Будет больно

мы сказали всё, что можно

и что было нельзя

потеряли на таможне

ты – меня, я – тебя

знаешь, всё не так уж сложно

запасные поля

кто из нас другого топит

это ты или я

(максим свобода – кожзгсф)

***

За день до вылета Арсений приехал в офис, чтобы забрать из своего кабинета оставшиеся вещи. Он не появлялся в нем последние две недели, работая из дома. Коллеги списывали это на то, что у директора слишком много дел перед переездом, но ближнему кругу было очевидно: директор просто не хотел появляться в офисе. Дальше каждый мог додумывать причину сам, но факт оставался фактом: Арсений Сергеевич прощальные церемонии игнорировал. И всю эту чепуху с наставлениями на будущее — тоже. Все, что он сделал: собрал коллег в пятницу, обговорил с ними дальнейший план действий, пока будут перетасовки в кадрах, пожелал удачи, сел в свою машину и выключил уведомления. В рабочем чате сотрудники еще долго «провожали» директора в Китай, а директор, подъехав к своему дому, стал курить одну за другой. Происходящее не нравилось. Оно выходило дурацким, ломаным, неправильным. Арсений думал о том, что все должно было быть вообще не так. А теперь он оказывался в ситуации, где все, что могло пойти не так, пошло не так. Все две недели было много ошпаренной работы, когда сидишь за компьютером с утра до вечера, лишь бы не думать, сборов, когда бегаешь по всему городу, собирая документы и справки, и нервов, когда не понимаешь, как уместить всю свою жизнь в один чемодан. Еще было очень много боли в сухом остатке. Когда болтаешь белое вино в бокале, и кажется — красиво, а пьешь — мерзотно. В офисе в тот вечер было очень тихо. Охранник посмотрел сочувствующе, когда темный силуэт в пальто пробежал по лестнице вверх. В воскресенье вечером даже администратора было уже не найти: все давно уехали домой. Но на удивление пахло кофе, и кофемашина до сих пор не остыла. Арсений не придал этому значения, а зря. Что забирать из своего кабинета, он не знал: оглядел книжные шкафы, папки в стеллажах, фикус в углу, который должен был засохнуть за две недели, а не засох, картины на стенах и статуэтки на столе. Оглядел и не нашел, а что следует забрать. Почему-то он думал в этот момент о том, что Антон переедет в его кабинет, облагородит тут все под свой вкус, и, может, выкинет лишнее сам. Потом осекся, понимая, что никуда Антон не переедет. Так он и сел в своих размышлениях за стол, прощаясь со всем, что сегодня еще было его, а уже завтра должно было стать чужим. Фикус приветливо смотрел из-за угла. Цвел. Арсений взял лейку, собираясь полить цветок, а потом зачем-то тронул землю пальцами — оказалось, мокрая. Тут же улыбнулся, радуясь тому, что уборщица не даст пропасть его фикусу. Следом — открыл дверцы стола, ящики и принялся доставать из них всю макулатуру, которая там хранилась. Забыл только про один: тот, в котором хранил ежедневник и ручку. Его проверил в самую последнюю очередь, думая, что там уж точно ничего забыть не мог. Что Арсений почувствовал в тот момент, когда увидел в нем простой крафтовый конверт без подписи и без адресата, даже Богу было неизвестно. Но пальцы у него дрогнули, и пачка бумаг, которая лежала на коленях, съехала вниз, разметав листки по полу. Не нужно было быть детективом, чтобы соотнести два простых факта. Уборщица сюда все-таки не заходила. На листе, сложенном вдвое, было написано некоторое количество строк. Количество не имело никакого значения: Арсений по первым буквам понял, о чем будет это письмо. И от кого оно — в том числе. Дальше он не помнил, как вылетал на балкон, вглядываясь в еле освещенную парковку, не помнил, как открывал офисную дверь, как бежал по лестнице прочь из здания. Охранник все еще смотрел сочувствующе. Зато Арсений помнил, как нервно окликнул силуэт, курящий у своей машины. Тот слегка удивленно поднял глаза, не ожидая этой встречи. Оно было и понятно: сегодня директорское место на парковке пустовало. Директор приехал на трамвае. Подумал, что так будет лучше: и панораму города можно будет посмотреть перед вылетом, и по старому маршруту проехать, и ногами до офиса дойти. Кто знал, что это решение обеспечит и неожиданную встречу. — Почему ты молчал? — мужчина буквально выплюнул эти три слова, моментально сокращая дистанцию. — Я нашел это у себя в столе. Славно, что ты выбрал попрощаться старомодным способом. Он демонстративно вытянул руку, размахивая конвертом перед лицом Антона. Тот выглядел невозмутимо. Стоял в своей собранной манере, дымил и глядел отрешенно куда-то вдаль. Сейчас его будто бы и не волновала чужая раскаленная злость. — Во-первых, привет, — и тут же улыбнулся безнадежной улыбкой. — Во-вторых, да, я решил пойти по пути наименьшего сопротивления, — а глаза выдавали скулящую горечь. — Если это все, я хотел бы поехать домой. Завтра мне на работу. — Я не буду его читать, — Арсений мялся, думая, выкинуть ли конверт в мусорку или все же не стоит. — Не читай. Твое право. — Почему? — вдруг раздалось надрывно. — Почему… — он нервно запнулся, — так? Антон выкинул сигарету, но продолжил неподвижно стоять. На него смотрели болезненно, с вызывающим натиском, но Антон не решался посмотреть в ответ. Он выглядел нерушимо, сохранял профессиональную выдержку, но дергающаяся вена на шее как бы напоминала: едва ли можно обмануть самого себя. — Потому что увидеть тебя перед самым отъездом — для меня равносильно начать сотый акт войны с собой, — и выпалил невозмутимо. — Сойдет? Чужая агрессия моментально растворилась, оставляя за собой шлейф из ядреной смеси печали и безумия. Арсений смотрел, не моргая. Качал головой, как в замедленной съемке, но ничего не мог сказать. Нужно было сказать: «не сойдет». Нужно было что-то возразить. Но он просто качал головой. — Ты спрашиваешь: «а почему молчал?». Хороший вопрос, — Антон хмыкнул. — Но лучше бы ты спросил что-то другое, — и наклонился ближе, снова тяжело улыбаясь. — Например: «как о таком скажешь-то?». Он хотел оставить эти несколько фраз прощальным аккордом. Но стоило ему повернуться, открыть дверь машины и попытаться сесть за руль, как прямо перед его лицом эта самая дверца с грохотом захлопнулась. Получилось грубо, но отрезвляюще. Антон молча сделал шаг в сторону и обернулся к Арсению. Тот демонстративно сложил руки на талии, сурово глядя из-подо лба. Этого взгляда боялись сотрудники: за ним всегда следовал разбор полетов. — Дурак, ты, Шаст. Просто непроглядный дурак. Но не было ни в одном слове, которое хотел сказать Арсений, настоящей злобы, которая сейчас должна была разгореться в полной мере. В них было много тяжелой усталости, легкого разочарования и большой болезненности. Он смотрел горько, въедливо, видя, что и Антон долго в своей отстраненности держаться не смог бы. — Думаешь, я бы согласился улететь вот так, даже толком не поговорив? Или согласился бы на поле из недоговоренностей? — Арсений сунул письмо в карман пальто. В ответ больше никто не острил. Мужчина достал портсигар, сунул сигарету в зубы, а ему подкурили. Без вопросов, без просьб, без лишних рассуждений — просто подкурили. Было в этом что-то странное. Вроде бы конфликтовали, выясняли взаимоотношения, злились друг на друга, но так и не опускались до того, чтобы не подкурить другому, если зажигалка под рукой. — Почему ты выбрал эту чертову тактику молчания? — спросил Арсений уже тише, сбавляя накал. — Вкинул что-то тогда в офисе, замял все, а потом лист накатал, чтобы я в своем Китае не скучал. Неужели ты думаешь, что я ну… — он затянулся, потирая глаза: из-за дыма они снова слезились, — не понял бы? Стоило только по-человечески обсудить. Арсению кивнули, приглашая встать рядом и облокотиться о машину. Кажется, это было своеобразным приглашением в диалог. Антон смеялся: тихо, почти не слышно, но смеялся. И в этом смехе была то ли безысходность, то ли отрешенность как следствие смирения. — Не понял бы? Сам себя слышишь, как ущербно это звучит? — он покачал головой, все так же смотря куда-то вдаль. — Что с этим пониманием сделаешь? Подобные признания так или иначе что-то ломают, и это неизбежно, — и усмехнулся. — Молчать в этой ситуации было бы правильно. Потому что теперь все станет сложным, — Арсений попытался вставить слово. — И не спорь, пожалуйста. Чувства всегда ломают дружбу. Письмо — единственный вариант, чтобы все расписать, донести до адресата и оставить навсегда. — Антон, ты говоришь глупости. Вот и все, что получилось сказать после минуты монотонного монолога. Кольца дыма улетали вверх, растворяясь в холодном осеннем воздухе. Внутри сейчас было так же холодно. — То, что ты хочешь верить в лучшее, — это здорово, но я мыслю более разумно, — они переглянулись, впервые устанавливая зрительный контакт. — Наверное, все происходит вовремя. И твой переезд — тоже часть верной последовательности. Так будет легче нам обоим. — Все ещё глупости, — Арсений закатил глаза. — Беспрецедентные. Антон повернулся вполоборота, вставая напротив и вглядываясь в чужое скептическое лицо. Вдруг спала маска отрешенности, выдержанности. И голос стал как-то подрагивать, и брови вдруг нахмурились, и на лбу залегли морщинки. Пиджачок «начальника» разошелся по шву. — Арс, вынырни из своего вакуума ради остатков адекватности, — Антон выдернул чужую сигарету и взял мужчину за плечи. — Такое ощущение, что ты не понимаешь, что я с тобой — не о временных симпатиях. Это все глобальнее, сложнее, — он тяжело вздохнул. — Да, я называю чувства наваждением, надеясь, что они однажды просто отключатся, но… — и нервно сглотнул, собираясь озвучить страшную для себя мысль, — они слишком большие. Долголетние, вязкие и громоздкие. Взваливать на тебя эту информацию — уже нехилый идиотизм, верить, что после сказанного все останется, как есть, — идиотизм, помноженный на двое, — Арсений, кажется, перестал моргать. — Я надеялся, что мой текст что-то тебе объяснит, и мы решим списать все на нелепое недопонимание… Он так и стоял, не двигаясь. Лишь крепко сжимал свои пальцы на чужих плечах. Сложно было сказать, что именно заключалось в этом безумном действии: то ли страх упустить, то ли опасения, что по-другому не услышат, то ли желание заставить понять. Но голос у Антона дрожал. Пальцы — тоже. — Я и без того в ужасе от того, что приходится разгребать последствия сказанного, — он закусил губу: все еще чувствовал вину. — А ты легче не делаешь. Этим оптимизмом ничего не починишь. Наконец, пелена оцепенения спала. А злость снова медленно подступила к горлу. — Причем тут оптимизм? — неожиданный напор заставил моментально убрать руки. — Я пытаюсь в твои сумасшедшие монологи хоть каплю трезвости добавить. — Трезвости… — Антон хмыкнул, отклоняясь назад. — По-моему, это я закинул нас обоих в бездну, а тебя ещё и против воли. И все, что теперь следует, — одна большая пытка. С этой чертовщиной, — он ткнул пальцем себе в грудь, — я могу совладать, обуздать как-то и ее, и все, что она производит. Я осознаю, что ее проделки — лишь моя вина, — он посмотрел Арсению в глаза, а тот снова не моргал. — Но я не могу ничего поделать с тем, как это все по итогу отразится на тебе. И у мужчины от злости стали плясать желваки. Парадоксальность тех вещей, которые он слышал, все больше вводила его в исступление, и все сильнее раззадоривала. От несправедливости хотелось крикнуть в лицо: «ну что же ты делаешь!?», — а получалось только прикрыть лицо руками, лишь бы не видеть и не слышать. Только Антон не унимался. Он театрально вздернул ладони к небу и произнес ядерное: — Блять, быть любимым против воли — это ужасно. Получается просто круговорот вины: моей, что втянул нас в это, твоей, что никак не помочь, общей, что не найти выход… По силуэту напротив сложно было понять, что с ним происходило, но казалось, что в нем теперь вместо крови циркулировала злость. Внутри Арсения буйствовал тот юноша из университета, который ненавидел, когда с ним поступали несправедливо. — Достаточно тебе трезвости? — плюнули прямо в лицо. Мужчина резко сделал шаг вперёд, чем, мягко говоря, обескуражил Антона. У того весь запал куда-то исчез, стоило Арсению подойти на непозволительное расстояние, приподняться на носочки и вглядеться в глаза. Даже в этом была какая-то отчаянность. Он вставал на носочки, зная, что долго так не продержится. Между ними была совсем маленькая разница в росте, но эти несколько сантиметров чувствовались, когда приходилось говорить вот так, стоя друг напротив друга. И то, что Антон нет-нет, да снова клал руки на чужие плечи, говорило о многом. Придерживал. Самостоятельно обеспечивая себе это давление. — Прекрати, — и дышать стало тяжелее. — Просто прекрати, пока это все не зашло слишком далеко. — Я пытаюсь объяснить. Оба перешли на смешанный шепот — разговор стал обретать полутона. — А я пытаюсь тебе не вмазать, — и от Арсения такую фразу было слышать совсем непривычно. — И спасает нас обоих только то, что мы у бизнес-центра, охрана — на пропускном пункте, а у меня завтра самолет. У меня тоже не железное терпение слушать околесицу. — Просто обесценишь? Серьезно? — вырвалось внезапно. —Да, серьезно, обесценю. Называй, как хочешь, — мужчина чувствовал: чужая рука перетекла за спину, придерживая еле ощутимо, лишь бы никто не приложился головой об оконное стекло при падении. — Ты ничего не спросил у меня, просто поставил перед фактом: «нас» больше нет, дружбе конец, как славно, что я уезжаю, а ты — страдалец года, — здесь же появился внезапный оскал. — Прекрати детский сад. Арсений проговорил последнюю фразу практически по слогам, бросая ее в чужое встревоженное лицо. Лицо смотрело нервно, часто хлопая ресницами. Происходящее вводило в ступор. — Не начинай, — и уже тише: — пожалуйста. Но эту богадельню уже было не остановить. Все непрожитое, все болезненное, все, что зрело долгие недели, теперь выплескивалось наружу. И больше некуда было бежать, нечего было объяснять — оставалось только кидаться голыми обвинениями, лишь бы услышали. Впервые за столько лет они встречались с катастрофической невозможностью услышать друг друга. — Ты ни черта не знаешь, что я чувствую все это время, — Арсений ткнул его пальцем в грудь. — Только терроризируешь меня молчанием, делаешь вид, что ничего не происходит, бесконечно решаешь за нас обоих и играешь в героя. От того, что ты взвалил на себя всю мнимую тяжесть бытия, лучше никому не стало, — лицо напротив оторопело, сменяя несколько эмоций в секунду. — Ты ни разу не спросил, что я думаю о твоих чувствах ко мне и даже не поинтересовался, а какой у меня взгляд на все это. — Потому что мне многое и без разговоров очевидно. Арсений сжал полы пиджака Антона. И рука пропала со спины. В эту секунду они перешли все мыслимые и немыслимые грани. — Да что тебе очевидно? — он приблизился. — Что, твою мать, тебе очевидно? На этой чертовой парковке догорели все мосты. Вот такое выходило безумное прощание. — Что ты против всего этого. Просто твоя вымуштрованная вежливость никогда не позволит сказать, как есть, — боль спровоцировала выплеск яда. — И дело не только в том, что на тебя мои чувства упали, как гром среди ясного неба, — Антон наклонился ближе, выплевывая последние слова. — Было бы проще, если бы тебе все это высказывала очередная девчонка. Поэтому я пытаюсь уйти от разговора, чтобы не цеплять еще одну тему. — Скажи мне честно, — Арсений крепко подтянул мужчину к себе, — ты же специально это делаешь? Чтобы вывести меня из себя и на этой ноте разойтись? Так типа проще? — Нисколько, — в ответ взглянули вызывающе. — Напомнить, с чего начинается каждая твоя карусель из постели в постель? — Какой же ты идиот. И поцеловал, впечатываясь в чужие холодные губы и притягивая Антона к себе за ворот пиджака. Отчаянно. Жестко. Чтобы выбить всю дурь моментально. — Ты это зачем, — раздалось шепотом. Антон так и застыл в одной позе, держа руки в воздухе. Где-то у подбородка все еще остался знакомый аромат: сигареты и мускусный одеколон. Мужчина бегал глазами по лицу Арсения. Тот лишь нервно выдыхал и делал шаг назад. — Захотелось. А следом — пошел вперед, прочь с парковки. — Арс? — Антон дёрнул его за руку. — Не объяснишь? — Захотел — поцеловал. Все. Взбесил ты меня. — Это не ответ. — У меня — письмо, у тебя — вот это. Поиграем месяца три в шарады, раз по-человечески говорить для лохов. И Арсений двинулся прямиком обратно в офис, чтобы разобраться с бардаком. Он уходил, полный решимости. Все в его походке и в его действиях говорило о том, что он был не настроен больше ни о чем говорить. Антон в исступлении молча смотрел на удаляющуюся фигуру. По прошествии часа он все так же стоял в одном положении, не сводя взгляда с бизнес-центра. Потом сел в машину. Просидел так еще какое-то время. И только когда в офисе на десятом этаже погас свет, он выехал с парковки и на бешеной скорости вылетел на мост, выбирая наиболее долгий путь до дома. На следующий день самолет Арсения взлетел, а Антон заступил на новую должность. Все в то утро встало с ног на голову.