Somnia

Три недели проходят как один день. Я принимаю снотворное каждую ночь. Сплю по шесть-семь часов. Мне ничего не снится — или я не помню снов. Доктор Кан говорит, что это нормально: мозг настолько истощён, что сначала ему нужно просто восстановиться. Сны придут позже. Я хожу на приёмы раз в неделю. Сижу в бежевом кабинете с фикусом в углу, отвечаю на вопросы, получаю новые рецепты. Доктор Кан довольно кивает: прогресс налицо. — Вы выглядите лучше, — говорит она. — Глаза живые. Я не знаю, что значит "глаза живые". Но чувствую, что да, что-то изменилось. Я больше не ищу то лицо. Почти. Иногда, в метро или на улице, я ловлю себя на том, что всматриваюсь в прохожих. Но сразу одёргиваю себя. "Отпусти", — сказала доктор Кан. Я стараюсь. Вместо этого я рисую. Много. Каждый день. Не портреты на заказ — с ними я разобрался быстро, сдал все, получил деньги. Я рисую для себя. То, что чувствую. Абстракции. Свет. Тени. Иногда — намёки на лица, но не законченные. Просто намёки. Один из этюдов мне особенно нравится. На нём — ничего конкретного. Только тёплое пятно, размытое, как улыбка сквозь запотевшее стекло. Я повесил его над матрасом. Смотрю перед сном. — Привет, — иногда шепчу я ему. — Как ты там? Оно молчит. Но это хорошее молчание. Не пустое. В ту ночь я принимаю снотворное как обычно. Одна таблетка. Запиваю водой. Ложусь. Смотрю на этюд над головой. Тёплое пятно. Размытая улыбка. — Спокойной ночи, — говорю я. Закрываю глаза. За окном шумит город. Где-то сигналит машина, где-то смеются люди, где-то играет музыка. Обычные звуки обычного вечера. Я проваливаюсь в сон.

***

Просыпаюсь от настойчивого стука в дверь. Не до конца понимаю что происходит. С трудом открываю глаза. Всё на своих местах. Холсты вдоль стен. Краски на столе. Банка со скипидаром на подоконнике. Всё обычно. Всё как всегда. Кроме запаха. Я втягиваю носом воздух — и не понимаю. Что-то не так. Что-то другое. Чисто. Свежо. Пахнет... кофе? И ещё чем-то сладким, тёплым, как булочка с корицей в той пекарне на первом этаже, мимо которой я прохожу, но никогда не захожу. Я моргаю. Смотрю на банку со скипидаром. Она на месте. Но запаха нет. Странно. Наверное, привык. Или забился нос. За окном — день. Солнечный, ясный, какого в октябре почти не бывает. Я смотрю на стекло и вижу своё отражение. Выгляжу... нормально. Без кругов под глазами. Волосы не торчат. Даже футболка чистая. — С чего бы это? — бормочу я себе под нос. Стук повторяется. Настойчивый, но не агрессивный. Три удара, пауза, ещё два. Будто кто-то пританцовывает на месте в ожидании. Я иду открывать. Босые ноги по холодному полу. Ручка под пальцами — металлическая, знакомая до миллиметра. Поворачиваю. На пороге — парень. Он в форме доставщика — ярко-зелёная куртка с логотипом какой-то еды, кепка чуть набекрень. В руках — большой бумажный пакет, от которого пахнет так, что у меня рот наполняется слюной впервые за бог знает сколько времени. — Чон Чонгук-сси? — спрашивает он, заглядывая в студию через моё плечо. Я киваю. Язык не слушается. Он улыбается. Широко, открыто, до глаз. Глаза у него тёплые, карие, с золотыми крапинками, которые ловят солнечный свет. — Ваш заказ, — он протягивает пакет. — Оплачено. Я смотрю на пакет. Потом на него. Потом снова на пакет. — Я не заказывал. Его улыбка становится ещё шире. На щеке появляется ямочка. — Странно. Адрес твой. Имя твоё. Может, тайный поклонник? Или сюрприз от мамы? Он говорит легко, свободно, будто мы уже знакомы. Будто он заходит сюда каждый день. Я беру пакет. Пальцы касаются его пальцев на секунду — и по руке бежит ток. Странное чувство. Тёплое. Живое. — Спасибо, — выдавливаю я. — Не за что, — он уже поворачивается уходить, но на секунду замирает. Оглядывается. Смотрит на холсты за моей спиной. — Ого. Ты художник? Я киваю. — Круто. — Он прищуривается, вглядываясь в ближайший портрет. — Это ты нарисовал? — Я. — Выглядит как живое, — говорит он. И добавляет, с хитринкой в голосе: — А меня бы смог нарисовать? Внутри что-то ёкает. Сильно. Болезненно-сладко. — Могу попробовать, — слышу я свой голос. — Серьёзно? — он распахивает глаза. — Прямо сейчас? — А ты не спешишь? Он смотрит на часы на телефоне, которых у него, кажется, нет. Потом на меня. Потом на пакет в моих руках. — Если накормишь тем, что там внутри — не спешу. И смеётся. Звонко, заливисто, как ребёнок. Я смотрю на него и чувствую, как губы сами растягиваются в улыбку. Впервые за долгое время. Впервые за... я не помню когда. — Заходи, — говорю я и отступаю в сторону. Он входит. И студия наполняется светом.