Somnia

Возвращение в Сеул — как падение с неба на землю. Город встречает нас запахом выхлопных газов, серым небом и вечными пробками. Но теперь, когда Ви рядом, даже это кажется терпимым. Он всю дорогу из аэропорта смотрел в окно, комментировал каждую вывеску, каждую пробку, каждую смешную причёску прохожего. Я слушал вполуха, улыбался и думал: "Я везу его домой. Домой". Это слово никогда не значило для меня так много. Мы входим в студию, и я впервые замечаю, как здесь пусто без него. При нём студия всегда кажется больше, светлее, даже когда на улице пасмурно. Сейчас, когда он заходит следом, снимает кеды у порога, стряхивает дождевые капли с куртки — пространство наполняется. Как будто он принёс с собой кусочек Чеджу, кусочек моря, кусочек того солнца, которого в Сеуле никогда не бывает. — Соскучился? — спрашивает он, вешая куртку на крючок. Раньше там висела только моя. Теперь — его зелёная, моя чёрная, рядом. — По чему? Мы же были вместе. — По студии. По твоим холстам. — Он обводит рукой комнату, улыбается. — По этому запаху. Он теперь везде со мной. На куртке, на волосах. Даже когда я закрываю глаза, я чувствую его. И сразу думаю о тебе. — Это плохо? — Нет. — Он подходит ближе, обнимает меня за талию, задирает голову. — Это ты. Я хочу чувствовать тебя везде. Даже когда мы в разных концах города. Я целую его. Долго, медленно, без спешки. Он пахнет самолётом и морем и мной. Когда мы отрываемся друг от друга, он облизывает губы и улыбается. — Я скучал по этому вкусу. — По какому? — По твоему. Никакие персики не сравнятся. Он вытаскивает из рюкзака пакет с персиками — сувенир, который мы купили на рынке перед вылетом. Кладёт на стол, достаёт один, разрезает. Комната наполняется сладким, тёплым ароматом. — Открывай рот. — Я сам могу. — Открывай, говорю. Я открываю рот. Он кладёт кусочек мне на язык, пальцы задерживаются на губе дольше, чем нужно. — Сладко? — Угу. — Как я? — Ты слаще. Он смеётся, запрокидывая голову, и я ловлю себя на том, что смотрю на его шею. На кадык, который двигается, когда он смеётся. На родинку у ключицы. Я подхожу ближе, обнимаю со спины, целую в шею — там, где бьётся пульс. Он замирает, перестаёт смеяться. — Чонгук... — Мм? — Мы только приехали. Ещё даже вещи не разобрали. — Потом разберём. Я провожу губами по его шее, спускаюсь к плечу, прикусываю ткань футболки, стягиваю. Он выдыхает, откидывает голову мне на плечо. — Ты невыносим, — шепчет он. — Знаю. — Это хорошо. Я разворачиваю его к себе, заглядываю в глаза. — Скучал. По-настоящему. Не по студии — по тебе. По тому, как ты здесь двигаешься, как завариваешь кофе, как ворчишь, когда я не мою кисти. По тому, как ты улыбаешься, когда думаешь, что я не вижу. По тому, что ты просто... есть. Он смотрит на меня, и его глаза становятся влажными. — Ты не должен так говорить, — шепчет он. — Почему? — Потому что я тогда привяжусь к тебе так сильно, что не смогу оторваться. — А я и не хочу, чтобы ты отрывался. Мы стоим посреди студии, обнявшись, пока персиковый запах смешивается со скипидаром. Я чувствую, как его сердце бьётся в такт моему. — Пойдём, — говорю я. — Разберём вещи. А потом я нарисую тебя. — Снова? — Всегда.

***

Он идёт ставить чайник, а я сажусь на пол и просто смотрю, как он двигается по студии. Достаёт свою жёлтую кружку с отбитой ручкой — ту самую, которую "нашёл" в шкафу в первый день. Насыпает кофе, ждёт, пока закипит вода. Такие простые движения. Такие обычные. И от них тепло разливается в груди. — О чём задумался? — спрашивает он, не оборачиваясь. — О тебе. — Конкретнее. — О том, как ты здесь... вписался. Будто всегда был. Он замирает на секунду. Потом продолжает наливать воду. — Может, и был, — говорит он тихо. — Просто ты не видел. Я не понимаю, что он имеет в виду, но не спрашиваю. Встаю, подхожу, обнимаю его сзади, пока он ждёт, пока чайник остынет. Утыкаюсь носом в макушку. — Ты мой, — шепчу я. — Твой. — Он поворачивает голову, ловит мои губы. — Весь твой. Чайник остывает. Кофе становится горьким. Но мне всё равно.

***

Вечером мы лежим на матрасе. Я смотрю в потолок — семнадцать трещин, восемнадцатой так и нет. Он устроился у меня на груди, водит пальцем по моей руке, рисует узоры. В студии тихо, только город шумит за окном. — Ви. — Мм? — У меня есть к тебе вопрос. Он приподнимает голову, смотрит на меня с любопытством. — Такой серьёзный? — Такой. — Я делаю паузу, собираюсь с мыслями. — Через две недели день рождения моего отца... Он замирает. Пальцы перестают чертить узоры на моей руке. — Расскажи мне о своих родителях. Хочу знать. Откуда ты взялся такой. Я поворачиваю голову. — Какой? — Твой. Он не говорит "странный", не говорит "замкнутый". Он говорит "твой". И это слово звучит как комплимент. Я молчу. Потом начинаю рассказывать. Про отца, который хотел, чтобы я стал врачом. Про то, как я прятал рисунки под кроватью. Про мать, которая всегда защищала меня, даже когда отец злился из-за моих оценок и пропущенных занятий. Про то, как я уехал в Сеул и почти не общаюсь с ними, потому что стыдно — ничего не добился, живу в студии, сплю на матрасе. Он слушает молча, не перебивая, только иногда гладит мою руку, переплетает пальцы, разжимает, снова переплетает. Когда я заканчиваю, он кладёт голову мне на плечо. — Ты добился, — говорит он. — Чего? — Меня. Я смотрю на него сверху вниз. Он улыбается — той самой улыбкой, которая всё ещё умудряется выбивать воздух из лёгких. — Это главное? — спрашиваю я. — А что главнее? Карьера? Деньги? — он пожимает плечами. — Люди всю жизнь ищут то, ради чего стоит просыпаться по утрам. А ты нашёл. И даже не заметил. — Ты серьёзно? — Вполне. — Он садится, смотрит на меня в упор. — Ты говоришь: "ничего не добился". А посмотри вокруг. Я оглядываю студию. Холсты, краски, портреты. Его портреты. Сотни. — Ты создал целый мир, — продолжает он. — В этом мире есть я. Есть ты. Есть всё, что ты чувствуешь. И ты думаешь, этого мало? — Я не об этом. — А зря. Потому что это и есть главное. — Он берёт мою руку, сжимает. — Остальное придёт. Ты талантливый. Ты просто не умеешь себя продавать. Но я научу. — Ты? — А что? Я отлично продаю себя. Каждый день. Клиентам, которым вообще ничего не нужно. — Он усмехается. — Продать художника — раз плюнуть. Я смотрю на наши переплетённые пальцы. — Ты правда думаешь, что у меня получится? — Я не думаю. Я знаю. — Он наклоняется и целует мои костяшки, потом ладонь, потом запястье, туда, где бьётся пульс. — Потому что ты рисуешь не просто лица. Ты рисуешь души. А это умеют единицы. Мне хочется ему верить. И я верю. Я коротко прочищаю горло. — Так вот... Возвращаясь к вопросу... Я обычно не езжу. Посылаю цветы, деньги. Отмазываюсь срочными заказами. — Я смотрю на потолок, избегая его взгляда. — В этом году... я хочу поехать. Тишина. Он молчит так долго, что я наконец поворачиваю голову. Он смотрит на меня широко открытыми глазами, и в них — удивление, надежда и лёгкий испуг одновременно. — Ты хочешь поехать? — переспрашивает он. Голос чуть сел. — Хочу. — Я делаю вдох. — Хочу, чтобы ты поехал со мной. Он садится. Садится так резко, что матрас прогибается, и я чувствую, как его пульс участился там, где моя рука всё ещё лежит на его бедре. — Чонгук. — Он смотрит на меня, как будто я только что сказал что-то на иностранном языке. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Но... — Он замолкает, подбирает слова. — Ты же говорил, что они... что ты не говорил им... что ты вообще никому... — Не говорил. — Я сажусь рядом, беру его руки в свои. Они холодные. — Я никому не говорил. Не потому, что стыдился. Просто... не с кем было. До тебя. Он сглатывает. Я вижу, как двигается его кадык. — А теперь? — Теперь есть с кем. Теперь есть ты. И я хочу, чтобы они знали. Не потому, что мне нужно их разрешение. Потому что ты — часть меня. Самая большая часть. А они — моя семья. И я хочу, чтобы эти две части встретились. Он молчит. Глаза становятся влажными, но он не плачет. Только сжимает мои пальцы так сильно, что хрустят костяшки. — Ты понимаешь, что может случиться? — спрашивает он тихо. — Твой отец... ты говоришь, он злился из-за твоих рисунков. А тут не просто рисунки. Тут я. Мужчина. Который спит с его сыном. — Я знаю. — Он может выгнать нас. Может не разговаривать с тобой годами. — Знаю. — А твоя мама? Она может... она может смотреть на меня так, будто я испортил её сына. — Знаю. — И ты всё равно хочешь ехать? Я смотрю на него. На его лицо, на котором страх и надежда борются за право быть главным. На его губы, которые он закусил от волнения. На глаза, в которых я вижу своё отражение. — Хочу, — говорю я твёрдо. — Потому что я устал прятаться. Устал врать. Устал присылать цветы вместо себя. Ты прав — я изменился. Я сплю по ночам. Я улыбаюсь. Я рисую не потому, что должен, а потому, что хочу. И всё это — ты. Если они этого не увидят — значит, они не хотят видеть. Но я дам им шанс. Мы дадим им шанс. Он смотрит на меня долго, очень долго. Потом медленно, будто боясь, что я передумаю, спрашивает: — А они... они обрадуются? Что ты приехал? — Мама — да. Она звонит каждую неделю. Спрашивает, поел ли я, сплю ли. Говорит, что скучает. — Я замолкаю. — Отец... не знаю. Он не разговаривает со мной по телефону. Только через маму передаёт. Но, может... может, если увидит, что я не просто существую, а живу... — Ты правда думаешь, что я ему понравлюсь? — Он усмехается нервно, но в глазах — мольба. — Я же не врач, не юрист. Я доставщик, который даже свой заказ доставить не смог в тот первый раз. — Ты — человек, который заставил меня захотеть жить. Это дороже любого диплома. Он отводит взгляд. Я вижу, как дрожат его ресницы. — А если он скажет что-то... если он будет груб... я не умею молчать, Чонгук. Я скажу что-нибудь. Испорчу всё. — Не испортишь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя. Ты умеешь быть дипломатичным, когда надо. Ты уговорил меня купить нормальный кофе. Ты уговорил меня выйти из студии. Ты уговорил меня полюбить. С отцом справишься. — Ты меня переоцениваешь. — Нет. Я тебя знаю. Он молчит. Потом вдруг наклоняется и целует меня — порывисто, жадно, как будто я могу исчезнуть. Я отвечаю, обнимаю его за талию, притягиваю ближе. Когда мы отрываемся, он тяжело дышит, смотрит на меня мокрыми глазами. — Ты уверен? — шепчет он. — Никогда ни в чём не был так уверен. Он улыбается. Робко сначала, потом шире, и наконец — во весь рот. Той самой улыбкой, ради которой я готов идти куда угодно. Даже домой. — Тогда поехали, — говорит он. — Познакомим твоего папу с твоим парнем. Посмотрим, кто кого переупрямит. Я усмехаюсь. — Ты собираешься спорить с моим отцом? — А что мне остаётся? Твой папа хочет сына врача. А я хочу тебя. Посмотрим, чья любовь сильнее. — Ты сумасшедший. — Твой сумасшедший. — Он целует меня в нос. — А теперь давай спать. Завтра будем готовить стратегию. Что надеть, что подарить, что говорить. Я хочу произвести хорошее впечатление. — Ты и так производишь. Всегда. — Лесть не поможет. — Он ложится, прижимается ко мне, утыкается носом в шею. — Чонгук. — Мм? — Спасибо. Что позвал. Я глажу его по спине, чувствую, как он расслабляется в моих руках. — Спасибо, что согласился. — Я бы за тобой куда угодно пошёл. Я целую его в макушку. Волосы пахнут мандаринами и морем. — Спи. — Спой мне. — Я не умею. — Врёшь. — Правда не умею. Он вздыхает, устраивается поудобнее. — Тогда просто говори. Что-нибудь. Всё равно что. Я начинаю говорить. О том, как впервые увидел его на пороге. О том, как испугался, когда он не пришёл в тот раз. О том, как боялся признаться, что чувствую. О том, как теперь боюсь, что это всё кончится. — Не кончится, — шепчет он сонно. — Я никуда не денусь. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда спи. Он засыпает. Я чувствую, как его дыхание выравнивается, как тело становится тяжёлым, как расслабляются пальцы, вцепившиеся в мою футболку. Я смотрю на него в темноте. На родинку за ухом, которую целовал сотни раз. На губы, чуть приоткрытые. На ресницы, отбрасывающие тени на щеки. — Я люблю тебя, — шепчу я впервые. Так тихо, чтобы не разбудить. Но чтобы услышал кто-то — может, стены, может, потолок, может, этот город за окном. Он вздыхает во сне, прижимается ближе. Я закрываю глаза и думаю: "Вот оно. Счастье. Оказывается, так оно выглядит".