Somnia

— Вы пропустили последние три приёма. Голос доктора Кан в трубке звучит ровно, без эмоций. Она вообще редко проявляет эмоции. Наверное, это часть профессиональной деформации — когда каждый день слушаешь чужие трагедии, собственное лицо превращается в маску. — Я был занят, — говорю я. — Работой? — Работой. Пауза. Я слышу, как она вздыхает. Осторожно, почти беззвучно, но я слышу. У меня вообще слух обострился за эти годы — когда не спишь, начинаешь замечать то, на что другие не обращают внимания. — Чон Чонгук-сси, когда вы в последний раз спали больше четырёх часов? Я смотрю на потолок. Семнадцать трещин. Восемнадцатая так и не появилась. — Не помню. — Это плохо. Очень плохо. Вы принимаете лекарство? Я смотрю на подоконник. Пузырёк стоит на том же месте. Таблеток внутри — сколько было, столько и есть. — Да. — Не врите мне, Чон Чонгук-сси. Я слышу, когда мне врут. Я молчу. Она права. Я плохой лжец. Слишком много пауз, слишком тяжёлое дыхание. — Хорошо, — говорит доктор Кан. — Тогда скажите честно: почему вы не принимаете? — Боюсь. — Чего? Я закрываю глаза. В темноте под веками — лица. Тысячи лиц. И среди них — одно, размытое, неуловимое, которое я продолжаю искать уже третью ночь. — Снов, — отвечаю я. — Боюсь снов. Доктор Кан молчит дольше обычного. Потом говорит: — Расскажите. Я рассказываю. Не про то лицо в метро — это было бы слишком. Я рассказываю про другое. Про то, как засыпаю (когда всё-таки засыпаю) и вижу обрывки. Лица, которые я рисовал. Они приходят ко мне и смотрят. Молча. Осуждающе. Требуют чего-то, чего я не могу дать. — Они хотят, чтобы я их закончил, — говорю я. — Но я не знаю как. В них всегда чего-то не хватает. — Чего именно? — Не знаю. Если бы знал, я бы это нарисовал. Доктор Кан делает пометку. Я слышу скрип ручки по бумаге. — Вы говорили, что ищете "тот самый образ". Музу, если использовать вашу терминологию. Как продвигаются поиски? Я открываю глаза. Смотрю в потолок. Семнадцать трещин. — Никак. — Но что-то изменилось. Я чувствую по вашему голосу. Вот почему я не люблю психиатров. Они видят насквозь. Даже по телефону. — Неделю назад, — говорю я медленно, — я видел человека. В метро. Мельком. Одна секунда. — И? — И я не могу его забыть. Хотя не помню его лица. — Это интересно. Расскажите подробнее. Я рассказываю. Про поезд, про параллельный вагон, про улыбку, про свет. Про то, как пытался нарисовать — и не смог. Про то, как ищу его теперь везде — в толпе, в отражениях, в своих снах, которых почти нет. Доктор Кан слушает молча. Когда я заканчиваю, она говорит: — Вы знаете, что такое "имаго"? — Нет. — В психологии — это идеализированный образ, который человек создаёт в своём воображении. Часто на основе реальных, но мимолётных впечатлений. Мозг достраивает детали, которых не видел, и создаёт совершенство. Я молчу. — Чон Чонгук-сси, ваш мозг истощён. Хроническая бессонница заставляет его искать опору. Смысл. Источник вдохновения. И когда вы увидели этого человека — даже не увидели, мельком заметили — ваш мозг зацепился. Сделал из него символ. Наделил свойствами, которых у него может не быть в реальности. — То есть, — говорю я, — это всё у меня в голове? — Частично. Но важно другое: вы за него зацепились. Это может быть хорошим знаком. — Хорошим? Я не сплю, не ем, только и делаю, что пытаюсь вспомнить лицо, которого не помню. Где тут хорошее? — Хорошее в том, что вы всё ещё способны за что-то цепляться. Что вы всё ещё ищете. Это лучше, чем полная апатия. Я смотрю на свои руки. Въевшаяся краска. Кадмий красный. Умбра. Белый цинк. — Что мне делать? — спрашиваю я. — Первое — начать принимать лекарство. Регулярно. Мозгу нужен отдых. Второе — попробовать не искать. Не специально. Чем больше вы пытаетесь вспомнить, тем дальше уходит образ. Отпустите. Возможно, он вернётся сам. Или вы встретите его снова. — А если нет? Доктор Кан вздыхает. — Тогда, возможно, он был просто знаком. Сигналом. Ваш мозг говорит вам: "Смотри, ты ещё жив. Ты ещё можешь чувствовать". Используйте это. Рисуйте не его, а это чувство. То, что вы испытали в ту секунду. Я молчу. Обдумываю. — Придёте на приём на этой неделе? — спрашивает она. — Приду. — Не врите. — Честно. Приду. — Хорошо. И, Чон Чонгук-сси... — Да? — Берегите себя. Даже если кажется, что не для кого. Она отключается. Я смотрю на телефон. Экран гаснет. В студии тихо. Только холодильник гудит и где-то далеко лает собака. Я встаю, подхожу к подоконнику. Беру пузырёк со снотворным. Высыпаю одну таблетку на ладонь. Белая, маленькая, безвредная с виду. — Хорошо, — говорю я пустоте. — Попробуем. Глотаю таблетку, запиваю водой из-под крана. Возвращаюсь на матрас. Ложусь. Смотрю в потолок. Семнадцать трещин. Жду. Через полчаса веки начинают тяжелеть. Это странное чувство — почти забытое. Глаза закрываются сами. Я пытаюсь сопротивляться — привычка. Но тело сильнее. Последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту: "Если мне что-то приснится... пусть это будешь ты".

***

Мне ничего не снится. Я просыпаюсь через восемь часов. Впервые за полгода. Солнце стоит высоко — за полдень. Я смотрю на часы и не верю своим глазам. Я спал. Реально спал. Без снов. Без кошмаров. Просто выключился и включился через восемь часов. Встаю. Голова странная — будто ватная, но при этом ясная. Подхожу к окну. Смотрю на город. Люди внизу бегут по своим делам, машины едут, жизнь продолжается. Я поворачиваюсь к холстам. Их много. Сотни. Тысячи лиц. Я подхожу к чистому холсту. Беру уголь. И начинаю рисовать не лицо, а то, что почувствовал в ту секунду в метро. Свет. Тепло. Улыбку, которой не видел. Выходит абстракция. Пятна. Линии. Но внутри — что-то ёкает. Я рисую дальше.