Somnia

— Чонгук-сси, тут к вам. Ассистентка — молоденькая девушка, которую наняла галерея — трогает меня за локоть. Я оборачиваюсь. — Кто? — Гость. Говорит, хочет купить картину. Я сказала, что вы не продаёте, но он настаивает. Говорит, что ему нужно поговорить с автором. — Картину? — я хмурюсь. Выставка не продажная. Это моё личное. Но люди иногда не понимают. — Да. Вон ту, — она показывает на главный портрет. Я смотрю в его сторону . Возле него стоит фигура. Спиной ко мне. Тёмное пальто. Светлые волосы. Ноги становятся ватными. — Хорошо, иди — говорю я. Голос садится. Она уходит. Я стою. — Не может быть. — шепчу я. Но фигура не исчезает. Я подхожу медленно. Каждый шаг — как сквозь воду. Люди расступаются, или мне кажется. Звуки глохнут. Он стоит перед портретом. Смотрит на него долго, не двигаясь. Плечи напряжены. Рука тянется к холсту, но останавливается в сантиметре. — Красиво, — говорит он тихо. И от этого голоса у меня подкашиваются колени. — Ты, — выдыхаю я. Он оборачивается. И мир перестаёт существовать. Это он. Те же глаза. Те же губы. Та же родинка за ухом, которую я целовал сотни раз. Но взгляд — другой. Не тот лёгкий, солнечный, с хитринкой. Растерянный. Почти испуганный. — Вы автор? — спрашивает он. Я киваю. Слова умерли. — Простите, что беспокою. — Он проводит рукой по волосам, нервно. — Я понимаю, как это выглядит. Но я увидел рекламу выставки, зашёл... а здесь — это. — Он обводит рукой зал. — Всё это. Моё лицо. Я никогда вам не позировал. Мы знакомы? Я смотрю на него. В голове — белый шум. — Вы? — повторяет он. — Нет, — слышу я свой голос. Чужой, хриплый. — Мы не знакомы. Он выдыхает. С облегчением? Разочарованием? Я не могу прочитать. — Тогда как? — он снова смотрит на портреты. — Это же невозможно. Сто картин. Одно лицо. Это не может быть совпадением. Я молчу. Он поворачивается ко мне. В глазах — вопрос, от которого у меня останавливается дыхание: — Кто я для вас? Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю. — Не знаю. — Что? — Я не знаю, кто вы. — Голос ломается. — Я писал вас два года. Вы были моей жизнью. А теперь вы здесь. И я не знаю, реален ли этот разговор или я снова уснул в студии под запах скипидара. Он бледнеет. — Вы были моим сном. Мы стоим друг напротив друга. Между нами — метр и сто портретов. Он смотрит на меня так, будто я говорю на иностранном языке. — Меня зовут Ким Тэхён, — говорит он тихо. — Я живу в Пусане. Я никогда не был в Сеуле подолгу. Я никогда вас не видел. И я не понимаю, что происходит. Ким Тэхён. Имя врезается в грудь. Острое, горячее. Во сне я называл его "Ви". — Ким Тэхён, — повторяю я. Пробую на вкус. — Да. — Вы существуете. — Да. — Значит, это был не сон. — Что? Я смотрю на него. На живого, настоящего, стоящего передо мной. — Я не знаю, — говорю я. — Я вообще ничего не знаю. Мы стоим посреди зала. Люди проходят мимо, смотрят картины, перешёптываются. Им нет дела до двоих мужчин, у которых сейчас рушится мир. — Чон Чонгук-сси, — говорит он осторожно. — Я... мне нужно подумать. Всё это слишком... — Да. — Можно я... — он замолкает, будто сам не знает, что просит. — Можно я ещё приду? Завтра? Уделите мне немного времени? Я смотрю на него. На его глаза — не такие, как во сне, но в них тот же свет. На руки, которые теребят край пальто. На родинку за ухом — точно такую же, как та, которую я целовал. — Приходите, — говорю я. Он кивает. Улыбается — нервно, коротко, но это его улыбка. Та самая. — Что ж... До завтра, Чон Чонгук-сси. Он уходит. Я стою посреди зала, окружённый сотнями его лиц. В руке — чужая визитка с чужим номером телефона, и чужим именем. — Ким Тэхён, — шепчу я. Имя отзывается эхом в пустоте.