Меж двух миров

Итачи выпил. Слишком быстро. Лоб коснулся руки. — Она не понимает, — глухо сказал он. — Она… смотрит на меня, будто я враг. Как будто мои чувства — это ловушка. А я… я уже не знаю, как быть. Я не умею говорить. Я умею убивать. — И то, и другое можно делать с одинаковым упорством, — заметил Лютик. — Но второе, признаться, легче. Золтан вернулся с новой порцией эля, и какой-то закуской в руках, весёлым взглядом окинув порядком охмелевшего Учиху. — Ну, как тут дела у нашего мрачного красавца? Хандра? Женская? Самая опасная! — Он всё ещё страдает, — сообщил Лютик. — И пытается спиться, как человек. Прогресс! Золтан хлопнул Итачи по плечу так, что тот чуть не опрокинул кружку. — Слушай, мальчишка. Женщина — как дракон. Или ты её приручаешь, или она тебя жарит. Хочешь быть мужчиной? Встань и скажи ей: «Я здесь. Я не ухожу. Ты мне важна. Хоть режь, хоть бей». — Это… — Итачи закрыл глаза. — Это всё не так просто. — Проще простого, — буркнул Золтан. — Ты просто давно не пил по-настоящему. Они вместе подняли кружки. Выпили. Смех прокатился по залу. Итачи даже улыбнулся — слегка, но искренне. — Она меня не понимает, — в третий раз за вечер протянул Итачи, уставившись в свою кружку, как будто ждал, что хмельная пена раскроет секрет женской логики. — Да никто женщин не понимает, — отмахнулся Золтан. — Но это не мешает нам их любить, а им — нас терпеть. Иногда даже с удовольствием. — Любовь — это как драка, — философски заметил Лютик. — Сначала всё красиво: взгляды, фразы, уколы. А потом — кто кого уронил, тот и главный. — Ха! — Золтан хлопнул по столу. — А если не хочешь, чтобы тебя уронили — сам иди и скажи, что ты мужик! Что ты не просто молчаливая тень из дальнего угла, а тот, кто пришёл и остался! — Ты, Итачи, — указал Лютик, — не просто странник. Ты — буря, молчаливая и грозная. Но знаешь, что делает бурю человечной? — Что? — хрипло спросил Учиха, приподнимая голову. — Когда она возвращается. Золтан кивнул. — Иди, брат. Сделай шаг. Женщины любят шаги. Особенно уверенные. Особенно в их сторону. Итачи медленно поднялся. Плащ соскользнул с плеча. Он расправил спину, моргнул дважды — как будто весь алкоголь испарился. — Вы правы, — сказал он твёрдо. — Я должен идти. Я скажу. Я докажу. Он развернулся. Направился к лестнице. Шаг — чёткий. Глаза — прищурены. Волосы слегка растрёпаны, но по-своему героично. И тут… он резко остановился. Молча повернулся. Подошёл к столу. Золтан и Лютик замерли с кружками в руках. — Эм… всё в порядке? — осторожно спросил Лютик. — Итачи? — Золтан чуть привстал. В следующее мгновение Итачи, с выражением смертельной серьёзности, бросился... обнимать их обоих. Сначала Лютика, притянув к себе как подушку. — Ты добрый. И поэт. Хоть и болтаешь много, — пробормотал он, уткнувшись в его плечо. — Ай, у меня тут дорогое кружево! — завопил Лютик, хлопая его по спине. — Меньше драмы, отпусти! — А ты, Золтан… — Итачи бросил Лютика, обнял краснолюда так крепко, что у того глаза на секунду полезли наружу, — ты мудр. И крепкий. Как скала. И как пиво. — Отпусти, чертяка! — сипел Золтан. — Я не привык, чтобы меня мял воин, которого я трезвым в глаза бы боялся! — Вы лучшие, — выдохнул Итачи, и наконец, отпустив, выпрямился. — Я пошёл, братья! — Иди. Только больше не возвращайся обниматься, — простонал Лютик, поправляя прическу и перо на шляпе. — А если вернёшься — с вином! — крикнул Золтан вдогонку. Итачи исчез, оставляя после себя кучу эмоций. На мгновение повисла тишина. — Я теперь понимаю, что страшнее его глаз, — сказал Лютик. — Что? — хмыкнул Золтан. — Его приступы нежности. *** Дверь трактира скрипнула, как старый сустав, и внутрь вошёл Геральт из Ривии. Плащ — пыльный, на лбу тонкая складка раздражения. Его день был долгим: гарпии, Белки, проклятия, народный бунт, Стенис, кровь, Филиппа с Цинтией в постели. Он мечтал лишь о глотке чего-то горячего и куска мяса. Без магии. Без политики. Без бардов. Но судьба — стервозная девка с чувством юмора. Он остановился на пороге и застыл. Перед ним разворачивалась сцена, достойная хроник Махакама, но никак не его вечера: Итачи — смертоносный, холодный — пьяный, сияющий, с глазами полными благодарности, душит в объятиях сначала Лютика, потом Золтана, напевая что-то невнятное в стиле «Вы лучшие, я вас люблю». Лютик захлёбывается, Золтан краснеет до цвета бороды, а Итачи окончательно теряет границы, будто сам стал жертвой своего гендзюцу. — Нет… — выдохнул Геральт. — Только не это. Он подошёл к стойке, даже не моргнув. Снял перчатку. Поставил ладонь на стол. — Мильтон, — бросил он трактирщику, — двойную. Без слов. — Случилось что-то? — с осторожностью поинтересовался трактирщик. — Угу. Мой молчаливый союзник с глазами тьмы только что назвал Лютика «лютней моей души». Потом обнял Золтана, сказав, что тот «как пиво, только теплее». — Эм... — И это ещё не всё, — продолжил ведьмак, принимая стакан. — Он использовал слово «клан». В отношении этих двоих. Он выпил. Глубоко. Медленно. В этот момент Итачи, гордо поправив плащ, шагнул к лестнице. Пошатываясь, но величественно. Взгляд устремлён вдаль, как у поэта перед последним признанием. Геральт проводил его взглядом. — Это точно был Итачи? — уточнил он у Лютика, который, хлопая себя по груди, пытался вдохнуть. — Я не уверен… — выдавил бард. — Возможно, это иллюзия. Очень эмоциональная иллюзия. — Нет, это был он, — хмыкнул Золтан, выжимая бороду. — Теплый как глинтвейн и липкий как медовуха. Геральт поставил кружку. — Я охотился на василисков, дрался с суккубами, спорил с Трисс и с Йен. Но такого я не видел никогда. Он встал. Вздохнул. — Ладно… пойду следом. Чтобы, не дай Мелитэле, он не попал в постель Лютика по ошибке. — Не смей! — хором взвизгнули бард и краснолюд. — …что, чёрт побери, вы сделали с человеком, который одним взглядом загоняет в гроб? — Мы? — Лютик театрально всплеснул руками. — Мы его только напоили. А остальное — дело сердца. — Или задницы, — буркнул Золтан. — Смотря что он ей покажет первым. Геральт закатил глаза. — Я отойду. Пока весь трактир не сошёл с ума. Он ушёл, а в трактире вновь заиграла лютня, и Лютик, прищурившись, начал тихонько сочинять балладу: — ...а потом он шагнул в её свет, ни словом не клялся, ни криком не звал. Но пришёл — и остался. И больше не ждал. *** Дверь была приоткрыта. Свет от свечей отбрасывал тени по полу, мерцал на стенах. Он вошёл. Сакура сидела в бадье, вода покрывала плечи. Волосы растрёпаны, прядь прилипла к щеке. Она повернула голову — резко, как раненый зверь. — Вон, — бросила. Он не двинулся. Закрыл за собой дверь. — Уходи, Итачи. Не сейчас. — Сейчас. Именно сейчас. — Я не хочу говорить, — её голос был глух, но твёрд. — Особенно с тобой. — А я хочу, — он шагнул ближе. — Я устал от этой стены между нами. От этой тишины. От твоего молчания. — Стена? — она засмеялась, горько, будто кровь плеснулась на губах. — Ты сам её выстроил. Я — просто научилась молчать. — Это ложь. — Это ты, и ты пьян?! Он подошёл вплотную. Их разделяло только дыхание. Влажный пар от воды, тепло тела, запах её кожи — смесь лаванды, зелья и чего-то живого, женского, упрямого. — Посмотри на меня, — сказал он. — Уходи. — Сакура... — Нет. Он наклонился. Руками, крепко, схватил её за плечи и вытянул из бадьи. Вода хлынула на пол. Она ахнула, рефлекторно сжавшись, но не ударила, не оттолкнула. Он смотрел ей в глаза. В них — огонь, страх, обида. И желание. — Ты злишься. Хорошо. Ненавидь. Но не молчи. — Ты… ты не имеешь права… — Я уже всё потерял. Не хочу потерять и тебя. И он поцеловал её. Не мягко. Не осторожно. Глубоко. С нажимом. С клятвой и проклятием в одном движении и горьким привкусом спиртного. Сакура дрожала. Сердце билось, как у пойманной птицы. Но губы ответили. Руки — замерли на его груди. Потом — сомкнулись. Он поднял её на руки. Без слов. Положил на постель. Одеяло смялось под ними. Тело её было горячим, как клеймо. Она царапала плечи, кусала губы, шептала имя, которое хотела забыть. — Итачи… — только дыхание. Только имя. Только ночь. Ветер шевелил занавеси, как тени прошлого, что подглядывали за тем, как рождается настоящее. Комната дышала жаром. Стены впитывали стоны, вздохи, судорожные выдохи. Где-то вдали трактир медленно засыпал — звякнула кружка, заскрипел пол, чья-то пьяная песня стихла, как затихающий костёр. Но здесь, в этой комнате, всё только начиналось. Сакура лежала под ним, запрокинув голову, обнажённая, бледная в свете свечи, с лицом, будто вырезанным из алебастра, но живым — горячим. Её дыхание — прерывистое, как строки молитвы, сорванной ветром. Грудь вздымалась, на губах — след укуса, глаза — полуопущенные, но не смирённые. Итачи склонился над ней, его тень закрывала свет, а в глазах — не было привычной бездны. Только огонь. Редкий, страшный, живой. Он не говорил, не шептал, не называл её по имени. Он смотрел — долго, как если бы боялся, что этот образ исчезнет, как мираж. Пальцы скользнули по её щеке. По шее. Ниже. Осторожно, как будто он изучал её заново, шаг за шагом, дюйм за дюймом. Она дрожала, но не от холода — от силы, которая разрывала изнутри. — Ты ждала этого? — наконец произнёс он, тихо, хрипло. — Нет, — выдохнула она, — но всё равно пришло. Он склонился и вновь нашёл её губы. Не торопясь. Не глотая. А будто клянясь. Руки — скользили, губы — искали, тела — сплетались, сливаясь не просто в страсти, а в том, что было больше, чем влечение. Это было как битва. Битва без оружия, но с ранами. И оба знали: не уйдут невредимыми. — Я не должен был, — прошептал он, губами касаясь её ключиц, — не сейчас... не так... — Но всё же ты здесь, — ответила она, сжимая его спину. — А я — не прогнала. Итачи замер, словно поражённый этой простой истиной. Он прижался лбом к её груди, слушая стук сердца, стук, что звучал только для него. Он провёл ладонью по изгибу её бедра, медленно, почтительно. Как по карте, что ведёт к забытому дому. Она выгнулась, подалась навстречу. Волосы её рассыпались по подушке, как огненный шлейф. Его движения стали более уверенными, голодными. Он вошёл в неё — и мир на миг исчез. Никаких слов. Только тепло. Трение. Биение. Сжатые пальцы. Горячая кожа. Глухие стоны, рвущиеся из горла. Каждый толчок — словно оплата за молчание, каждое движение — крик: «Я живой. Я здесь. Ты — моя.» Сакура теряла границы. Реальность размылась в нарастающем ритме. Итачи держал её крепко, как утопающий — воздух. Как солдат — меч. Как тот, кто никогда не позволял себе чувствовать, и вдруг — позволил. Когда они достигли пика — это было, как буря. Безмолвная. Глубинная. Она обвила его ногами, будто хотела задержать навсегда. Он дрожал всем телом, прижавшись к ней, как к единственной опоре в мире, где всё рушится. После — тишина. Плотная, полная. Лишь дыхание. Лишь удары сердца. Он не сразу вышел из неё. Лежал, обняв, уткнувшись лицом в её шею. Она гладила его волосы — машинально, будто отгоняла сны. — Ты всё ещё злишься? — спросил он, едва слышно. — Нет, — прошептала она. — Я всё ещё чувствую. Он поднял голову, заглянул ей в глаза. — Ты выберешься из этого мира, Сакура. — Я, — горько переспросила она, осознавая, что его решение осталось тем же. Он кивнул, явно всё ещё пребывая в опьянении состоянии, крепко прижимая к себе девушку, мгновенно засыпая. *** Рассвет подкрался незаметно. Свет лился сквозь щели в ставнях — сдержанный, прохладный, будто само утро боялось нарушить то, что произошло ночью. В комнате было тихо. Только дыхание нарушало эту тишину. Два тела, переплетённые под покрывалом. Его рука — на её талии. Её щека — на его плече. Итачи не спал. Глаза были открыты, неподвижны, устремлены в потолок, где дрожала капля света. Он чувствовал её дыхание на груди — ровное, глубокое. Её тепло. Её хрупкость. Он знал: это утро всё изменит. Или всё вернёт обратно. Голова гудела, напоминая о том, что он позволил себе вчера выпить лишнего. Внутри него что-то трещало. Тихо, но навязчиво. Как будто старый свод, построенный из камня убеждений, начал рушиться. Он помнил разговор с Киараном, помнил, как целовал Сакуру в лесу. Помнил её глаза тогда — и сейчас. Такие разные. И в то же время — неотвратимо знакомые. Она стала другой. А он — боялся стать другим. "Я не должен был," — шепнул разум. "Ты не можешь без неё," — возразило сердце. Он сощурил глаза. Грудная клетка сжалась, дыхание стало тяжелее. Он, Итачи Учиха, человек, что жил за гранью эмоций, чувствовал, как теряет разум. Его выбор всегда был прост: долг или смерть. Но сейчас... — Ты не спишь? — прошептала она, не поднимая головы. Он не ответил сразу. Просто провёл рукой по её спине, медленно, будто на прощание. — Не сплю, — наконец выдохнул. — Думаю. — О чём? Он замер. — О тебе. Она слабо усмехнулась. Но не радостно. И даже не горько. Так, будто знала, что его ответ — всего лишь часть уравнения, которое он сам же не решит. — Поздно, Итачи. Мы оба знаем. Она аккуратно отодвинулась. Легко, но уверенно. Тело скользнуло из-под его руки, как вода сквозь пальцы. Он хотел удержать — и тут же понял: не имеет права. Она встала, тихо. Накинула рубашку. Движения — спокойные, лишённые спешки. Будто всё было давно решено. Он сел, глаза следили за каждым её жестом. — Куда ты? — Ухожу. Пока можно красиво. — После всего?.. — голос его дрогнул, незаметно даже для него самого. Она обернулась. В её взгляде уже не было той Сакуры, которая смотрела на него у костра, когда он молчал, и не было той, что целовала его под натиском желания. Теперь в её глазах жила женщина, прошедшая сквозь пламя — и выбравшая не обжигаться вновь. — А чего ты хотел? — спросила она спокойно. — Чтобы я снова стала ждать? Чтобы бегала за тобой? Снова? Как когда-то за Саске? Итачи стиснул зубы. Его плечи были напряжены, будто он снова стоял перед врагом. Но врагом была не она. Не он. А то, что жило между ними. — Прости...Я... Я не знаю, что сказать. — Вот и всё, — она наклонилась, застёгивая пояс. — Ты не знаешь. А я — наконец знаю. Знаю, чего больше не хочу. — Чего? — Ходить по кругу. Надеяться. Потом страдать. Она подошла к двери. Он бросился за ней взглядом. — Останься. — А ты? — она не обернулась. — Ты готов остаться? Он не ответил. Сакура на мгновение задержалась. Тишина натянулась, как тетива. — Я подумала, — сказала она уже у двери, — если после этой ночи ты всё ещё не знаешь, чего хочешь... значит, я всего лишь твоя прихоть. Ты получил то, чего так долго хотел. Надеюсь, больше не побеспокоишь меня. Он поднялся, шагнул ближе. Хотел сказать, удержать. Но язык был словно окован, тело отказалось подчиняться. Сердце билось в груди, как пленённый зверь. — Сакура... — Нет, — оборвала она. — Не начинай. Она открыла дверь, не обернулась. Ушла. А он остался. Один. С пустой постелью, с ароматом её волос на подушке, с её теплом, угасающим на простыне. Впервые в жизни он понял: он потерял то, что никогда не решался назвать своим. И впервые не знал, как поступить. *** Трактир ещё спал. В зале было тихо — только потрескивали поленья в очаге, да сквозняк лениво шелестел занавеской у окна. Воздух был тёплым, пах хлебом, дымом и чем-то травяным — будто смесью из отвара и чужих мыслей, застывших в этой комнате за долгие месяцы. Сакура спустилась по скрипучей лестнице осторожно, будто боялась спугнуть тишину. На ней была простая льняная рубаха, волосы не до конца высохли, пряди прилипли к шее. Шаги её были едва слышны, как у тени, но она знала — его слух уловит их без труда. Он уже сидел. В углу зала, в полумраке, за грубым деревянным столом. Локти на поверхности, пальцы сцеплены. Его фигура — широкая, тяжёлая. Молчаливая. Серая прядь в волосах, глаза — янтарные, как тлеющие угли. Он не смотрел на неё, но знал, что она рядом. Сакура подошла и без слов села напротив. Тихо. Словно боялась, что стул заскрипит слишком громко. Некоторое время они сидели, не произнося ни слова. Только трещали дрова в камине, и где-то капала вода с края деревянной бочки. Геральт неспешно подвинул к ней глиняную тарелку. На ней — ломоть тёплого хлеба, кусок сыра, варёное яйцо, немного тушёной капусты. — Тебе нужно поесть, — сказал он просто, без нажима. Будто это был закон мира, а не совет. Сакура кивнула. Механически отломила кусок хлеба. Поднесла ко рту, но прожевать не смогла. Проглотить — тем более. Сухая мякоть застряла в горле, как колючка. Грудь сжалась. Слезы подступили резко, внезапным порывом ветра. Она опустила глаза. Пальцы дрожали, сжимая корочку хлеба. — Плакать… иногда полезно, — сказал ведьмак негромко. Голос его был грубым, но в нём звучало то, что редко встретишь в этом мире — простое, тёплое понимание. Он положил ладонь на её руку. Большая, крепкая, с шершавыми пальцами — но в этом прикосновении не было силы. Только мягкость и тишина. Сакура больше не сдерживалась. Слёзы скатились по щекам — горячие, горькие, настоящие. Не взывающие о помощи, не требующие жалости. Просто слёзы. За всё. За то, что не сложилось. За то, что отпустила. За то, что боялась начать. Геральт не говорил. Только был. Не отворачивался. Не дёргался. Не пытался утешать — потому что знал: иногда важнее просто остаться рядом. — Когда… я смогу вернуться домой? — прошептала она, голос хрипел, как у раненой птицы. Геральт вздохнул. Медленно. Взял кружку, отпил. Помолчал. Пожал плечами. — Не знаю. Но если кто и знает, так это Трисс. Думаю, она что-то нашла. Осталось — найти её саму. — Всё кажется… таким бессмысленным, — прошептала она, глядя в деревянную поверхность стола. — Я теряю себя здесь. — Нет, — мягко, но чётко ответил ведьмак. — Наоборот. Ты здесь — находишь себя. Только путь длинный. Грязный. Иногда через кровь. Иногда через постель. А иногда — через пустоту. Она подняла на него глаза. В них — боль, но и благодарность. Он не лгал. Не тянул обещаний. Не говорил, что всё будет хорошо. Но его слова — не лезвия. Они — доспех. — Ты доверяешь мне? — вдруг спросила она, тихо. Он усмехнулся. — Ты — одна из немногих. Здесь, на этом чёртовом Континенте. А может, и вообще. Она кивнула. От этого признания стало теплее, будто кто-то подбросил дров в очаг. — Спасибо, Геральт. — Не за что. — Он вновь взглянул на неё, серьёзно. — Но если тебе станет совсем невмоготу — не исчезай одна. Позови. Иногда и ведьмаку нужна напарница. Сакура слабо улыбнулась. И впервые за долгие дни — улыбка была не механической. Не дежурной. А живой. Геральт стёр оставшиеся слёзы с её лица, кивнув на тарелку с едой. Они сидели в тишине. Солнце начинало подниматься. Мир просыпался. Но в этой маленькой комнате, за этим столом, где сидели один «мутант» и одна упрямая чужачка, было место для чего-то редкого. Для человечности.