Somnia

Он входит в студию, и я впервые замечаю, какая здесь темень. Солнце за его спиной бьёт в проём двери, и кажется, будто он принёс его с собой — всё это свет, весь этот тёплый октябрьский день, которого у меня не было. Я зажмуриваюсь на секунду, а когда открываю глаза, он уже стоит посреди комнаты и крутит головой, разглядывая холсты. — Ничего себе, — выдыхает он. — Это всё ты? Я закрываю дверь. Прижимаю пакет к груди, как щит. — Всё я. — Сколько же здесь лиц, — он подходит к ближайшему портрету — женщина с высокими скулами, та самая, с кадмием красным. — Красиво. Но... Он замолкает. — Что? — спрашиваю я. Сам не знаю, почему мне важно, что он скажет. Он пожимает плечами. Жест лёгкий, свободный, будто мы знакомы вечность. — Не знаю. Они все... правильные? Как будто с фотографий. А где ты сам? — Что значит "где я сам"? — Ну, — он обводит рукой стены, — где твои? Где то, что ты видишь, когда закрываешь глаза? А не когда тебе заказывают. Я молчу. Он смотрит на меня, и в его глазах — ни капли насмешки. Только любопытство. Чистое, детское, безжалостное. — Ладно, извини, — говорит он вдруг. — Я влез не в своё дело. Ты меня впустил, а я сразу с критикой. Бесит, да? — Нет, — говорю я. И понимаю, что не вру. — Просто... никто не спрашивал. — Странно, — он садится прямо на пол, скрещивает ноги по-турецки, задрав голову вверх, разглядывает потолок. — А кто должен спрашивать, если не те, кто приходит? Я смотрю на него сверху вниз. Зелёная куртка доставщика, кепка, которую он наконец снимает и бросает рядом. Волосы под ней — светлые, но не крашеные, скорее выгоревшие на солнце. Мягкие, чуть вьющиеся на концах. Он трогает их рукой, откидывает назад, и я замечаю родинку за ухом. Маленькую, тёмную. — Ты чего стоишь? — он хлопает по полу рядом с собой. — Садись. Есть будем? Я смотрю на пакет в своих руках. Запах оттуда — боже, я даже не помню, когда в последний раз ел что-то горячее, не из автомата. — Откуда это? — спрашиваю я. — Понятия не имею, — честно отвечает он. — Мне дали адрес, я повёз. Там, на заказе, написано "сюрприз". Может, день рождения? У тебя сегодня день рождения? — Нет. — Тогда тайный поклонник, — он улыбается, и ямочка на щеке появляется снова. Я залипаю на неё на секунду дольше, чем нужно. — Давай уже, открывай. Я жутко голодный, если честно. Смена с самого утра, ни одного перерыва. Я сажусь на пол напротив него. Между нами — пакет. Разворачиваю бумагу. Внутри — контейнеры с супом, рисом, какой-то мясной рулет, кимчи, ещё что-то. На две персоны. Точно. — О, повезло, — он хлопает в ладоши. — С голоду не умрём. — Ты правда голоден? — спрашиваю я, протягивая ему палочки. — Правда. Но если ты стесняешься есть с незнакомцем, я пойму. — Он берёт палочки, но не начинает, ждёт меня. — Я могу посидеть, пока ты ешь. А потом, если не передумаешь, нарисуешь меня. — Почему ты хочешь, чтобы тебя нарисовали? Он задумывается. Честно, по-настоящему, как будто вопрос важный. — Наверное, чтобы остаться, — говорит он наконец. — Фотки — это просто. Тык-тык, и готово. А рисунок... рисунок — это чтобы кто-то на тебя смотрел. Долго. Внимательно. И видел то, что другие не видят. — Ты боишься, что тебя не видят? Он смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то быстрое, тёмное, но исчезает раньше, чем я успеваю поймать. — Все чего-то боятся, — говорит он легко. — Я, например, боюсь, что суп остынет. Давай есть? Мы едим. Я не помню, когда в последний раз ел с кем-то. Не за столом, не в ресторане — просто на полу, из пластиковых контейнеров, передавая друг другу кимчи. Он болтает без остановки. О том, какие дурацкие заказы бывают, о том, как однажды его чуть не укусила собака клиента, о том, что он обожает осень, потому что можно носить большие свитера и никто не видит, какой ты на самом деле. Я слушаю. Ем. Смотрю на него. Он ловит мой взгляд и вдруг краснеет. — Чего? — Ничего. Ты просто... — я подбираю слово. — Ты много говоришь. — Тебя бесит? — Нет. Я давно не слышал столько слов. Он смеётся. Звук заполняет студию, забирается в углы, отскакивает от холстов. — Тогда тебе повезло. Я вообще молчать не умею. Мама говорила, что я родился с открытым ртом и забыл его закрыть. — А где твоя мама? Он замирает на секунду. Пауза — всего на вдох, но я замечаю. — В Пусане, — отвечает он. — Я сам из Пусана. Приехал в Сеул... ну, как все. За мечтой. — За какой? — Ещё не придумал, — улыбается он. — Но когда придумаю, скажу. Ты первый узнаешь. Я не знаю, почему это заставляет меня улыбнуться. Но улыбаюсь. Мы доедаем. Он собирает контейнеры обратно в пакет, аккуратно, как будто это важно. Потом поднимает на меня глаза. — Ну что, художник, рисовать меня будешь? Я встаю, подхожу к мольберту. Беру уголь. — Садись туда, — показываю на табурет у окна. — Свет хороший. Он садится. Поправляет волосы. Замирает на секунду и спрашивает: — А мне можно дышать? — Что? — Ну, я слышал, что натурщики должны сидеть как статуи. А я так не умею. Я дышать буду, хорошо? Я смотрю на него. Он серьёзен. Абсолютно. — Дыши, — говорю я. — Разговаривай. Делай что хочешь. Главное — не уходи. — И не собирался, — он откидывается на спинку табурета, закидывает ногу на ногу. — Ну, давай. Покажи, на что способен, Чон Чонгук-сси. Я поднимаю уголь. И начинаю рисовать.