Somnia

— А почему ты художником стал? — Не знаю. Просто рисую. — "Просто рисую" не бывает. Ты же не просто дышишь. Ты дышишь, потому что надо. А рисуешь — потому что хочешь. Или не можешь не рисовать. Так? Я смотрю на него поверх мольберта. Он сидит на табурете, и да, он дышит. И разговаривает. И крутится. И поправляет волосы каждые три минуты. И улыбается. Натурщик из него — как из меня балерина. — Тебе трудно сидеть спокойно? — спрашиваю я. — О, — он виновато замирает. — Я мешаю? Прости. Я могу попробовать. Если надо. Просто я никогда не позировал, не знаю, как это работает. Он застывает, выпрямляет спину, складывает руки на коленях — и становится похож на восковую фигуру. Нелепо до смешного. — Расслабься, — говорю я, тяжело вздохнув. — Делай что хочешь. — Правда? — он тут же оживает, расслабляется, откидывается на спинку. — То есть я могу делать что хочу, а ты всё равно будешь рисовать? — Попробую. — Круто. Тогда я буду рассказывать. И он рассказывает. Про то, как в детстве думал, что станет айдолом, потому что умел танцевать лучше всех в детском саду. Про то, как в средней школе понял, что петь не умеет совсем, и мечта рухнула. Про то, как в старшей школе влюбился в парня из параллельного класса, но тот оказался гомофобом, и пришлось сделать вид, что это была шутка. Я замираю с углём в руке. — Что? — спрашивает он, заметив мой взгляд. — Ничего. Просто... ты обо всём так легко говоришь. — А что тяжелого? — он пожимает плечами. — Это же моя жизнь. Если я сам о ней не буду рассказывать, кто расскажет? — А если больно? Он смотрит в окно. Свет падает на его лицо, высвечивая линию скул, тень под нижней губой. — Больно, — говорит он тихо. — Но если молчать, больно сильнее. Я так заметил. Я рисую дальше. Линия ложится за линией. Я не думаю о технике, о пропорциях, о светотени. Я просто провожу углём по бумаге, и появляется он. Не фотография. Не копия. Что-то другое. — Можно посмотреть? — спрашивает он через час. — Рано. — Ну хотя бы краешком глаза? — Нет. Не в этот раз. — А когда? — Когда закончу. — А когда закончишь? — Когда пойму, что нашёл. — Что нашёл? Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде — всё его "солнце". Тёплое, живое, невозможное. — Тебя, — говорю я. И сам пугаюсь своего голоса. Он не отводит глаз. — А я не терялся, — говорит он. — Просто меня никто не искал. Мы молчим. Тишина в студии — не пустая, а полная. Как будто все холсты вдруг перестали дышать, слушая нас. — Всё, — говорю я и откладываю уголь. — Хватит на сегодня. — Хватит? Я что, надоел? — Нет. Просто... глаза устали. Он встаёт, потягивается. Зелёная куртка задирается, открывая полоску кожи на животе. Я смотрю ровно секунду и отвожу взгляд. — Завтра придёшь? — спрашиваю я. Голос звучит слишком ровно. Слишком старательно. — Если хочешь, — он наклоняет голову. — Или если портрет не готов. — Не готов. — Тогда приду. Во сколько? — В это же время. — Договорились. — Он идёт к двери, надевает кепку, оборачивается. — Эй, Чон Чонгук-сси. — Что? — Ты сегодня улыбался. Три раза. Я считал. Дверь закрывается за ним. Я стою посреди студии. Смотрю на портрет. Он смотрит на меня с бумаги — живой, дышащий, с этой его улыбкой и ямочкой на щеке. Я трогаю пальцами линию его подбородка. Уголь пачкает кожу. В студии темнеет. Я не зажигаю свет. Стою и смотрю на рисунок, пока окно не становится чёрным. Впервые за долгое время я не думаю о бессоннице. Я думаю о нём.