More than Leaves in the Tree

Баланс чувствует его задолго до его рождения, даже до того, как Кушина достигает Водоворота. Он чувствует его до того, как он действительно развивается, возможность и свет, переплетенные с самой тканью существования вселенной, красная энергия, плотно свернувшаяся в животе Кушины, в ней самой, ответственность, которую она взрастила в себе благодаря годами создаваемым инструкциям, передаваемым ненамеренно. Кушина чувствует, как вторая незнакомая чакра в её венах смещается, и знает. Наруто рождается солнцем. Ярко-жёлтые волосы и глаза неба, синие океаны безоблачной бури. Он рождается с ритуалами, кипящими в его душе, и любовью деревни за собой, печати истории сверкают в его крови, и бременем больше, чем кто-либо видел. Наруто десять часов от роду, а в его голове поют голоса. Узумаки Наруто рождается любимым, с матерью, держащей его на руках, и с отцом, смотрящим на него сверху, почти братом, ждущим снаружи, и крестным отцом с историями на кончике языка. Он рождается под взглядом луны, под вниманием Цукуёми, растущими приливами в милях к юго-востоку. Наруто кричит лёгкими сотен наблюдающих людей и незамеченные течения меняют свои направления. Ему десять часов от роду, и он потерял всё. У Наруто печать на коже, чудесная сила и смерть, благосленная печать, проклятая самим шинигами, она содержит больше, чем кто-либо знает, чем кто-либо осмелится подозревать. Она содержит нити самой вселенной, собранная в живой форме, баланс мира, которому даровали сознание. Она содержит любовь матери, бурю в человеческом теле, любовь отца, знание, страсть и волю огня, что никогда не колеблется, ни разу. Она содержит всё возможное и даже больше, ожидая. У Наруто печать на душе, последний подарок наследия, защита, созданная самим островом, тысячи жизней, сплетенных в одну, она сливается с самой его частью, выстраивается, как цепь, звенья сделаны из мудрости и силы. Он держит ключ к чему-то, что никто не думал, было заперто, кровавый ключ к самому Узушио, и всё, что оно представляет. У него печать, показывающая ему путь воды, движения ветра, печать, которая говорит сотнями голосов, сплетающимися в звук, который звучит очень похоже на морскую пену, а шёпоты ведут его вперед. Он растёт, ведомый ветром. Тихие потоки воздуха задумчиво бормочут золотыми нитями и ласкают его гармонией. Он следует по пути Водоворотов, проложенным перед ним, поскольку он слишком молод, чтобы проложить собственный. Он растет под ненавистными взглядами, шепотами, говорящими «урод, монстр», но он улыбается и думает. «Он человек, и порой это делает его самым опасным». Он очень молод, когда замечает, что он другой, его шаги слишком быстрые, когда он бежит, слишком тихие, когда он прекращает кричать, жёлтые волосы танцуют на ветру так, что на правильном свету почти кажутся красными. Он резвый ребенок, бегает вокруг, кричит и смеется ветру, пока злая толпа тщетно гонится за ним. Они видят отметины на его щеках, заявление до того, как он оставил утробу, они видят слегка острые клыки, озорной дух в человеческом ребенке, и они видят лиса. Они видят маленькие пальцы, запачканные краской, короткие ноги, подталкивающие его прыжки немного дальше, и они забыли свои истории, поэтому они чувствуют страх. Он смотрит на реакции пронзительными глазами, чувствует скопление чего-то глубоко в его душе (инородную массу страха, тревоги, ненависти) и он не знает, что это значит, но он знает, что ему не нравится. Поэтому он становится громче, светлее, он разыгрывает людей, пока те не смешиваются в отвращение, раздражение, злость, и так не обязательно лучше, но, по крайней мере, в этот раз он знает, почему. Он слушает ветра, воду. Он одинок, и ему хочется компании, и как делают дети, он находит уют в том, что у него есть. То, что у него есть, — это песни в его душе. Он открывает большое окно квартиры каждый день, то, которое смотрит на конец улицы, то, которое он знает, могут достать только шиноби-животные, и он позволяет воздуху окутать себя, пока делает свои дела, стоя на единственном стуле, чтобы дотянуться до столешницы. Он идёт к реке, той, которая разделяет Коноху напополам, и ходит по краю, пока не доходит до тренировочной площадки, и здесь он ходит вперед-назад, вперед-назад, знакомыми шагами, отработанными движениями. Он чувствует что-то здесь, чувство знакомости, звук в закоулке его разума, как большой, большой кот, тихо мурлычащий. Он подходит каждый раз ближе к краю, пока не оказывается по щиколотку в воде, идет вдоль реки Нака на тренировочную лощадку №17, и течение замирает на долю секунды, маленькие рыбки обгладывают пальцы его ног, обутых в сандалии. Водовороты приглашают его домой. Наруто растёт в страхе, ненавидимый и опасающийся всех незнакомцев, потому что он маленький и не такой уж хрупкий, а они большие и ощущаются, как нечто в его животе, когда кричат на него. Он растёт, ведомый только ветром и водой, заботится о себе и учится, как справляться со всем, потому что он знает, никто не сделает этого для него. Джиджи иногда приходит, проводит с ним время, но потом он начинает ощущаться, как вина, вина, вина и Наруто рад, когда он уходит, прежде чем скопление чего-то внутри него начинает болеть. Он ходит по дорогам людей, которые, словно океан, расходятся перед ним, шепчутся и бормочут и слишком громкие, чтобы быть секретом, а он неподвижно стоит, когда продавцы предлагают ему только худшую продукцию, если вообще разрешают закупаться. Он стоит в слишком большой квартире со слишком маленькими вещами и гадает, не захотят ли шиноби-животные на дереве снаружи как-нибудь присоединиться к нему, им тоже должно быть одиноко. Он не предлагает, ему не хочется рисковать ответом «нет». Наруто находит свет. Он находит нечто, что кажется драгоценнее чего-либо в Теучи-оджи-сане и Аяме-нее-сан, с их улыбками и их едой, всегда тёплыми, всегда уютными, в Ирука-сенсее, который некоторое время чувствовался, как страх, тревога, ненависть, но никогда не смотрел на него с ними в глазах, который поменялся на что-то тёплое, тёплое, тёплое, что он не знает, как назвать. Он даже находит что-то в одном из шиноби-животных, тем, который приглядывает за ним с деревьев, когда он идёт на реку, тем, который ощущается непонятно, с меланхолией, горем, и чем-то ещё, что он не может объяснить. Он смотрит на них (притворяется, что не видит шиноби-животных) и думает «мои». Что-то внутри него отвечает «наши». Наруто игнорирует шёпоты ветров только раз. Они говорят ему не доверять ему, они говорят ему поискать другой способ, но он зол и разочарован, и ему кажется, он словно заперт в слишком маленьком месте, а Мизуки его учитель и предлагает всё, чему ему хочется, так что он затыкает ветра и проглатывает водовороты в венах, смотрит в слишком пустые глаза и говорит «да». Не проходит и дня, как он молится за прощение, прячась за деревом с бременем секретов, которые теперь не похожи на откровения, на его плечах, он шепчет воздуху, и ветер меняет направление, чтобы потрепать ему волосы, затем он слышит боль его учителя и видит красное. Позже он опускается у реки на тренировочном поле 17 — наручники на запястьях всё ещё в крови Ируки-сенсея — и плачет. Узумаки Наруто, не зная, следует забытым ритуалам, когда он просыпается и открывает окно, чтобы послушать ветер, когда он проводит по спирали из хитай-ате, прежде чем надеть её (только спираль, самый центр листа Конохи), когда он меняет путь в академию, чтобы дважды пересечь реку Нака, когда он рисует волнистые фигуры на руках, связанные и переплетенные в дизайне, который он никогда раньше не видел (для удачи, шепчет часть него, и ему кажется, словно он полностью понимает, кажется, словно он ничего не знает). Он разрешает ветру успокоить нервы, всё ещё извиняясь, он пользуется возможностью сосредоточить разум на чем-то ещё, ведь, «что если сенсей ненавидит его, если он видит только лиса, если он-» И отчаянно держится за чувство в венах, что он последовал правильным путем. Он ввязывается в драку, пытается рисовать, думать, устроить розыгрыш, а потом- Потом он чувствует знакомые меланхолию, горе, смешанные с чем-то, что он сейчас знает, как гордость, и смеётся.