Ловчие сети

      Легкие горели огнем. Тело пробивал озноб, сотрясая мелкой, неконтролируемой дрожью. Каждый вздох давался с хрипом и болью.       Течение наконец ослабло, Селина и не помнила, как выбралась. Помнила леденящий ужас, удар о воду, сковывающий холод и слепую борьбу с течением, которое швыряло ее о камни и тянуло на дно. Однако река была благосклонна к ведьме – унесла далеко и вытолкнула на берег, в чащу низко растущих ив. Привела туда, где людское невежество не тронет дитя гор.       Селина лежала на боку в груде мокрых водорослей и речного мусора, давясь водой и пытаясь вздохнуть. Больно, трудно. Кашель застревал в горле. Платье превратилось в тяжелый саван, вцепившийся в кожу.       Приподнявшись на локти, Селина невидящим взглядом окинула округу. Низкий пологий берег, холодные камни, ивы услужливо прятали ведьму за зеленой ширмой. Больше ничего. Никого. Только она одна.       — Эсма…       Имя сестры сорвалось с губ сиплым шепотом.       Она попыталась подняться, но рухнула обратно не землю, беззвучно зарыдав от беспомощности и ужаса. Тело содрогалось не от холода, а от осознания – былой жизни больше никогда не будет. Все закончилось.       Слезы смешивались с водой и грязью на щеках. Но даже это горькое проявление жизни быстро закончилось, выгорев дотла в одно мгновение, оставив после себя лишь пустоту и леденящее безразличие. Она просто лежала, уставясь в серое, наливающееся дождем небо сквозь кружево ивовых ветвей. Рядом, с ветви на нее смотрело острое, любопытное лицо вороны. Птица сидела неподвижно, словно вырезанная из обсидиана, и сейчас ее взгляд казался Селине последним, что она увидит в этой жизни. Но тело, вопреки воле разума, отказывалось умирать. Его сотрясал новый приступ кашля, заставляя содрогаться от боли в сведенных холодом мышцах.       «Вставай.»       В голове прозвучал голос, похожий на Эсму. Тот, что всегда был твердым и не терпящим возражений, даже когда она в последний раз завязывала ей плащ.       «Вставай, Сель. Они все еще ищут».       Охотник. Деревенские. Монстр.       Мысль о чудовище, о той черной пустоте заставило вздрогнуть. С хрипом она перекатилась на живот, оттолкнулась от скользкой земли и встала на колени. Мир поплыл перед глазами.       Надо было двигаться. Идти. Спрятаться. Пока сельчане или охотник не нашли ее. Пока чудовище не почувствовала запах страха.       Селина попыталась встать на ноги и чуть не рухнула обратно, схватившись за острый сук. Правая лодыжка горела огнем – она повредила ее, ударившись о камень в воде. Слезы снова подступили к глазам, на этот раз от бессильной злости. Она замерзла, ранена. Она одна. И над всем этим витал призрак самой страшной потери.       Закусила губу до крови, заставив боль в ноге отступить перед более острой — в груди. Она с силой тряхнула головой, сбрасывая с лица мокрые пряди. Медленно, цепляясь за деревья, поднялась. Осмотрелась. Лес незнакомый, чужой и враждебный. Но сейчас он был ее единственным укрытием.       Первые тяжелые капли упали ей на макушку. Сквозь листву забарабанило. Селина вздохнула и, хромая, сделала первый шаг вглубь чащи, прочь от реки. Она не знала, куда идти. Знала только, что должна идти.       Белое перепачканное платье растворилось в серой пелене надвигающегося ливня.

* * *

      Два дня.       Сорок восемь часов бесконечного движения вдоль берега. Сорок восемь часов, в течение которых тело горело от напряжения, а разум медленно погружался в трясину отчаяния.       Келлан шел, почти не останавливаясь. Спал урывками, прислонившись к стволу дерева, и каждый шорох заставлял его вздрагивать и хвататься за меч. Он обыскал каждый метр береговой линии ниже по течению от деревни. Перевернул каждую кучу речного мусора, заглянул под каждое нависшее над водой дерево.       Искал тело. И одновременно ужасался этой мысли.       Плащ пропах дымом от костра и влажной землей. В глазах – песчаная усталость. Он ловил себя на том, что уже не видел красоты горного леса — лишь потенциальные укрытия, места для засад и пути к отступлению. Охотник в нем не умирал, даже когда душа была разорвана на части.       Он нашел следы. Следы борьбы за жизнь. Клочок белой ткани, зацепившийся за сук у воды. Потом – на другом берегу – вмятина на илистом пятачке, похожий на отпечаток небольшой ступни.       Сердце бешено заколотилось. Она жива. Она выбралась.       Но что потом? Раненая, перепуганная, одна в лесу, где бродит неведомое чудовище. Мысль о том, что оно могло пойти по ее следу, заставляла его кровь стынуть в жилах.       Келлан шел быстрее, почти бежал, не чувствуя усталости, ведомый слепой, животной надеждой. Он кричал ее имя – сначала громко, потом все тише, пока голос не превратился в хриплый шепот, который ветер уносил в шелесте листьев.       —  Селина!       Ответом была лишь тишина. Глубокая, безразличная тишина леса, что уже поглотила одну ведьму и готовилась спрятать вторую.       Келлан остановился, оперся ладонями о колени, пытаясь перевести дыхание. Перед глазами поплыли круги. Он проигрывал. Лес скрывал ее от него. И с каждым часом шансы найти ее живой таяли, как снег на весеннем солнце.       Он выпрямился, сжал кулаки. Нет. Он не мог сдаться. Не теперь. Не после всего.       Должен найти ее. Обязан.       На третий день Келлан почти потерял надежду. Его поиски стали механическими, движения — замедленными и тяжелыми. Шел, почти не видя дороги, вглядывался в каждую тень, в каждое подобие укрытия.       Именно острый, профессиональный нюх уловил то, что обычный человек никогда бы не заметил – слабый, едва уловимый запах магии. Он замер, как гончая, взявшая след. Его усталость мгновенно испарилась, уступив место адреналину. Источник вел его в сторону от реки, к скалистому выступу, поросшему папоротником.       Сердце бешено заколотилось, когда он раздвинул завесу из свисающих лиан и увидел темный проем в скале. Расщелину. И на земле перед ней – едва заметный след. Маленький, изящный след босой ноги.       «Жива,» — пронеслось в голове ослепительной вспышкой.       Он бесшумно обнажил короткий клинок, затаив дыхание, и скользнул внутрь. Тьма и запах влажного камня обволакивали его. И тихий, прерывистый, хриплый звук. Дыхание. Чье-то частое, поверхностное, болезненное дыхание. Его глаза, привыкшие к темноте, быстро различили очертания в глубине. Небольшую, сжавшуюся фигурку на земле.       — Селина? — голос прозвучал глухо и непривычно тихо, почти шепотом.       Ответом стал лишь сдавленный стон. Он сделал шаг ближе, потом еще один, и тогда он увидел ее.       Она лежала на боку, сотрясаясь в ознобе. Светлые волосы спутаны и прилипли ко лбу и щекам. Лицо, обычно живое, было мертвенно-бледным, с лихорадочным румянцем на скулах. Губы потрескались.       Охотник внутри Келлана ждал ловушки, взрыва магии, крика, атаки. Но видел лишь беспомощность. Абсолютную, безоговорочную человеческую беспомощность.       Где-то там, за стеной мха, шумел лес. Шла жизнь. А она тихо угасала в темноте, и никто в целом мире не знал и не волновался о том, что последняя горная ведьма замерзала в одиночестве. Она – владения льда и холода, но умирала от простой человеческой простуды. В этом была какая-то горькая, неправильная ирония       Все его принципы, вся его ярость, вся его миссия рухнули в одно мгновение, разбившись о жалкое зрелище замерзающей, умирающей девушки.       Келлан медленно, словно боясь спугнуть, опустился на колени рядом с ней. Под ногами захрустел лед – она безуспешно пыталась что-то наколдовать. Рука охотника сама потянулась вперед, чтобы проверить жар ее кожи, но замерла в сантиметре от ее лба. Он боялся прикоснуться. Боялся осквернить, разрушить эту хрупкую реальность. — Ширатт… — прошептал он сдавленно, — Что они с тобой сделали…       Говорил он не о деревне. Говорил о себе. О гильдии. О всей этой бесконечной, бессмысленной войне, что привела их обоих в эту сырую пещеру. Келлан отбросил клинок в сторону. Звук металла о камень заставил ее сладко вздрогнуть и прошептать что-то бессвязное.       Сжал зубы до хруста. Долг приказывал ему воспользоваться моментом. Слабый, беззащитный враг – легкая добыча. Закончить миссию.       Но вместо этого его руки, большие и сильные, привыкшие только к разрушению, осторожно потянулись к ней. Келлан снял с себя толстый, пропитанный воском плащ и, не решаясь пока приподнять ее, начал укутывать им замерзающее тело поверх мокрого платья. Его движения были неуклюжими, лишенными привычной уверенности, но на удивление нежными.       — Тише, — прошептал он, сам не зная, успокаивает он ее или себя. — Тише. Все… все будет хорошо.       Он знал – это ложь. Ничего хорошего уже не будет. Но он не мог сказать ничего другого.       Завернув ее в плащ, как ребенка, он осторожно, стараясь не задеть больную ногу, приподнял ее на руки. Удивительно легкая. Хрупкая. Ведьма безвольно уронила голову ему на грудь, и ее горячее дыхание обожгло ему кожу через тонкую ткань рубахи.       Келлан вышел из пещеры, неся на руках свою охоту. Свою добычу. Свою самую большую неудачу.       И свой единственный шанс что-то исправить.       Он не знал, куда идти. Не мог вернуться в деревню. Просто шел вперед, прижимая к себе горящее тело ведьмы, глухо шепча ей одно и то же слово, снова и снова, как заклинание, как молитву, в которую сам не верил, но отчаянно хотел поверить.       — Живи. Держись.       Везение, долгое время отвергавшее Келлана, наконец смилостивилось: в сотне метров от ручья, под нависшим каменным козырьком, он нашел то, что искал. Не пещера, а естественное углубление в скале, неглубокий грот, защищенный от ветра и с боков частоколом из молодых елей. Место сухое, укрытое от любопытных глаз.       Келлан осторожно, как драгоценность, опустил Селину на мягкий ковер из прошлогодней хвои у дальней стены. Она тихо застонала, но не проснулась. Дыхание по-прежнему звучало часто и хрипло.       Работа закипела с молчаливой, отточенной годами эффективностью. Первым делом – безопасность. Келлан осмотрел периметр, убедился, что вокруг нет свежих следов, кроме его собственных. Затем – костер. Небольшой, способный дать тепло, но не выдать их местоположение столбом дыма. Охотник расчистил небольшое углубление в земле, обложил камнями. Дров вокруг было в избытке – сухих ветвей, обломанных бурей. Его руки на автомате ломали их, укладывали правильным колодцем.       Огонь затрещал, сначала неуверенно, потом выше, ярче, отбрасывая на стены грота пляшущие тени. Первое тепло коснулось его кожи, и он понял, как сильно замерз сам. Лето на севере – тот еще фокусник. Жонглирует жарой и похолоданиями, как искусный мастер.       Келлан повернулся к Селине. Теперь, в свете огня, она выглядела еще бледнее, почти прозрачной. Он отвернулся, достал небольшую металлическую кружку, набрал воды в ближайшем маленькой ручье. Воду нужно прокипятить. Для чего – он еще не знал. Может, напоить ее. Может, промыть рану.       Рана. Ее нога.       Келлан сглотнул, подойдя к ведьме. Пальцы, привыкшие к грубым действиям, с неожиданной нежностью приподняли подол мокрого, грязного платья. Лодыжка распухла, пошла синюшными пятнами. Вывих, возможно, трещина. Не смертельно, но адски больно.       Он снова встал и вышел в ночь. Вернулся через несколько минут с охапкой мха и длинными полосками коры. Мох – для прослойки, кора – для фиксации. Он снова набрал воду, на этот раз в своей походной миске прокипятил и остудил. Аккуратно смоченным обрывком от своей рубахи начал стирать грязь и запекшуюся кровь с ноги. Селина вздрагивала во сне, слабо пытаясь одернуть ногу. Он придерживал ее, бормоча что-то успокаивающее, бессвязное.       Влажный мох лег на опухоль, Келлан принялся накладывать шину из коры, туго приматывая теми же полосками ткани от своей рубахи. Работа была сделана быстро и профессионально – слишком часто видел травмы в своем ремесле.       Закончив, Келлан откинулся назад, вытирая лоб. Костер разгорался, наполняя грот живым теплом и светом. Он посмотрел на Селину. Завернутая в огромный темный плащ, с перевязанной ногой, она казалась совсем юной и беззащитной. Не ведьмой. Потерявшимся ребенком.       Он подполз к кружке с теплой водой, приподнял ее голову.       — Пей, — тихо скомандовал он, поднося металл к ее губам.       Селина сделала несколько глотков, давясь, вода потекла по подбородку. Но затем она жадно прильнула к кружке, и он почувствовал странное, теплое чувство облегчения у себя в груди. Келлан уложил ее обратно, поправил плащ. Сегодня они никуда не двинутся. Сегодня — только это. Тепло. Вода. Отдых.       Келлан сел у входа в грот, спиной к теплу костра, лицом к холодной, темной ночи. Взял меч на колени. Его силуэт, огромный и неподвижный, закрывал собой узкий проход, отбрасывая длинную тень.       Больше не охотник. Он стал стражем. Стражем уязвимой, хрупкой жизни, что невольно доверилась ему в своем беспамятстве. И он знал — чтобы защитить ее теперь, ему придется защищать ее от всего мира. Включая от самого себя, пока не решит, что делать дальше.       Ночь тянулась мучительно долго. Келлан не сомкнул глаз ни на мгновение. Каждый шорох за пределами укрытия заставлял руку сжимать рукоять меча. Каждый прерывистый, хриплый вздох Селины заставлял его оборачиваться, проверяя, не стало ли ей хуже.       Он поддерживал огонь, подбрасывая в костер сухие ветки, стараясь, чтобы пламя оставалось ровным и неярким. Селина, казалось, погрузилась в более глубокий, менее тревожный сон. Озноб почти прекратился, и лишь легкая испарина на лбу выдавала борьбу, которую вел ее организм.       Под утро, когда серый, бесцветный свет начал пробиваться сквозь хвойные ветви, прикрывавшие вход, она пошевелилась. Не просто вздохнула во сне, а сознательно, с тихим стоном попыталась перевернуться.       Сознание вернулось к Селине волной тошнотворной слабости и боли. Но на этот раз разум был ясен, а память — беспощадна. Прыжок. Ледяная вода. И… пустота там, где должна была быть Эсма.       Она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, оценивая ситуацию. Тепло. Запах дыма. Тяжелое, ровное дыхание где-то рядом. И всепроникающая, знакомая аура охотника. Он был здесь.       Селина открыла глаза. Взгляд сразу наткнулся на его сидящую фигуру у входа. Охотник не смотрел на нее, уставившись в пустоту, но каждый мускул в его теле напрягся, как у сторожевого пса.       Страх отступил, сменившись горьким, едким гневом. Защитная маска милой деревенской травницы сорвана. Теперь ей нечего терять.       — Что, охотник, — ее голос прозвучал хрипло, но лезвие было отточенным. — Решил откормить дичь перед забоем? Или твоя гильдия теперь предписывает мучить жертв голодом и лихорадкой?       Келлан медленно повернул голову. Глаза запали, лицо осунулось за ночь. Но во взгляде не было раскаяния. Лишь усталое, тяжелое раздражение.       — Гильдия предписывает добивать раненых кабанов, чтобы те не страдали, — голос низкий и ровный, без всякой любезности, — Но, видимо, у тебя слишком толстая шкура, чтобы умереть от простой простуды и испуга.       Селина попыталась резко приподняться, но боль в ноге и слабость швырнули ее обратно.       — О, простите, ваша милость, что доставляю неудобства. Может, поможете исправить оплошность? Ваш меч ведь рядом, — она язвительно махнула рукой в сторону клинка.       Келлан мрачно хмыкнул, потирая переносицу. Внутри все клокотало. Долг кричал одно, вид ее изможденного, но такого живого лица – другое.       — Не искушай судьбу, ведьма. Мое терпение тоньше, чем лед на весеннем ручье. А твои шутки – хуже, чем твои чары.       — Ах, это были шутки? — она фыркнула, но в глазах стояла нешуточная боль, — А я думала, это ты тут устроил представление. «Спасу проклятую ведьму, потому что мне совесть не позволяет ее добить.»       Он резко встал, и тень накрыла ведьму целиком. В глазах вспыхнул тот самый огонь, что она видела на поляне. Гнев. Но не на нее. На себя. На ситуацию.       — Хочешь знать, почему ты еще жива? — захрипел он тихо, опасно, — Потому что я видел, как та толпа, которую я должен защищать, жаждала твоей крови больше, чем любое чудовище. Потому что твоя сестра… — Келлан запнулся, с трудом сглотнув, — Твоя сестра была храбрее любого из них. И я не стану позорить память маленького героя, добивая ее сестру в грязной норе. Но не нервируй меня, девчонка. Я еще не решил, что с тобой делать.       Оба тяжело дышали, смотря друг на друга через костер – два раненых зверя, загнанных в один угол судьбой. Селина смотрела на него, и злость понемногу отступала, обнажая незаживающую рану. Его слова об Эсмерай ранили больнее, чем любое оскорбление.       — А что тут решать? — ее голос снова стал тихим и сломанным, — Ваш долг прост. Найти – убить. Ведьма – это всегда ведьма. Разве не так?       Келлан отвернулся, плечи напряглись.       — Просто замолчи, — выдохнул он, садясь обратно на свое место. В его тоне не было злобы. Была лишь непреодолимая усталость от внутренней борьбы, — И пей. Мне не нужен труп еще до того, как я приму решение.       Он швырнул в ее сторону свою походную флягу. Жест выглядел грубым, но смысл – заботливым. Совершенно безумное противоречие.       Селина фыркнула, молча подняла флягу. Руки дрожали. Она сделала глоток прохладной воды, глядя на его спину. Враг. Охотник. И единственное живое существо, оставшееся рядом с ней в этом мире. Иронично. Острая, режущая ненависть смешалась с горькой, нелепой благодарностью.       И обоим им от этого было невыносимо тяжело.       Тишина в гроте повисла тяжелым, колючим одеялом. Селина допила воду из фляги, чувствуя, как холодная влага немного проясняет сознание, но не может смыть ком боли в горле. Она смотрела на спину Келлана, на его неподвижные, напряженные плечи. Ее пальцы сжали грубую ткань плаща. Ярость выгорела, оставив после себя пепелище страха и один единственный, невыносимый вопрос.       Селина откашлялась, заставляя свой голос звучать твердо, но он все равно предательски дрогнул на последнем слове.       — Охотник.       Он не обернулся, лишь чуть склонил голову, давая понять, что слышит.       — Где моя сестра?       Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный, как лезвие гильотины. Келлан замер. Он знал, что рано или поздно ведьма задаст этот вопрос, но ожидание не сделало его проще.       Келлан медленно повернулся. Его лицо казалось каменной маской, но в глазах бушевала буря. Он искал слова. Любые слова, кроме правды.       — Она не прыгнула с тобой, — произнес он наконец, и это была не констатация, а попытка отсрочить неизбежное.       — Я знаю, что она не прыгнула, — голос Селины дрогнул, — Я видела, как она… как она осталась. Что с ней?       Бледные глаза горели лихорадочным блеском, в них читался не вопрос, а мольба. Мольба услышать что угодно – что Эсма в плену, что она ранена, что она бежала в другую сторону. Что угодно, кроме самого очевидного.       Келлан сжал кулаки. Его долг диктовал ему быть жестким. Сказать «она мертва» и закрыть тему. Но он видел ее лицо. И он видел перед глазами вновь и вновь тот момент на обрыве.       — Чудовище… — он начал с трудом, и каждое слово давалось мучительно, — Оно было ранено. Оно… оно набросилось на нее.       Он не смог сказать «поглотило». Не смог сказать «убило».       Селина застыла, не дыша. Казалось, даже сердце перестало биться.       — Набросилось? — она прошептала. В словах звенел не просто укор — обвинение. Страшное, справедливое обвинение, — И что? И что потом? Ты же был там! Что ты сдел…       — Что я сделал? — перебил Келлан, собственный голос внезапно взорвался горькой, ядовитой насмешкой, — Я стоял и смотрел, как твои добрые соседи жаждут растерзать ее за то, что она спасла их детей. Я не понимал, что происходит. Словно сам Ширатт навел на всех порчу глухой слепоты.       Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. Кулаки плотно сжались до побелевших костяшек, глаза виновато опустились к носкам ботинок.       — А затем чудище утащило ее.       Селина смотрела на него, и каменная маска на ее лице треснула. Трещина прошла через все существо. Она не плакала. Она просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых медленно угасал последний проблеск надежды.       — Утащило… — она повторила без всякой интонации, — И ты… ты не остановил его.       — Нет, — он рявкнул так, что эхо отозвалось в гроте, — Нет, я не остановил! Я не смог! Я опоздал! Я…       Он замолк, снова отвернулся, проводя рукой по лицу. Гнев иссяк, оставив после себя лишь горькое послевкусие.       — Я видел, как оно прыгнуло в реку. С ней, — он закончил уже тихо, почти беззвучно, — Я искал… два дня искал вдоль берега. Тебя. Ее. Любой знак. Но река… река ничего не отдает.       Он не сказал «она мертва». Но эти слова висели в воздухе, густые и невыносимые.       Селина медленно откинулась назад, на свою подстилку. Не издала ни звука. Просто уставилась в потолок грота, взгляд стал пустым, остекленевшим.       Тишина снова воцарилась в пещере. Тишина после битвы, в которой не было победителей.       Прошло несколько часов. Селина не шевелилась, не произносила ни звука. Лежала, уставившись в одно и то же место на потолке грота, и казалось, даже не дышала. Тишина для охотника оказалась страшнее любых слез или упреков.       Келлан не находил себе места. Вышел наружу, под предлогом сбора дров, но на самом деле – чтобы просто не видеть пустого, мертвого взгляда. Рубил сухие ветки, разбивая в щепки не их, а собственное бессилие. Он чувствовал себя палачом, который не занес меч, но произнес приговор.       Когда Келлан вернулся, в гроте ничего не изменилось. Только костер начал угасать. Он молча подбросил хвороста, раздул пламя. Действия механические, выверенные годами выживания. Но сегодня они не приносили привычного успокоения.       Он сел напротив нее, по другую сторону огня, и налил ей очередную кружку воды. Поставил рядом.       — Пей, — голос прозвучал хрипло, почти как приказ. — Ты не поможешь ей, если умрешь от жажды здесь.       Селина медленно перевела на него взгляд.       — Помочь? — она прошептала, голос был беззвучным, как шелест сухих листьев. — Ты же сказал. Река ничего не отдает.       — Я говорил о теле, — поспешил объяснить он, сам не понимая, зачем продолжает это. Может, чтобы заставить ее реагировать. Любой ценой, — Но это чудовище… оно не просто убивало. Оно поглощало. Оно утащило ее с собой. А где один монстр, там могут быть и другие. Или логово. Или еще что-нибудь хуже.       Он говорил ерунду, и сам это понимал. Цеплялся за призрачный шанс, потому что альтернатива — принять смерть водной ведьмы — была невыносима и для него. Селина слабо покачала головой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.       — Оставь свои охотничьи сказки для гильдии. Мне они не нужны.       — Тебе нужна правда? — его терпение лопнуло. Он резко встал, и его тень снова накрыла ее, — Хорошо. Правда в том, что твоя сестра, скорее всего, мертва. Правда в том, что я ничего не мог сделать. Правда в том, что мы оба сейчас в глубокой заднице. Я – потому что нарушил клятву, а ты – потому что едва держишься. И мы можем сидеть здесь и грызть друг друга, пока не умрем от голода или пока нас не найдут те, кто хочет увидеть наши головы на пиках.       Последнюю фразу он выкрикнул, и эхо отозвалось от стен грота.       Селина медленно, с трудом поднялась на локтях. Пустота в глазах сменилась тлеющими углями ненависти.       — И лучше бы тебе побыть немного любезнее, — продолжил он прежде, чем она успела выплюнуть что-нибудь ядовитое вдогонку, — Потому что единственное, что мешает мне выполнить свой долг и что не дает тебе умереть здесь от голода и горячки, это мое чувство вины. Так что, как ни крути, тебе придется с этим смириться.       Он наклонился, схватил кружку с водой и с силой поставил ее перед ней, так что вода расплескалась.       — Пей. Ешь. — Он швырнул ей еще и кусок вяленого мяса из своего запаса, — Набирайся сил. Чтобы было на что тратить свою ненависть. Мне все равно, на кого – на меня, на чудовище, на всю эту проклятую землю. Но чтобы мстить, нужно быть живой. А чтобы быть живой – нужно есть.       Селина смотрела на него с безмолвной ненавистью. Но потом ее взгляд упал на мясо. На воду. Дни без еды давали о себе знать предательским сосущим чувством в животе. Инстинкт выживания оказался сильнее отчаяния. Она с ненавистью, с вызовом, глядя ему прямо в глаза, схватила мясо и откусила кусок. Жевала медленно, с усилием, не отводя взгляда. Потом схватила кружку и сделала большой глоток.       Впервые за последние сутки на его лице промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. Не от ее страдания. А от того, что воля к жизни в ней не угасла окончательно.       — Ладно, — он хрипло выдохнул и снова уселся на свое место у входа, — Вот так уже лучше.       Он снова взял меч на колени, вернувшись к роли стража. Но теперь между ними стоял не только огонь. Стояло хрупкое, ядовитое, невыносимое перемирие, скрепленное общей потерей, взаимными упреками и молчаливым соглашением ненавидеть друг друга, но оставаться в живых.       Охотник и ведьма.       Силы, которые, казалось, когда-то были созданы, чтобы встать друг против друга.

* * *

      Вторая ночь. Перемирие висело в воздухе густым, колючим дымом. Селина, подчинившись животному инстинкту, молча доедала мясо и пила воду, но делала это с видом заключенной, принимающей от палача последнюю трапезу. Каждый ее взгляд на Келлана был полон немого обвинения.       Он же, сидя у входа, пытался составлять план. Мысли разбегались, упираясь в тупик. Вернуться в гильдию – значит подписать Селине смертный приговор или вынудить ее снова бежать, теперь уже с переломанной ногой. Оставаться здесь – значит медленно умирать от голода или быть найденными.       Особенно непонятно, как поступить с гильдией. Келлан числился среди лидеров, лучших охотников, потому глава примет без нареканий любую версию, которую он предоставит. Сердце от одной мысли громко окликало его предателем. Внезапно Селина пошевелилась. Она закрыла глаза, лицо исказилось от концентрации. Воздух вокруг пальцев, лежавших на перевязанной ноге, задрожал, заискрился слабым, синеватым светом. Морозные узоры поползли по влажному камню под ее рукой.       Келлан вскинулся, как на пружинах. Его рука молниеносно легла на рукоять меча.       — Эй! — голос охотника прозвучал резко, как удар хлыста. — Прекрати это! Она приоткрыла глаза в раздраженном прищуре.       — Что? Боишься, что заморожу тебя во сне, охотник? — она шипела, не прекращая попыток. Свечение пульсировало, но было слабым, неустойчивым. Тело устало, сил на магию не хватало, — Хочешь помочь — помоги. Не хочешь — не мешай. Я не собираюсь гнить здесь из-за твоих угрызений совести и смутного чувства долга.       — Осмелела, смотрю. Так открыто и нагло колдовать перед охотником равносильно чистосердечному признанию с виселицей не шее, — он сделал шаг вперед, но не решался подойти ближе.       Видел, как ее руки дрожат от усилия, как на лбу выступила испарина. За годы Келлан уже успел узнать, что магия ведьм сильно связана с их здоровьем. Переусердствует – точно потеряет сознание. А ему это ни к чему.       — А какая разница? — она крикнула в ответ, и в ее голосе снова прорвалась отчаянная боль, — Охотник уже нашел ведьму. Сестра… ушла, — голос ее сломался, но пальцы снова уперлись в повязку, иней потянулся по коже голени, — А я осталась сидеть здесь и слушать, как ты читаешь мне проповеди о выживании!       Келлан понимал, что она не слушает. Она была в отчаянии, и магия – единственный способ хоть что-то контролировать в этом кошмаре. Прямой запрет не сработает.       Он выдохнул, разжимая пальцы на рукояти меча. Голос стал тише, но в нем зазвучала сталь.       — Хорошо. Лечись. Но если ты потеряешь сознание от истощения, я не буду тебя отпаивать и кормить. Я свяжу тебя и буду вливать воду, как в гуся на убой. Понятно? Он скрестил руки на груди, давая ей понять, что это не угроза, а условие. Жесткое, циничное, но единственно возможное.       Селина замерла, смотря на него с ненавистью. Она понимала, что он говорит начистоту. Он не будет беречь ведьму. Он будет ее использовать. И для этого ей нужно быть в форме. Свечение вокруг ее рук медленно угасло. Она откинулась назад, дрожа от напряжения и бессилия.       — Ненавижу тебя, — прошептала она, закрывая глаза.       — Взаимно, — также тихо откликнулся он.       Но его глаза внимательно следили за ней. Заметил, как боль отступает от ее лица, как дыхание становится чуть ровнее. Ей хватило сил лишь на самое простое – ледяной компресс, чтобы немного притупить боль и снять отек. Келлан молча подошел, налил новой воды и снова поставил рядом с ней. На этот раз без слов.       — Как ты меня нашел? — вдруг спросила она. Келлан не сразу ответил.       — Учуял.       — Учуял? — в ее голосе послышался слабый отзвук насмешливости, — Я, что, пахну магией, как псиной?       — Свежестью после дождя, — неожиданно для себя самого выпалил он, глядя на огонь, — И мокрым снегом. В метель.       Он замолчал, будто спохватившись, что сказал слишком много.       Селина тоже молчала, переваривая это. Враг, охотник, знал запах ее магии лучше, чем кто-либо другой. Жутко.       Больше они не разговаривали. Келлан продолжал бдеть. Селина, истощенная болью и попыткой исцеления, наконец, провалилась в тяжелый, но настоящий сон.       На этот раз ей не снились кошмары. Ей снился запах гор и мокрого снега. И одинокий силуэт у входа в пещеру, который был ее единственной защитой от всего мира.