Somnia

Запах. Первое, что я чувствую — запах. Резкий, химический, до боли знакомый. Скипидар. Он въедается в ноздри, в горло, в лёгкие. Я пытаюсь отвернуться, зарыться лицом в подушку, но он везде. В волосах, на коже, во рту. Как будто меня бросили в бочку с растворителем, а потом забыли вытащить. Как будто я дышал воздухом без этого запаха целую вечность — и вот меня вернули обратно, в реальность, которая пахнет только им. — Ви, — шепчу я, не открывая глаз. Голос севший, чужой. — Открой окно. Дышать нечем. Тишина. Я жду. Он обычно ворчит, но встаёт. Всегда встаёт, если я прошу. Он шлёпает меня по плечу, но встаёт. Идёт босиком по холодному полу, открывает окно, и в студию врывается город — запах бензина, влажного асфальта, чьей-то жареной курицы. Но сегодня — тишина. Я открываю глаза. Потолок. Знакомый, с семнадцатью трещинами. Я знаю каждую. Вон та, у окна, похожа на молнию. Та, в углу, расходится паутиной. Восемнадцатой так и нет. Я искал её перед сном. Не нашёл. Всё нормально. Обычное утро. Я поворачиваю голову туда, где он должен лежать. Пусто. Подушка рядом — смятая. Но холодная. Абсолютно ледяная. — Ви? — зову я громче. Голос отдаётся эхом от голых стен. Тишина. Я сажусь. В голове гудит — то ли от резкого пробуждения, то ли от этого проклятого запаха. Перед глазами всё плывёт. Оглядываю студию. И замираю. Стены — голые. Нет портретов. Ни одного. Только крючки, на которых они висели. Я смотрю на них, и в груди разрастается холод. Ничего. Я встаю. Ноги не слушаются, подкашиваются. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Ладонь ложится на пустой холст. Там, где было его лицо. Бумага под пальцами шершавая, чужая. Подхожу к мольберту. Чисто. Холст натянут, загрунтован, ждёт. Но нет угля, нет карандаша, нет масла. Я оглядываюсь — кисти в банке, краски на столе. Всё на месте. Но ни одной линии. Ни одного наброска. — Что за... — шепчу я. Бегу к столу. Там, где всегда стояла его жёлтая кружка с отбитой ручкой — пусто. Только моя чёрная, старая, одинокая. Я беру её, поворачиваю. Внутри — налёт от кофе. Я не мыл её со вчера. Или с позавчера? Или... когда мы пили кофе в последний раз? Я открываю шкаф. Его одежды нет. Вообще. Ни зелёной куртки, которую он носил в первый день. Ни футболок, которые я стирал, пока он спал. Ни того смешного свитера с оленем, который он ненавидел, но носил, потому что я сказал, что он в нём милый. Даже носков нет. Только мои вещи, аккуратно сложенные на его полке. Он всегда наводил порядок. Я — нет. Теперь полка пустая, и на ней пыль. Толстый слой пыли. Как будто здесь ничего не стояло годами. Ничего. Телефон. Где телефон? Я хватаю его с подоконника. Пальцы дрожат, экран не слушается, всё плывёт перед глазами. Открываю контакты. "Ви". Нет. Я листаю вниз, вверх, снова вниз. Нет. Нет. НЕТ. Только мать, доктор Кан, пара старых заказчиков. Никакого "Ви". Сообщения. Я захожу в историю. Пусто. Только старая переписка с матерью, где она спрашивает, поел ли я. Дата — три месяца назад. Я пролистываю выше, выше. Ни одного сообщения от него. Ни одного "я вышел", "я скоро буду", "купи молоко". Ни одного "спокойной ночи, художник". Галерея. Я открываю фото. Чеджу. Я листаю, листаю, листаю. Наши фото. Где они? Где он на фоне моря, с развевающимися волосами? Где мы на закате, когда он обнимал меня сзади и щекотал шею? Где его дурацкие селфи, которые он делал каждое утро, пока я спал? Я сажусь на пол. Прямо там, где стоял. Ноги не держат. Пол холодный, липкий — я не мыл его... сколько? — Это шутка, — говорю я вслух. Голос чужой, хриплый, ломается на полуслове. — Ты решил пошутить. Спрятался. Сейчас выйдешь и засмеёшься. Да? Тишина. Гулкая, пустая, неправильная. — Ви! — кричу я. Горло рвётся, слёзы подступают, но я не плачу. — Хватит! Не смешно! Выходи! Никто не отвечает. Я смотрю на дверь. На его кеды — они всегда стояли слева, мои справа. Теперь слева пусто. Как будто кто-то стёр его из этого мира. Встаю, бегу к двери, распахиваю. Коридор пуст. Только запах чьей-то еды — настоящей, чужой, не нашей — и далёкий звук лифта. Чей-то смех за стеной. Жизнь продолжается. Для всех. Кроме меня. — Вы видели его? — спрашиваю я соседку, которая как раз выходит с мусором. Она в халате, с бигуди, смотрит на меня из-под очков. — Кого? — Ви. Парня. Который живёт со мной. Она смотрит на меня странно. Долго. Слишком долго. — Чон Чонгук-сси, — говорит она осторожно. Голос мягкий, как у врача, который сообщает плохие новости. — Вы же один живёте. Всегда один. Я вас сколько знаю — пять лет, вы здесь живёте, и всегда один. Никого у вас не было. — Нет, — качаю я головой. Слишком резко, слишком быстро. — Вы ошибаетесь. Он есть. Он был. Только что. Вчера. Мы на Чеджу ездили. Он... Я замолкаю. Потому что вижу её лицо. В нём — жалость. И страх. Тот самый страх, с которым люди смотрят на сумасшедших. — Вы проверьте, — говорит она мягко. — Может, вам показалось. Мало ли, работа, стресс... — Это не галлюцинация, — шепчу я. — Он был здесь. Она качает головой. — Может, вам позвонить кому? — Она делает паузу. — Врачу? Маме? Я захлопываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, сползаю вниз. Древесина холодная, шершавая, впивается в спину через тонкую футболку. Я сжимаю голову руками, вцепляюсь в волосы, тяну, чтобы боль заставила проснуться. — Это не показалось, — шепчу я. — Это не могло показаться. Закрываю глаза. И вижу его. Улыбку. Ямочку на щеке. Родинку за ухом. Глаза, в которых отражался я. Руки, которые гладили моё лицо. — Ты обещал, — говорю я в пустотy. — Ты обещал не уходить. Пустота молчит. В студии пахнет скипидаром. Так сильно, что слезятся глаза. Я вдыхаю его — глубоко, жадно, как воздух. Потому что это единственное, что осталось. Единственное, что было до него. Единственное, что вернулось. Я открываю глаза и смотрю на свои руки. На пальцы, которые держали его. На ладони, которые помнили его кожу. На пустоту, которая теперь между ними. — Я сошел с ума, — шепчу я. Встаю. Иду к мольберту. Беру уголь. Смотрю на чистый холст и понимаю: я не помню его лица. Не могу вспомнить. Осталась только улыбка. Только ямочка. Только ощущение света, который он приносил с собой. В студии пахнет скипидаром. И я знаю — это не сон. Я начинаю рисовать.