысли, что то, что было закопано глубоко вовнутрь, снова поднималось на поверхность. — Я пришел к выводу, что хожу вокруг да около и игнорирую основную причину, — руки и правда дрожали. — Среди вороха всех моих противоречивых чувств есть еще что-то, что я пока не могу распознать, — Арсений коснулся чужого лба своим. Так они оба и застыли. — Но я знаю одно: так по друзьям не скучают. Антон попытался отстраниться, даже отвернулся, прикрывая глаза и делая тяжелый вдох. Он просто не мог смириться со всем, что сейчас слышал: для него это было слишком, если не сказать невыносимо. Может, другой человек радовался бы тому, как разворачивались события, но ему было совсем не до радости. Десяток лет дружбы, пять лет отчаянных чувств, годы работы вместе, совместный бизнес, карьера на двоих, а следом — контракт в Китае, директорское кресло — не могло это все закончиться веселой развязкой. Слишком многое было за плечами и слишком сильно болело, чтобы теперь просто согласиться на чужие безумные открытия. Лучше бы и правда это все оказалось просто пользованием. — Арс, мы выпили, — отчеканил Антон, пытаясь собрать себя в кучу. — Ты уставший после перелетов, вечера, проведенного за отчетностями, плюс атмосфера располагает молоть херню. И я не хочу, чтобы по глупости мы доломали наши взаимоотношения, которые и без того висят на волоске. Он видел, как в голубых глазах медленно стал гаснуть огонек. Но, может, его и стоило погасить. Это было эгоцентрическим идиотизмом, но согласиться на нечто подобное было бы еще большей ошибкой. Жаль только, что сердце убеждало совсем в другом. — Для меня это все не просто игра, и мне бы хотелось, чтобы ты это понимал, — он провел тыльной стороной ладони по щеке мужчины. — Если я сейчас поверю в то, что ты говоришь, а завтра ты сделаешь вид, будто ничего не случилось, все станет ещё сложнее. Нельзя прилетать, водить меня за нос и снова улетать. Арсений качал головой — куда-то пропала вся его стервозность. Эту эмоцию сложно было не считать: внутри него что-то трескалось с невообразимой скоростью. Но он смотрел пристально, держа руки в замке за чужой шеей так крепко, словно боясь упустить. Крайне редко в этом человеке можно было увидеть такой ворох чувств. Еще реже — страх, смешанный с тревогой. — Разве ты сам не понимаешь, в каком уязвимом положении находится человек, который любит? Никаких защит, двери нараспашку — заходи, бери, что понравится, — ладонь на щеке так и задержалась. — И я не смогу сказать «нет», потому что моя чертовщина внутри груди требует хотя бы иллюзий. А ты её словно специально ими подкармливаешь, — он почувствовал: замок за шеей расцепился. — Пожалуйста, услышь меня и поступи правильно. Я не смогу сейчас прервать это безумие. Арсений вложил ладонь в ладонь, переплел пальцы и завел руку Антона себе за голову, закидывая ногу на его бедро. В этом не было ничего от нежности — скорее отчаянное желание обеспечить человеку такое положение, лишь бы не вырвался. Он притягивал ближе, невербально прося об одном: «просто не уходи, пожалуйста, только не уходи». И целовал так же, с флером безысходности. Поцелуй вышел скомканный, горький, но большее им и не было положено. Они смотрели друг на друга так, как смотрят герои Ремарка: с ощущением конечности всего, что происходит в конкретную секунду. — Это невозможно… — вдруг раздалось совсем обреченно. — Вот что ты делаешь? — Я поступаю правильно, — голос Арсений дрогнул, а вместе с ним и он сам. — Знаю, ты хотел поговорить, и мы поговорим. Но сейчас очень хочется, чтобы мы с тобой просто побыли рядом, вдвоем. Без всех этих документов, бумажек, дел компании, работы, без ограничений по времени, столько, сколько потребуется, — говорил одно, но мечтал о том, чтобы в этой фразе услышали другое. — Ты и я, как в универе. — Ты предлагаешь мне остаться у тебя? — ему кивнули. — Феноменальное безумие, — Арсений нервно пожал плечами, и Антон устало опустил голову ему на грудь. Больше не было никаких сил спорить. — Феноменальное умение читать между строк, — мужчина усмехнулся, но весело здесь не было никому. — И раньше тебя не смущала перспектива спать у меня в квартире. — Раньше и контекст был другой. И оба устало выдохнули. Арсений подтянул мужчину к себе, касаясь подбородка и вглядываясь в глаза. Больше некуда было бежать. Все мосты, которые должны были сгореть, уже сгорели. Теперь оставалось только пожинать последствия. Или, может, построить новый мост. — Останься, — он обхватил лицо Антона своими руками — лишь бы тот услышал. — Пожалуйста. И услышь меня, Шаст, — все не проговоренное за три месяца выплескивалось прямо сейчас. — Я осознаю, как для тебя это может выглядеть, и переживания твои я тоже понимаю. Все мои слова неубедительны, у меня нет никаких аргументов, чтобы ты сказал, что веришь. Но… — голос снова дрогнул, — но ты же видишь меня сейчас, смотришь в мои глаза, улавливаешь мои эмоции, что-то для себя понимаешь… — ему на это лишь покачали головой. — Ты скажешь, что тебе хочется обманываться. Допустим. Но, как думаешь, получилось бы у меня так хладнокровно вести эту игру? Оба замолчали на несколько секунд, пытаясь унять безумное сердцебиение. Ничего не помогало — слишком много дров уже было наломано. — Может, в том и проблема. Я безосновательно верю в любую чепуху. Антон говорил одно, а его действия говорили другое. Как бы тяжело ему ни было — он обнимал крепче, как бы ему ни хотелось сбежать — он наклонялся ближе, как бы сложно ни было — он ложился рядом и позволял задержаться себе в этих объятиях. Потому что скучал. Потому что любил. Потому что все, что у него осталось, — эта ненавистная надежда. — Спроси сейчас, что хочешь, — тихо прошептал Арсений, касаясь щекой щеки. — Пусть это будет для тебя тростинкой, за которую ты ухватишься. Вопросов было так много, возможностей их задать так мало, а воздуха недостаточно. Но он ловил взгляд родных голубых глаз, и в мыслях крутился лишь один вопрос. Риск поверить во все, что было сказано, оказывался слишком велик. Окунуться в иллюзию теперь представлялось заманчивым искушением. Только Антон знал: дороги назад не будет, стоит только сделать шаг в это болото. Стоит только позволить своим чувствам быть. — Почему? — он наклонился, смотря так серьезно, как не смотрел никогда. — Арс, почему теперь? В ответ ему лишь смазано улыбнулись. Арсений чувствовал: его обнимали. Он обнимал в ответ. Больше всего сейчас он боялся потерять это тепло, поэтому ни секунды не сомневался — просто говорил то, что сидело внутри. — Потому что я пожил в условиях, где тебя нет, — откровение прогремело внезапно. — Фактически ты был, но где-то там, далеко. И вот я выяснил, что такое мир, где у человека нет рядом его родной души, где все серое и не имеет смысла, хотя вокруг мигают огоньки Пекина. Этот мир мне не понравился. «Родной души». Кажется, у Антона в этот момент сердце пошло трещинами. Да, оно давно выиграло у мозга, но проиграло себе самому: пережить болезненную искренность было еще труднее, чем молчать месяцами. — Я не разобрался, что внутри меня изменилось, но я знаю одно: и в моей чертовщине что-то зрело. Оно выплеснулось, когда обстоятельства забрали тебя у меня. Ты можешь не верить, но, если здесь нужно признание, пусть это будет оно, — Арсений подался вперёд, поглаживая пальцами чужую щеку. — Во мне всегда было слишком много страха, чтобы услышать себя и захотеть увидеть то, что ты чувствуешь на самом деле. Это ведь очевидно. Только дурак не заметит многолетнюю влюбленность… — его перебили, — или… — Любовь. Арс, влюбленность — это не совсем то чувство. — Или человек, который не хочет видеть, потому что знает, что, если увидит чужую любовь, ему и самому придется перестать себе врать. Антону больше не нужны были слова. Он решался на то, что могло его убить, но робко целовал, не отдавая себе отчет в том, что будет дальше. Просто трепетно касался, наслаждаясь этими минутами, где нет ничего, кроме раскаленных чувств. Было страшно падать в них с головой, еще страшнее было принимать: пути назад нет. Но назад и не хотелось. Возможно, завтра все могло разбиться о льды реальности, но сейчас это не волновало: потому что не могло быть ничего лучше, чем без каких-либо «но» обнимать Арсения. Просто быть рядом, чувствовать, как он перебирает пряди волос, как целует, будто бы дорвавшись, и как пытается раствориться в моменте. Потому что момент принадлежит только им. — Я очень хочу прервать этот контракт, — сказал он, когда обоих снова стал одолевать сон. — У меня больше нет сил бегать. — Осталось чуть больше полугода. Не делай глупостей. — Но мы… — ему снова не дали договорить. — Мы останемся при любом раскладе, — Антон подтянул плед, устраиваясь удобнее. — Не знаю, во что все это выльется, но я тебе верю. И… — он запнулся. — Хочешь сказать то самое? Они переглянулись. И здесь была поставлена финальная точка. Та самая, которая обещала стать многоточием. — Хочу, но думаю, что никто из нас не готов это услышать. — А ты скажи, вот и проверим, — Арсений смотрел в глаза, хотя чувствовалось: уже засыпал. — Ты мне веришь и? — И люблю тебя. В понедельник оба планировали поехать поработать в офис, во вторник — сдать отчетности, в среду — запланировать совместный Новый год. Им предстояло взглянуть друг на друга другими глазами: все еще друзей, но теперь с маленькой поправкой. Их ждал Новый год на двоих в полупустой квартире: с оливье, курицей и икрой на бутербродах. И две недели на этом неудобном диване — тоже. Так и засыпали на нем, не доходя до спальни. Спины болели ужасно, но что-то было в этом от университетских времен. Перед вылетом Арсений сказал только одну вещь: — Ты — все, что у меня есть. Наверное, это вполне можно было принять за признание. У Арсения было все: карьера, статус, финансовая стабильность, множество людей в подчинении, таланты и навыки. Но он видел смысл только в одном: человеке, к которому чувствовал слишком много, чтобы облечь это в одно слово. Дальше был Китай. Были конференции. Был Антон каждый вечер по телефону. И лето было, когда Арсений вернулся в свое директорское кресло. Никто не смог смириться с изменениями, и все вернулось на круги своя. Может, в Пекине получилось бы зарабатывать больше, получить больше связей, филиалы бы развивались быстрее. Да, наверное, так и было бы. Только в родной гавани никого это не волновало. Офис продолжал жить своей жизнью, сделки продолжали проводиться, командировки продолжали выматывать, и только замдиректор теперь с изрядной частотой заходил в чужой кабинет. Они всегда на обеде курили, стоя на балконе. Антон всегда обещал, что рано или поздно сотрудники догадаются, что директор курит, и все его амплуа разобьется вдребезги. А Арсений всегда на это смеялся, отвечая: «будет ли это неожиданностью?». Однажды на этом балконе, где-то между обсуждениями рабочих моментов, раздался тот же самый вопрос. Потому что Антон спросил: — Если я предложу нам жить вместе, будет ли это неожиданностью? — Не особо, — и ему ласково улыбнулись. — А, если я скажу, что разобрался с тем, что чувствую, будет ли это неожиданностью? Они внимательно взглянули друг на друга, определяя для себя две вещи: во-первых, они будут жить вместе. А во-вторых: — Будет, — послышалось совсем тихо. — Расскажешь? Кабинет наполнился тишиной на несколько секунд. Дальше можно было ничего и не говорить: в тишине заключалась вся суть. Но ответ нужен был только для одного: чтобы убедиться, что больше не будет никакой недосказанности. — Любовь, Шаст, — Арсений усмехнулся, потушил сигарету, кидая ее в пепельницу, и пошел обратно к своему столу. — Я чувствую любовь. Так и начался их личный ренессанс: новый виток истории, полный тепла и нежности. Полный любви, которую стоило ждать.