От «а» до «я тебя люблю»

На тот момент они вспоминали друг о друге минимум семь миллионов восемьсот пятьдесят девять тысяч девятьсот девяносто девять секунд, делили одну жизнь на двоих около ста тридцати одной тысячи минут, спали под одним одеялом на протяжении девяти десятков дней. Иначе говоря — около трёх месяцев взаимного подлинного притяжения. Три месяца приходилось их любовным узам, когда Бутхиллу довелось услышать столь откровенную фразу:

— Теперь я понимаю, почему он Вам нравится, — произнёс рядом стоящий человек, не играющий никакой роли в жизни стрелка.

Бутхилл осклабился, выуживая из пачки сигарету. Чуть поодаль, минуя обгоревшие балки, почерневшие от жара кирпичи, и пепел, поднимающийся в воздух от любого неаккуратного движения, Аргенти героически убирал бруски, что ещё недавно жадно лизало пламя, и кашлял, но старался сдерживаться. Красота — часть его замечательного и ничем не запятнанного характера, её не напугать пожаром или потопом, ей не была страшна тьма, полуденный ужас ею игнорировался. Аргенти был готов принять воздаяние и держать в руках совершенно новую жизнь. Образ загадочного путешественника не омрачал его личности: поведение его было на пике, на благодушие его все смотрели так, словно он был сотворён из хрусталя, а душевные изломы и сгибы тела смачивали одним — невинными слезами. Он часто становился женским утешителем, а те, с нарочитым драматизмом, бросались к нему в объятия, словно он — их единственное спасение от насущных бед. Тёрлись своими измазанными в туши и слезах щеками об его холодные латы. Всё потому, что Аргенти великолепен с головы до пят, и абсолютно хорош.

Вода стекала по тёмному дереву, неумолимо, капля за каплей, собираясь в разноформенные грязные лужи. Сырость обманывала всех находившихся в здании без исключения, поэтому когда балка с треском надломилась и выдохнула серые дымовые струйки с крупной жаркой искрой, то мало кто заметил освобождённую опасность. Лишь когда блик рискованно быстро набрал мощь, поглощая довольно кислород и выплёвывая обратно ядовитый туман, Аргенти наконец обратил внимание. Отвлекаясь от своего героизма, он обеспокоенно взглянул на возлюбленного, который находился к очагу ближе всех остальных:

— Мой милый друг, — взволнованно произнёс рыцарь, — Помоги мне, пожалуйста!

Безымянная и лишённая характера мошка, разговаривающая до этого со стрелком, уже было отозвалась на мольбу Аргенти, но вовремя остановилась; в лоб паренька холодным дулом упёрся револьвер, молчаливо приказывая не совершать лишних движений. Если совсем идеально — замереть, уподобившись каменному изваянию. В случае Бутхилла даже дышать нежелательно. Убедившись в несколько секунд, что назойливая живность не собирается шевелиться, стрелок размеренными шагами проследовал к огню и, подпалив о языки пламени конец сигареты, притоптал опасность ногой. А балку, с которой всё началось, окунул в ближайшую лужу. Никакого пожара в присутствии Бутхилла, ведь пожар здесь — только он. И весь риск и страх он с удовольствием поглотит; железке яды не угроза, независимо от того, в каком состоянии они находятся. Под шипящее убийство огня Аргенти облегчённо выдохнул, а Бутхилл искоса глянул на незнакомого собеседника, усмехаясь:

— Нет, пацан, никогда, — стрелок выдохнул дым через нос, — Никогда не поймёшь.

      Никогда, потому что даже сам для себя Бутхилл не мог отыскать объяснений. Он никогда не мог до конца понять, как можно так сильно любить именно эту часть чужого тела. Иногда стрелку казалось, что у него от обожания, глядя на рыцарские бёдра, содрогается душа. Бутхилл любил Аргенти целиком, разумеется. Естественно, как дюны и янтарь. Но если бы пришлось выбирать единственную часть тела, которую ему бы пришлось целовать до конца времён и взрывов всех вселенных разом, не смыкая от усталости глаз и не прося ничего взамен — Бутхилл бы без сомнений и запинок назвал именно бёдра. Эти дрожащие от томления бёдра, когда стрелок вёл по коже языком медленно и самозабвенно. Нежная лакомая линия оказывалась местом, особенно быстро сводящим стрелка с ума — чуть выше колена, там, где становилось теплее и мягче. И во время очередных ласк в голову Бутхилла не помещалась ни одна мысль кроме той, что бёдра Аргенти созданы только для его касаний. А без внимания стрелок их оставлял их крайне редко: казалось, не смог бы удержать в руках собственную блудливую тягу даже в случае нахождения на волоске от смерти. Но, признаваясь честно, умирая по-настоящему, он бы тем более желал стиснуть рыцарскую телесную упругость в ладонях, прокручивая в воспоминаниях особенно сладкие и желанные для его похотливой натуры моменты. Неисчерпаемое желание невозможно навсегда утолить, его можно лишь временно утихомирить. Страсть ковбойская горяча и бездонна: Бутхилл безостановочно охотился за любым мимолётным мигом, в котором ему являлись горячо любимые прелести. Конечно ему нравилось, как на Аргенти смотрится его стандартный неприметный костюм, послушно обтягивающий тело; казалось, тёмная материя не упускала ни одной возможности подчеркнуть искусительные изгибы. Но были и другие вещи, овладевающие вниманием Бутхилла так крепко, что оторваться становится невозможно. Стрелок оказался намертво примагничен к, например, тёмно-синему, почти чёрный, дениму. И без того плотно льнувший к коже, он особенно чарующе натягивался, когда Аргенти присаживался на какую-либо поверхность, и ковбою казалось, что он практически чувствует губами джинсовую шероховатость, рельеф шва и горизонтальные заломы близ карманов и застёжки. Мысленно стрелок уже цеплялся зубами за замочек ширинки и тянул его вниз под абсолютно сладкий рыцарский вздох, обезоруживающий всё, что в Бутхилле осталось. Ещё ковбой терял рассудок от тонкой паутинки капрона, обволакивающей каждый доступный взгляду мускул, оттеняя каждую ямку и подчёркивая каждый шрам. И под этой дразнящей сеткой всё переосмысливалось, становясь более влекущим и откровенным. Бутхилл воображал, как затмевающее его ум сексапильное волокно туго натягивается и жалобно трещит, когда стрелок хватает его, разводя по разные стороны; Аргенти будет жаловаться, но не страшно. Страшно то, каким свирепым себя чувствовал Бутхилл, когда на шёлковом бордовом халате проступали тёмные влажные круги, после выхода из душа, а капли, что не успели впитаться в ткань, скользили вниз. И за ними стрелок следил с хищной внимательностью. Аргенти был непостижим в своей красоте. И предаваясь фантазиям, стрелок множество раз хватался за эти разгорячённые бёдра, щипал уязвимую шелковистость, с удовольствием наблюдая, как кожа быстро меняет свой оттенок со светлого на яркий розовый.       Синергия между природой и человеком может рождать чудо: самолёты взмывают в небеса и держатся над землёй, являясь подобием птиц, мотыльки подарили человечеству покрытие, уменьшающее блики, а на основе пористости внутри человеческих костей строили многодетальные стальные конструкции. Величайшими умами была переизобретена магия, и она же стремительно впитывалась в жизнь, как акварельные краски в бумагу. По этой же причине возникли имитаторы вулканов, визуально повторяющие их активности. И в них нашлось место всему завораживающему: жаркая субстанция струилась меж чёрного бархата, медленно наваливаясь на камни и наливаясь силой, после обращаясь в алый гранатовый и покрываясь легко нарушимой коркой, сквозь которую вспыхивали огненные ленты. Тяжело было повторить кровь земли, передать её опасность и сатиновый блеск на поверхности лавового течения, её легкомысленный бег и величественную медлительность, но результат стоил того; весь мерцающий поток и многовековое каменное пекло заставляли желать дальше приятного для души ужаса ничуть не меньше, чем нахождение в настоящем вулканическом жерле. Температура, конечно же, отличается от реальности во множество раз, но это не мешает алости выступить на рыцарских щеках и носу. Раскалённая неподвижная жара проникала в Аргенти вздохами, совершаемыми вместе с воздухом, оседая внутри истомой. Бутхиллу оказалось проще, но не потому, что давно его кости и плоть заменили на железки — он все свои детство и расцвет юности прожил в духоте и разогретое марево для него не являлось проблемой. Это Аргенти до всех его трагедий жил свежую радужную жизнь, в компании белок и оленей, что весело скакали около его дома по сочной зелёной лужайке. Садовые гномы там переливались перламутром, а на их грибных шляпах, выгнутых наизнанку, скапливалась дождевая вода, являясь любимым местом практически домашних птиц самых разных семейств. Жизнь у них разная. И восприимчивость тоже.       — Ты всё ещё уверен, что свидание здесь — супер идея? — искоса глянул на своего возлюбленного Бутхилл.       — Конечно, — постарался улыбнуться Аргенти и опёрся рукой на перила мостика, пытаясь всем видом показать, что рад оказаться близ такой грандиозной красоты. Получилось неубедительно: Аргенти не умел врать, а в зное, плавящем разум, врать получалось гораздо хуже.       — Ну-ну, — ссарказмил стрелок, складывая руки на груди, — А видок у тебя такой, будто ты сейчас растаешь, потому что ты очень рад? Чушь перестань пороть.       — Жара необыкновенная, — признался Аргенти, стараясь не смотреть на своего спутника и отдавая предпочтение струящимся лавовым потокам, проходящим под их мостиком, — Но великолепие здешних видов стоит моих мук. К тому же… — Аргенти сделал небольшую паузу и в сумерках показалось, будто его щёки стали ещё краснее, — Мы оба знаем, что тебе очень нравятся места подобного рода. Иногда стрелку казалось, что истинная внимательность к мелочам родилась лишь когда сам Аргенти появился на свет. Рыцарская щепетильность изначально напрягала и пугала, потому что не мог человек столько помнить и замечать, но Аргенти вновь и вновь доказывал обратное; неудивительно, что и озорной блеск в глазах Бутхилла он проигнорировать оказался не в силах. Оставить без внимания вызывающие трепет вещи у суженого означало подбить крыло такой чудесной птице, звавшейся любовью. Поэтому со временем в их досягаемости появилось как можно больше вещей, имеющих отношение к огню: зажигалки, искусственный камин, потому что держать на борту настоящий слишком опасно, на неизвестных местностях они разводили костер, и все эти пламенные вещи Бутхилла ранили и исцеляли одновременно. Боль деформировалась, превращаясь в странное желание оказаться к огню поближе; быть может, теперь стрелок его обуздает.       — Мне, так-то, закладывать за воротник тоже очень нравится, но что-то ты не спешишь со мной по барам шастать, — хватая Аргенти за талию, Бутхилл прижал его к себе, — В чём дело, а?       — Как ты выразился? — укоризненно глянул на стрелка Аргенти.       — Я сказал: «тебе здесь некомфортно, сладкий, давай побережём тебя и уйдём отсюда», — Бутхилл улыбнулся самой нежной улыбкой, доступной ему.       — Прекрати обманывать меня, ты сказал совсем не это, — прохладный из-за системы охлаждения корпус заставил Аргенти льнуть к Бутхиллу ближе, но несколько аккуратно и боязно.       — И что я тогда сказал? Давай-ка, напомни мне, — Бутхилл в делах любовных оказался смелее, а потому по-хозяйски запустил ладонь в задний карман рыцарских шорт.       — Я не собираюсь повторять грубости. Ответ Бутхилла устроил: он почувствовал, как удовлетворение медовой каплей растекалось по языку, ведь дразнить далёкого от низменных вещей Аргенти оказывалось крайне задорно. Им нравились их игры, но не тогда, когда рыцарь одаривает Бутхилла красноречивым взглядом. Таким, что весь бутхилловский утопический рай помещался в столь тесном месте, как насыщенно-зелёная радужка.       — Но я хочу сказать, что твоя улыбка заставляет моё сердце страгиваться каждый раз, как в первый. Ты — моя отрада. А вещи, вызывающие у тебя счастье… Ах, как бы я хотел, чтобы ты мог лицезреть их воочию чаще! Или ласкать взглядом впервые и ощущать радость… Неожиданные откровения заставили Бутхилла замереть, ведь казалось, что к рыцарским комплиментам невозможно привыкнуть. Аргенти не то что бы не умел подбирать удачные моменты для комплиментов и обходить неудачные, скорее для него любой момент был удачным и ничего плохого в признании в любви он не видел. Независимо от того, где они находились. Даже последнее его слово будет щемящим сердце и превращающим душу в нектар.       — Чёрт возьми, Аргенти! — выругался Бутхилл, свободной рукой сжимая перила мостика, — Знаешь, что я с тобой сделаю за твою идиотскую честность? Аргенти не успел даже вопроса задать — любовь приятно опалила губы. И был ли усеян звёздами небосвод в количестве, равном их поцелуям? И зарождалось ли их притяжение, когда создавались горы? Могла ли кровь земли впитать в себя страсть их душ, нагреваясь и освещая мрак? Аргенти нравилось думать, что многое в мире терпело свои изменения из-за их влияния, как и сам рыцарь менялся рядом с Бутхиллом; душою он оставался нежен, но не мог не заразиться несдержанным воображением, желавшим большего количества наслаждений. И эта крошечная сладко-ядовитая ампула, покоившаяся близ сердца, всегда неожиданно лопалась, журча по венам и наполняя тело приятной мукой. Разврат съедал его плоть изнутри и заставлял сладко сжиматься сердцевину.       За три месяца они заметно поменялись: Бутхилл чаще светил дурацким счастливым лицом, а Аргенти совершал до невозможного милые и абсолютно бесполезные действия. Например, жался щекой к плечу, стараясь спасти шею от щекочаще-страстного поцелуя, но безрезультатно — стрелок как обычно брал то, что ему необходимо. Обнимал рыцаря крепче и целовал везде, куда мог дотянуться. А Аргенти не мог удержаться от смешка, любимого Бутхиллом, ведь в этом радостном звуке таилась страшная сила; она же и переворачивала весь мир стрелка с ног на голову. Рыцарь и не подозревал, что имеет во власти столь много владений и один его неловкий звук может вершить судьбу. Но за главенство необходимо ещё побороться, а Аргенти, размаянный, нежный и покрасневший, даёт Бутхиллу неплохую фору; рука выскользнула из заднего кармана шорт и прихватила как раз там, где начинается ягодица, следом проведя ниже. Пол под ногами Аргенти потерял твёрдость, а любовная зыбкость стремительно проглатывала рыцаря, особенно когда стрелок опустился перед ним на колени. На мгновение Аргенти почувствовал невесомость, и она же заставила его хвататься за ограждение и лопатками неприятно упираться в него же. Подколенная область плотно прилегла к охотничьим плечам, скрытыми цветастой тканью рубашки.       — Бутхилл! — встревоженно произнёс рыцарь на грани шёпота, — Прекрати! Сейчас же!       — Ещё чего, — стрелок бегло очертил взглядом любимую фигуру, — Мне нужно почаще прикладываться губами к твоим самым лакомым местам. Потому что Аргенти оказался впору стыд. Оказались впору лёгкие белые шорты, под которыми от напряжения бугрились мышцы, когда Бутхилл впервые коснулся кожи губами. Проведя по этому расписанному белёсыми и бордовыми шрамами полотну языком, возможно, сладкая пудра высыпется прямо на язык. Так стрелок и поступает: ведёт с ощутимым нажимом по одной из неровных полос, но сахаром кожа не отдаёт. Вместо неё тонкая плёнка слюны холодила кожу и Аргенти особенно изнеженно выдохнул, тряхнул головой, смахивая алые кудри над пылающим муляжом. Бутхиллу кажется, что у него сердце, точнее его имитация, неизвестный орган, исполняющий сердечные функции, в такие мгновения млело. Крылась своя тёмная прелесть, мечтательная и изнемождённая, в том, как рыцарь раскрывается под охотничьим натиском.       — К тому же, — продолжил Бутхилл, подняв взор и встречаясь с глазами Аргенти; и рыцарю повезло, что он находился в родных руках — остаться стоять ровно после густого, липкого и сладкого, как ликёр, взгляда казалось настоящим вызовом к силе, — Мы же оба знали, что всё к этому шло. Нечего прикидываться дурачком. И именно из-за предвкушения Аргенти не мог найти себе места: метался душою как мечется свет, загнанный в призму. И готов был тоже расколоться и распасться на семицвет, если ещё хоть одна секунда под этим взглядом, липшим и застывающим на коже. Удивительно, как у Бутхилла не сорвало последнюю резьбу когда они собирались. Являясь легко возбудимым, мог бросаться в беспамятстве в самое жаркое пекло и в самые холодные воды, мог в порыве гнева лупить попавшиеся под руку предметы и льнуть как ласковое животное в порыве любви. Со столь темпераментной натурой суждено ужиться только обладающему неисчерпаемым запасом смирения. Аргенти несказанно повезло — чаша его терпения редко переполнялась, а потому поглотить все настроения Бутхилла он мог без особых проблем, уравнивая всклоки или перенимая душевные оттенки. Но отказаться от соблазна Бутхилл не пожелал: через зеркало смотрел украдкой, как Аргенти надевал шорты и как белая кожа мягко выступала над поясом. Следил, как пояс туго обхватил ягодицы и даже потребовалось некоторое усилие, чтобы заключить благодать тела в одежду. Как только аккуратными пальцами пуговица вделась в петлю и застегнулась молния, стрелок ни на секунду не выкидывал этот образ из головы. Он терзал его душу. И Бутхилл излишне позорно заглядывался на открытые участки тела всю дорогу, томясь в ожидании, когда наконец ему дастся зелёный свет. Аргенти чувствовал, как желанием сдавливало его грудь, когда Бутхилл оставлял долгие поцелуи вдоль уже высохших дорожек и лишь когда кожу пронзила боль, то мазнул низким каблуком по чужой спине, задевая швы и собирая складки рубашки. Сопротивление стрелок принял с особым азартом: сильнее прижал бёдра к своим плечам в немом призыве оставаться на месте и не упрямиться. Кожа сильнее натягивалась под давлением острых зубов, готовая вот-вот разорваться, не выдержав напора. В застывшем миге между ними перец и сладость переплетались между собой, заставляя Аргенти лишь изредка подрагивать то ли всем телом, то ли грудью, то ли — бёдрами. Но он нарушил правило, установленное возлюбленным, потому Бутхилл сильнее сжал участок кожи. Докрасна она напряглась, следом прокатывая по бёдрам тёмные линии крови. Пара гранатовых бусин осела у стрелка на языке и губах, а Аргенти ощутил, как возбуждённым членом упирался в стесняющую одежду.