Somnia

— Поехали. — Куда? — На Чеджу. Я смотрю на него, как на сумасшедшего. Он сидит на полу, обложившись моими скетчбуками, и листает старые рисунки. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Он поднимает глаза. — Ты когда в последний раз выезжал из Сеула? — Не помню. — Вот. А я вообще ни разу не был на Чеджу. Давай. На три дня. Подышим морем, поедим фруктов, ты порисуешь меня на пляже. Это же романтика! — Ты говоришь так, будто у нас есть деньги. — А у нас нет? Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Потом мы оба смотрим на мою банковскую карту, которую я принципиально не проверяю. — Ладно, — говорит он. — Я угощаю. — Ты? Ты же доставщик. — И что? Доставщики тоже копят. И тратят. На важное. — И что для тебя важное? Он улыбается. Встаёт, подходит, садится рядом. — Ты, — говорит он просто. — И море. И чтобы ты рисовал меня на фоне моря. Это важно. Поехали? Я сдаюсь.

***

Чеджу встречает нас ветром. Он выскакивает из самолёта первый и бежит к выходу, раскинув руки, как птица. Я тащусь сзади с рюкзаками, но не могу перестать улыбаться. Он оборачивается, кричит что-то про море, хотя до моря ещё ехать, и машет мне рукой. — Быстрее! — орёт он. — Ты черепаха! — Я тащу наши вещи! — Так брось! Кому они нужны! Я не бросаю. Но ускоряюсь. На Чеджу мы снимаем маленький домик у моря. Хозяйка — пожилая женщина, которая смотрит на нас с подозрением, но когда Ви улыбается ей своей солнечной улыбкой, подозрение тает, и она приносит нам свежих персиков. — Вы братья? — спрашивает она. — Нет, — отвечает Ви. — Мы художник и муза. Она не понимает, но кивает. В домике одна комната и большая кровать. Мы смотрим на неё, потом друг на друга. — Я могу на полу, — говорю я. — Не говори ерунды, — он пихает меня в плечо. — Мы взрослые люди. И вообще, ты мой парень. Или нет? Я молчу. Он первый сказал это слово. "Парень". — Или нет? — повторяет он тише. — Да, — говорю я. — Я твой. Парень. Он улыбается так, что у меня внутри что-то взрывается. Мы идём на пляж. Вода серая, небо серое, но ему всё равно. Он скидывает кеды, закатывает джинсы и бежит в воду. Я стою на берегу с блокнотом и рисую. Он прыгает по волнам, смеётся, машет мне. Ветер треплет его волосы, и они становятся ещё светлее, чем в Сеуле. — Иди сюда! — кричит он. — Холодно! — Трус! Он подбегает, хватает меня за руку и тащит в воду. Я упираюсь, но он сильнее. Вода ледяная обжигает ноги. — Сумасшедший! — ору я. — Знаю! — орёт он в ответ. — Но ты же любишь! Я замираю. Он замирает тоже. Волна накатывает нам на ноги. — Любишь? — спрашивает он тихо, уже без крика. Я смотрю на него. Мокрого, счастливого, невозможного. — Люблю, — говорю я. И это правда.

***

Вечером мы сидим на веранде, укутавшись в одно одеяло на двоих. Он пьёт чай, я рисую его профиль на салфетке. — Ты никогда не спрашиваешь, — говорит он вдруг. — О чём? — Обо мне. О моей семье. О том, чем я занимаюсь, когда не с тобой. Я отрываю взгляд от рисунка. — Ты расскажешь, когда захочешь. — А если не захочу? — Тогда не расскажешь. Он смотрит на меня долго, изучающе. — Ты странный, Чон Чонгук. — Ты уже говорил. — Я серьёзно. Все спрашивают. Все лезут. А ты просто... будто берёшь, что дают. — Мне хватает. — Чего хватает? — Тебя. Рядом. Он отворачивается к морю. Я не вижу его лица. Но вижу, как дрожит его рука, сжимающая кружку. — Иногда мне кажется, — говорит он тихо, — что я тебя не заслуживаю. Я откладываю блокнот. Обнимаю его со спины, утыкаюсь носом в шею. — Не говори так, — шепчу я. — Ты — единственное, что у меня есть. Он молчит долго. Потом поворачивается, прячет лицо у меня на груди. Мы сидим так, пока чай не остывает, а луна не поднимается над морем.

***

В маленьком домике у моря тихо. Только ветер шуршит за окном и волны — далёкие, ровные, как дыхание спящего. Мы лежим на кровати, глядя в потолок. Свет из окна падает на его лицо, делая его чужим и знакомым одновременно. — Не спится? — спрашиваю я. — Не знаю. Наверное, море мешает. Слишком громко. — Ты говорил, что любишь море. — Люблю. Но привык к тишине. Я поворачиваюсь на бок, подпираю голову рукой. Смотрю на него — на линию его профиля, на родинку за ухом, которую успел выучить наизусть, на губы, чуть приоткрытые. — К какой тишине? — К той, что у тебя в студии. Там город шумит, но это другой шум. Привычный. А здесь — море. Оно всё время разное. — Тебе не нравится? Он поворачивается ко мне. Мы оказываемся лицом к лицу, слишком близко. — Нравится, — говорит он тихо. — Очень. Просто... — Просто что? Он тянется и касается пальцами моего лица. Проводит по скуле, по линии челюсти, останавливается на губах. — Просто я хочу запомнить этот момент, — шепчет он. — Вдруг больше не повторится. — Не говори так. — Почему? — Потому что повторится. Я сделаю так, чтобы повторилось. Столько раз, сколько ты захочешь. Его глаза в темноте блестят. В них — отражение луны и что-то ещё, чему я не знаю названия. — Чонгук, — выдыхает он моё имя, и в этом выдохе — всё. Я целую его. Медленно. Осторожно. Как будто он сделан из стекла и может разбиться. Но он не стекло. Он отвечает — жарко, жадно, руками в моих волосах, пальцами, сжимающими затылок, языком, скользящим по моим губам, требуя большего. — Я хочу тебя, — шепчет он между поцелуями. — Я твой, — отвечаю я. — Весь. Я стягиваю с него футболку, и лунный свет ложится на его кожу, высвечивая каждый изгиб, каждую тень. Он красивый. Не той красотой, которую рисуют на обложках, а настоящей — живой, тёплой, моей. Он тянется к моей одежде, путается в пуговицах, чертыхается, и я смеюсь — впервые, кажется, за всю эту ночь. — Смешно ему, — ворчит он, но в глазах — смех и желание, перемешанные так, что не разделить. Я помогаю ему. Избавляюсь от всего, что между нами — футболка летит на пол, следом его, моё бельё, его, путаемся в ткани, смеёмся в темноте, пока не остаётся ничего. Ничего, кроме нас. И прижимаюсь — кожа к коже, грудь к груди, бедро к бедру. Он горячий. Опаляющий. Как будто внутри него горит солнце, которое я видел в тот первый раз на пороге. — Ты дрожишь, — замечаю я, проводя ладонями от его лопаток до поясницы. Пальцы скользят по влажной коже — мы оба вспотели, хотя только начали. — Холодно, — выдыхает он мне в шею. Губы касаются пульса, и у меня перехватывает дыхание. — Врёшь. — Знаю. — Он прячет лицо у меня на шее, дышит часто, сбивчиво. Каждое дыхание — горячий толчок мне под кожу. — Просто... это ты. Слишком... всё слишком. — Плохо? — Хорошо. Страшно хорошо. Как будто сейчас сердце выскочит и я умру от счастья. — Не смей умирать. Я не закончил. Он поднимает глаза. В них — луна, море и что-то тёмное, голодное, что я видел в них раньше только мельком. — И что ты собираешься делать? Я не отвечаю. Просто целую его в висок — солёный, горячий. Потом в уголок губ, где пульсирует жилка. Потом — в губы. Медленно, глубоко, смакуя. Он стонет мне в рот, и этот звук растекается по телу, концентрируется внизу, делает меня твёрдым до боли. — Перевернись, — шепчу я. Он послушно переворачивается на живот. Я сажусь на него сверху, оседлаю бёдра, провожу руками по спине — от плеч до копчика, вдавливая ладони, чувствуя каждый позвонок. Он выгибается подо мной, стонет, когда я надавливаю на поясницу. — Такой красивый, — говорю я. Слово вырывается само, и он сжимает простыню в кулак. — Не говори так... — Почему? — Потому что я кончу просто от твоих слов. Я наклоняюсь, целую позвонок за позвонком, спускаюсь к пояснице, прикусываю кожу там, где она особенно тонкая. Он вздрагивает, выгибается, вжимается бёдрами в матрас. — Чонгук... — Тише. Я ещё даже не начал. Я тянусь к тумбочке, где лежит смазка. Он поворачивает голову, следит за моими движениями, и я вижу, как расширяются его зрачки. — Ты давно этого хотел? — спрашивает он, голос севший, почти неузнаваемый. — С первой минуты, как ты вошёл в мою студию. — И молчал? — Боялся спугнуть. — Дурак. — Он улыбается, и в этой улыбке — и нежность, и вызов, и что-то ещё, от чего у меня темнеет в глазах. — Я бы сам на тебя прыгнул. — Знаю. Поэтому и ждал. Я открываю смазку. Холодная капля падает ему на поясницу, он вздрагивает, смеётся — нервно, прерывисто. — Холодно. — Сейчас согрею. Я растираю смазку по его спине, спускаюсь ниже, между ягодиц. Он напрягается, когда мой палец касается входа, но не отстраняется. Только закусывает губу и сжимает подушку. — Расслабься. — Не могу. Я... слишком напряжён. — Я помогу. Я наклоняюсь, провожу языком по его позвоночнику, спускаюсь к копчику, целую ягодицы — одну, другую. Он дрожит подо мной, и дрожь передаётся мне, заставляет действовать быстрее, хотя я хочу растянуть это на всю ночь. Мой палец входит внутрь — медленно, осторожно. Он выгибается, стонет в подушку, и я чувствую, как он сжимается вокруг меня, как его тело сопротивляется и принимает одновременно. — Нормально? — Угу... только медленно. Пожалуйста, медленно. — Как скажешь. Я добавляю второй палец. Он вскрикивает — коротко, сдавленно, вцепляется в мою руку, сжимает запястье. — Больно? — Немного. Не останавливайся. Я двигаю пальцами — медленно, глубоко, ища то место, которое заставит его забыть о боли. Нахожу, когда он вдруг замирает, а потом выгибается дугой, выдыхая что-то нечленораздельное. — Там... ещё... — Здесь? Я надавливаю снова, и он конвульсивно сжимается вокруг моих пальцев, скулит, размазывает слёзы по подушке. — Чонгук, я сейчас... — Не сейчас. — Я убираю пальцы. — Не один. Он переворачивается на спину, смотрит на меня мокрыми глазами. Весь — раскрытый, уязвимый, ждущий. — Тогда иди сюда. Сейчас же. Я нависаю над ним, раздвигаю его бёдра, устраиваюсь между ними. Он обводит моё тело взглядом сверху вниз, и задерживается на моём члене. Я вижу, как расширяются его зрачки, как облизывает пересохшие губы. — Охренеть, — выдыхает он. — Он... огромный. — Испугался? — Нет. — Он тянется рукой, обхватывает меня, и у меня перехватывает дыхание. Пальцы скользят от основания к головке, сжимают, дразнят. — Просто теперь я понимаю, почему было больно. Но я хочу тебя всего. Полностью. Он приподнимает бёдра, сам направляет меня к себе, и я вхожу — медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как он раскрывается, принимает, сжимается в жарком, влажном кольце. Он выдыхает — долго, прерывисто, со всхлипом. Вцепляется пальцами мне в спину, царапает, вжимается в матрас. Глаза зажмурены, губы прикушены до крови. — Тэхён, посмотри на меня. Он открывает глаза. В них — боль и блаженство, смешанные так, что не разделить. — Больно? — Немного. Но... так хорошо. Когда ты внутри. Я чувствую тебя. Каждую вену, каждый миллиметр. — Хочешь, выйду? — Не смей. — Он обхватывает меня ногами, сжимает бёдрами, притягивает ближе. — Ещё. Глубже. Я вхожу до конца. Он кричит — громко, не сдерживаясь, и я замираю, чувствуя, как он пульсирует вокруг меня, как его тело привыкает, расслабляется, принимает. — Всё, — шепчет он, гладя моё лицо дрожащими пальцами. — Двигайся. Пожалуйста. Умоляю. Я двигаюсь. Медленно сначала. Выхожу почти до конца, чтобы войти снова — глубоко, плавно, чувствуя, как он раскрывается подо мной, как стонет, как водит ладонями по моей спине, груди, животу, везде, где может достать. — Быстрее, — шепчет он. — Сильнее. Я не сломаюсь. — Хочу слышать тебя. Громче. И он стонет — открыто, бесстыдно, и этот звук ударяет мне прямо в пах, заставляет ускориться. Я вхожу резче, глубже, и он выгибается дугой, вцепляется в мои волосы, тянет на себя, целует жадно, с языком, с зубами. — Ты мой, — рычит он мне в рот. — Слышишь? Мой. Только мой. — Твой, — выдыхаю я. — Весь твой. Он переворачивает меня — резко, неожиданно, оказывается сверху. Я смотрю на него снизу вверх — мокрого, растрёпанного, с разметавшимися волосами и горящими глазами. Он двигается сам — насаживается на меня, задаёт ритм, скорость, глубину. — Хочешь посмотреть, как я тебя трахаю? — выдыхает он, и в голосе — власть, которую я в нём не видел никогда. — Да. — Тогда смотри. Не отводи глаз. И я смотрю. Как он двигает бёдрами, как мышцы живота напрягаются при каждом движении, как его член, истекающий смазкой, твёрдый, напряжённый, касается моего живота. Как он обхватывает его рукой, двигает в такт, и глаза закатываются от удовольствия. — Как же ты... Прекрасен, Ви, — говорю я, и он стонет, сжимается вокруг меня так, что я теряю дыхание. — Не говори так... — шепчет он. — Я сейчас... — Кончай. Я хочу видеть, как ты кончаешь. Он кричит — громко, отчаянно, когда кончает, разливаясь теплом по моему животу, сжимаясь вокруг меня, выжимая из меня всё. Я следую за ним, утыкаясь лицом в его шею, чувствуя, как мир схлопывается до одной точки — до него, до нас, до этого момента. Мы лежим, тяжело дыша, переплетённые, мокрые, обессиленные. Я чувствую, как бьётся его сердце — бешено, часто, прямо под моей щекой. Как подрагивают мышцы на ногах. Как он гладит мои волосы — рассеянно, нежно. — Ты как? — спрашиваю я, когда дыхание выравнивается. — Не знаю, — шепчет он. — Я вообще не знаю, кто я теперь. Где я. Что со мной. — Плохо? — Нет. Просто... я думал, я знаю, что такое секс. Оказывается, я был девственником. Я смеюсь. Он бьёт меня по плечу. — Не смейся! Это ты виноват. Ты меня сломал. — Сломал в хорошем смысле? — В лучшем. — Он поворачивается ко мне, смотрит в глаза. — Ты сделаешь это снова? — Снова, — шепчу я. — И снова. И снова. Всю жизнь, если позволишь. — Позволю. — Он целует меня — медленно, смакуя, глубоко. — Только дай отдохнуть. Хотя бы час. — Разве что час. — А потом? — А потом я тебя вылижу. С головы до ног. Каждый сантиметр. И начну сначала. Он замирает. Смотрит на меня расширенными глазами. — Ты... ты правда это сделаешь? — Попробуй остановить меня. Он молчит секунду. Потом наклоняется и шепчет мне на ухо голосом, от которого у меня всё переворачивается внутри: — Тогда не жди. Начинай сейчас.