Somnia

Я не помню, сколько дней прошло. В студии темно. Я занавесил окна чем-то — кажется, старой простынёй. Или это футболка? Я не помню. Я уже ничего не помню. Свет не нужен. Свет показывает пустоту — голые стены, крючки, на которых ничего не висит. При свете всё это выглядит как обвинительный приговор. Поэтому я выбираю темноту. Я сижу на полу, прислонившись спиной к стене. Та самая стена, где висело больше всего его портретов. Передо мной — чистый холст. Двадцать на тридцать. Самый маленький, какой нашёлся. Я не могу смотреть на большие. На больших слишком много места для пустоты. — Ну давай, — шепчу я. Голоса нет уже давно. Только хрип, только воздух, скребущий по горлу. — Я помню тебя. Я должен помнить. В руке — уголь. Я сжимаю его так сильно, что костяшки побелели, а пальцы сводит судорогой. Я подношу уголь к холсту. Линия. Она дрожит. Рука трясётся — я не ел, не пил, не спал. Я просто сижу здесь, на полу, и пытаюсь вспомнить. Линия уходит в сторону, ломается, падает куда-то вниз. Я провожу снова. И снова. И снова. На холсте — ничего. Какая-то мазня. Абстракция. Детский рисунок, который стыдно показать. Я смотрю на него и не вижу ни одного знакомого очертания. Ни линии скул. Ни изгиба губ. Ничего. — Это не ты, — говорю я вслух. Голос срывается, ломается на полуслове. — Это не ты, это не ты, это не ты... Я швыряю уголь в стену. Он разбивается на куски, оставляя чёрный след. Осколки падают на пол, рассыпаются графитной пылью. Беру кисть. Она лежит в банке с водой уже... сколько? Вода мутная, с плёнкой сверху. Я не менял её со дня возвращения. С того утра, когда всё кончилось. Кисть скользит в пальцах, выскальзывает, падает. Я поднимаю. Снова. Краска. Кадмий красный. Я выдавливаю тюбик — краска выходит густая, засохшая у горлышка. Я не закрыл его. Или закрыл? Не помню. Мешаю с белилами, с умброй. Пытаюсь писать маслом. Выходит хуже. Лица нет. Вообще. Я не могу вспомнить его лицо. Только ощущение. Только свет. Только ямочку на щеке — но где она, справа или слева? Я не помню. Я не помню ничего. Только тепло, которое было. Только пустоту, которая осталась. — Как ты смеешь? — кричу я пустой студии. Голос срывается на визг, больно горлу, но я не могу остановиться. — Как ты смеешь уходить, если я не могу тебя даже нарисовать? Кто ты? Кто ты такой, чтобы приходить и исчезать? Кто ты такой, чтобы я не мог дышать без тебя? Никто не отвечает. Кисть падает на пол. Красная краска растекается по паркету, как кровь. Я смотрю на неё и не двигаюсь. Не вытираю. Не убираю. Пусть будет. Пусть хоть что-то здесь будет. Я перестаю есть. Еда — это лишнее. Зачем есть, если внутри пустота? Она заполняет всё, еда просто не поместится. Я смотрю на холодильник — там, наверное, есть что-то. Персики, которые мы привезли с Чеджу. Они уже, наверное, сгнили. Как и всё остальное. Мать звонит. Я слышу вибрацию телефона где-то в темноте. Он отлетел в угол, когда я... когда я что? Я не помню. Я ничего не помню. Она оставляет сообщения: "Сынок, ты как?", "Поел сегодня?", "Может, приехать?" Я удаляю их, не слушая. Пальцы скользят по экрану, оставляя грязные следы. Телефон показывает дату. Я смотрю на неё и не понимаю. Сколько прошло? Три дня? Неделя? Месяц? Я не знаю. Я потерял счёт где-то после того, как перестал видеть смысл. Воды в кране нет. Или есть? Я не проверял. Горло пересохло, язык прилипает к нёбу, но вставать — слишком далеко. До крана — целая жизнь. До двери — вечность. До того утра, когда он был здесь — бесконечность, которую не измерить. Я сижу на полу и смотрю на стены. В темноте они кажутся другими. Не пустыми, а... ждущими. Как будто стены помнят, что здесь было. Как будто они знают, кто здесь жил. Я прижимаюсь щекой и глажу их рукой. — Ты помнишь его? — шепчу я. — Ты помнишь, как он стоял здесь? Как смеялся? Как пил кофе по утрам? Ты помнишь? Стена молчит. — Скажи мне, — голос срывается. — Скажи, что он был. Пожалуйста. Я не хочу быть сумасшедшим. Я не хочу быть один. Стена молчит. Только одинокие крючки напоминают мне, что здесь висели портреты. Что здесь был он. Или не был. Я уже не знаю. — Где ты? — шепчу я в темноту. Темнота молчит. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить его лицо. Я перебираю детали: волосы — светлые, мягкие. Глаза — карие, с золотыми крапинками, которые я видел только при солнечном свете. Нос — прямой, который я целовал, когда он засыпал. Губы — мягкие, тёплые, вкусные. Я помню их вкус. Я помню их на своих губах. Я помню, как они шептали "я люблю тебя". Но лица — не помню. Как будто кто-то взял ластик и стёр все черты. Оставил только ощущения. Только память тела. Только сердце, которое бьётся в такт пустоте. — Я не хочу забывать, — плачу я впервые за... сколько? Слёзы текут по лицу, падают на руки, смешиваются с краской, с грязью, с отчаяньем. — Я не хочу забывать. Вернись. Пожалуйста. Вернись. Я нарисую тебя. Я нарисую тысячу раз. Я не буду спать, не буду есть, только вернись. Пожалуйста. Я не хочу быть один. Я не хочу забывать твоё лицо. Тишина. Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. На пальцы, испачканные углём и краской. На ладони, которые помнили его кожу. На пустоту, которая теперь между ними. Я беру новый лист бумаги. Рву его. Снова. Снова. Снова. Клочья падают на пол, смешиваются с пылью, с осколками угля, с высохшей краской. — Ты был, — шепчу я. — Ты был, и я тебя помню. Я буду помнить. Даже если забуду. Даже если лица не останется. Я буду помнить свет. Я буду помнить тепло. Я буду помнить, что был счастлив. Встаю на колени. Собираю клочки бумаги, складываю на коленях, пытаюсь сложить из них что-то целое. Не получается. Конечно, не получается. Как можно сложить то, чего не было? — Но ты был, — говорю я. — Ты был. Я знаю. Я чувствую. Ты здесь. В каждой трещине на потолке. В каждой капле краски на полу. Ты здесь. Ты всегда будешь здесь. Я ложусь на пол. Прямо на клочки бумаги, на осколки угля, на высохшую краску. Смотрю в потолок. Семнадцать трещин. Я считаю их, как чётки. Раз, два, три... — Я не забуду, — шепчу я. — Обещаю. Я не забуду. Закрываю глаза. В студии темно. В студии пусто. В студии — только я и его отсутствие, которое занимает больше места, чем когда-либо занимал он. — Я не забуду, — шепчу я в последний раз, прежде чем провалиться в темноту. Темнота молчит. Но мне кажется, она слушает.