Великое Расселение

Грег надолго потерял сознание после удара по голове. Он не помнил, как его везли обратно, перекинув через спину лошади, словно тюк сена. Он не знал, что хозяин постоялого двора, несмотря на простоватый нрав, потребовал одну из их лошадей взамен украденной Грегом. И, конечно, Грег не подозревал, что до той неизвестности, которой он так страшился, оставалось всего полтора дня пути.           Он очнулся, с трудом разлепив слипшиеся веки. Когда карета подпрыгнула на камне, затылок пронзила острая боль и из пересохшего горла вырвался глухой стон. Он лежал, свесив ногу на пол, пока назойливый луч солнца, выглядывающий из-за занавески, мелькал перед глазами.           В голове кольнуло. Грег было схватился за голову, но рука камнем рухнула на живот. Он ощущал слабость, его мучила жажда и мысли были только об одном.           Осторожно приподнявшись на локте, Грег огляделся. На глаза сразу попалась медная фляга, что от тряски закатилась под сиденье.           «Вода» — пульсировало в сознании. Он рванулся вперед, позабыв о боли — но та мигом напомнила о себе, разразившись болезненным разрядом.           Грег стиснул зубы и медленно сел. Осторожно провел пальцами по затылку — волосы были слипшиеся. Он перевел взгляд на сиденье: там, где недавно касалась его голова, темнело пятно засохшей крови. Грег глубоко вздохнул, затем прикрыл глаза.       Он вспоминал последние события, переживая их заново. Его сердце дрогнуло. Он снова видел перед собой теплый взгляд Ялии, ощущал окрыляющую радость встречи, триумф от побега…       Грег облизнул пересохшие губы — металлический привкус. Он резко распахнул глаза. Затем, дрожащими руками, дотянулся до фляги и сделал несколько жадных глотков — вода казалась ему сладкой. Отдышавшись, он наклонил голову и осторожно плеснул немного воды на рану. Капли стекали по шее, увлажняя ворот плаща. Каждое его движение было тяжелым, механическим.       Грег не позволял себе думать. Он гнал любые мысли, выстраивал стены вокруг сознания. Он не хотел думать о себе, Ялии или будущем. Он не мог позволить себе думать.       Страх, тревога — скреблись внутри черепа, выли, ломились, искали трещины в его разуме. Но он не пускал их, отгонял.       Неудача высосала из него все: волю, надежду, даже гнев. Грег оказался наедине с пустотой. Безразличие стало щитом — оно избавило от боли, но раненое тело и выжженный взгляд остались при нем.       Еще дважды карета останавливалась на постоялых дворах, но Грег не пытался бежать. И если бы попытался — ничего не вышло: кучера следили за каждым его вздохом, не отходили ни на шаг, даже ночью.       Шел третий день с тех пор, как он покинул столицу. Солнце стояло в зените и нещадно палило, от чего внутри кареты стояла удушающая духота. Грег сидел с закрытыми глазами, тяжело дыша, когда темп колес замедлился. Вскоре дверца распахнулась, и сутулый кучер, грубо схватив Грега за рукав, выволок наружу. Второй тут же подхватил его под руку и поволок вперед.       Они находились у подножья каменной горы. Вокруг — только буйная река и вход в пещеру. Или что-то, лишь напоминающее пещеру. Грег остановился у проема, от которого веяло холодом. Высотой он был в пять метров и представлял собой почти идеальный круг. Каменная арка была обвита мхом и редкими побегами дикого плюща. В некоторых местах не хватало камней, но и без них форма оставалась пугающе правильной, будто вырезанная по лекалу. Грег замер, уставившись в темноту, что начиналась сразу за порогом. Он не знал, где находится, но нутром чувствовал: этому месту сотни лет.       Молчаливый толчок в спину заставил его шагнуть вперед. Он обернулся — бесконечный зеленый простор и хмурое лицо сутулого кучера.       — Под ноги смотри, а то шею свернешь, — прозвучало как угроза.       Грег не сразу подчинился. Сначала глянул вдаль — как последний свободный взор.       Они вошли внутрь. Свет еще проникал через проем, и Грег успел разглядеть гладкие стены. Внутри пещера, как и снаружи, имела форму круга, и стены были настолько ровными, что казалось, по ним можно взбежать. Камень был гладкий, цельный — будто сплавленный… Однако Грег не успел закончить мысль — тьма поглотила его.       Они шли наощупь. Кучер больно сжимал локоть Грега и быстро шагал, таща за собой. Грег неуверенно ступал в темноте, лишенный опоры. Каждый раз, когда его ноги заплетались, кучер грубо дергал его, не давая упасть и выворачивая плечо. Но Грег безмолвно шел, опустив голову. Лишь спустя время он заметил, что пол под ногами плавно уходит вправо. И вскоре темнота разжалась — вдали показался свет.       Свет становился все ярче, и, когда путники вышли из пещеры, Грег увидел поле, усеянное неизвестными цветами. На высоких, тонких стеблях свисали ярко-желтые бутоны. Отдаленно они напоминали колокольчики, только крупнее и ярче. Цветы переплетались между собой и образовывали плотное полотно, а у края поля возвышалась каменная статуя.       Солнце слепило глаза, не давая рассмотреть детали. Но когда зрачки привыкли, Грег взглянул на статую еще раз. И окаменел.       Статуя изображала двух человек. Один — босой, в грубой рубахе и штанах до колен. Другой — в высоких сапогах, военном мундире и с короной на голове. Между ними — древний дуб, ветви которого раскинулись над ними как крыша. Вместе они держали факел, устремленный вдаль. Туда, где за желтым полем, виднелись очертания низких белых домиком, а за ними — стена из гигантских красных деревьев.       Грег узнал статую — статуя «Единство Между Светилами». Он не мог поверить, что судьба привела его именно сюда. Место, куда он рвался много лет назад, хоть и боялся произнести вслух. Место, из-за которого его родители потеряли покой и которое свело Джорджа с ума.       Грег убедил себя, что Джордж не умер, а исчез. Так легче жить. Так у него была иллюзия, что он потерял его не навсегда… Но идти по пути брата… Нет. Грег прокладывал свой путь. У него была своя жизнь, своя воля…       И ее отняли. Опять.       Волей судьбы он очутился здесь. Разбитый, сломленный, бесправный — в месте, из-за которого его жизнь пошла по незапланированному сценарию.        «Ненавижу… Я ненавижу», — слова ползли по сознанию, оставляя ядовитый след. — «Я ненавижу «Великое Расселение».       Это была первая яркая эмоция за последние дни. Грег слушал ее, впитывая каждое слово. Он думал о ненависти, когда кучер потащил его по полю. Грег шел, топча желтые цветы, и ему было приятно видеть, как они легко гнуться под его подошвой. Его ненависть была тихой. Он представлял, что под ногами не цветы, а головорезы, что держат его в неволе. Вот он растоптал голову леди Аттори, а затем и королевы. Он топтал косые взгляды, когда-либо брошенные на него. Под его слепой ногой оказалась, каждая минута, что он потратил, выполняя работу за Карлом Утипаном. Грег злился на мать и отца, на мальчишек герцога Фиделиса. Даже на Ялию — за то, что не оказалась в мастерской в роковую минуту.       Он злился, но понимал: его злость не различает добрых лиц. Она карала каждого на земле, хоть далеко и не каждый заслуживал этого. Но Грегу было все равно — он был обижен на судьбу, на злую шутку над ним.       Он хотел, чтобы кто-то разделил его чувства. Но он был один.       — Вы почти опоздали! — раздался звонкий голос, в котором ясно слышался упрек.       Высокий мужчина вышел им навстречу по узкой каменной дорожке. Он был одет в светлую рубаху и широкие штаны, что колыхались от легкого ветерка. В руках он держал мешок из грубой ткани. Лицо его не выражало раздражения — скорее нетерпение и легкое волнение.       — Миссия скоро начнется. Не уверен, что сможем вас принять, — скороговоркой проговорил он, качая головой. — Вас нужно распределить, обучить… А времени нет. Лучше приходите в следующем году.       — Пойдет только он, — буркнул кучер, грубо подняв Грегу руку, словно выставляя товар на ярмарке.       Мужчина колебался, затем махнул рукой, словно отмахиваясь от сомнений:       — Хм, что же… Что он умеет?       — В медицине разбирается, — отозвался второй кучер, его голос был сухим и безразличным.       — Медицине? — В голосе мужчины проскользнул неподдельный интерес, оживляя его лицо. — Этого нам и не хватает. Хорошо. По рукам!       Он протянул Грегу мешок:       — Здесь одежда. Переоденься там, — он указал на низкий белый домик, тонувший в желтых цветах.       Кучер расслабил хватку и подтолкнул Грега вперед. Только тот ступил на каменную дорогу, как мужчина преградил ему путь рукой.         — Стой. Оружие при себе есть? — спросил он, оглядывая юношу с головы до пят.       Грег явственно ощутил вес кинжала, спрятанного под плащом. Рука нервно дернулась, потянувшись к оружию, но он вовремя сдержал порыв.       — Нет, — хрипло прозвучал ответ, едва слышный.       Не дожидаясь позволения, Грег обогнул мужчину и направился к дому, обводя взглядом местность. Цветы были везде. Море солнечных бутонов полностью закрывало землю, образуя золотой ковер. Среди них пролегали каменные дороги, ведущие к домам и постройкам, которые казались одинокими островами. Прямоугольные, низкие, с плоскими крышами — одни белые, другие серые. Все было приглушенным и однотипным.       Грег вошел в дом, оставив дверь приоткрытой. Он снял плащ и спрятал под ним кинжал, когда снаружи донесся разговор.       — Кем он вам приходится? — поинтересовался мужчина, голос его был полон живого любопытства.       — Братом, — без запинки ответил кучер.       Грег дернулся, как от пощечины. Этот низкий, грязный разбойник посмел назваться его братом! Он оскорбил его, опорочил память о Джордже! Как он посмел приписать себя к его семье… Грег захлебывался гневом от наглой лжи, которая жгла его изнутри. В миг он отпрянул от стены, отбросил мешок с одеждой и бросился к узкой щели между косяком и дверью, выглядывая.       — Понимаю, — сказал мужчина снаружи, протягивая кучеру толстую пачку бумажных банкнот. — Здесь многие расстаются с родными. Однако это, уверен, утешит вашу боль и поможет с денежными трудностями.       Глаза Грега сузились, а потом мгновенно расширились, как от вспышки. Все внутри стало вязким, тяжелым, будто кто-то медленно заливал его тело смолой. Она поднималась от ног, замерзала в груди, окутывая сердце холодной пустотой.       «Меня продали. Как скот» — мысль вспыхнула, ударила по голове, раздавив Грега страшным, оглушающим осознанием.       Он хотел — нет, отчаянно жаждал — забыться. Отмыться от последних нескольких дней, закрыть глаза и снова очутиться во дворце под крылом Карла Утипана. Вернуться к привычной суете дворца, суровым урокам наставника и тихой работе в приглушенном кабинете. От одного взгляда на уродливые фигуры кучеров, которые не спеша направились обратно к пещере, Грегу хотелось кричать. Закричать им вслед, спрашивая: «За что?! Почему меня продали, как неугодную овцу?! В чем моя вина?»       Тем временем к домику приближалась другая фигура. Грег отпрянул от двери, захлопнул ее и, на всякий случай, подпер ручку ближайшим стулом. Он стянул с себя одежду и облачился в легкие рубаху и штаны, доходящие до колена. Затем надел пояс с кинжалом и спрятал его под рубахой. Обуви в мешке не оказалось, и он натянул обратно свои кожаные туфли. Старую одежду аккуратно сложил в мешок.       Закончив с переодеванием, Грег застыл посреди комнаты, поджав губы. Мысленно он перебирал все, что знал о лагере «Рубеж». Это место предназначалось для обучения добровольцев и осужденных, набранных для миссии «Великое Расселение». Их учили основным навыкам выживания, создания поселений и налаживания быта. Каждый год, начиная с ранней весны, в лагерь стекались новые партии. Отряд мог доходить до ста человек. Обучение длилось до наступления «Дня Первого Шага» — даты неточной, но обычно выпадающей на начало лета. Тогда первая волна отряда, состоящая из лесорубов, начинает прокладывать путь через лес. Основная цель отряда — поиск места для первичного расселения с последующим налаживанием быта, а также изучение местности.       Грег знал это в теории. Но почему он не слышал ни слова о внутреннем устройстве лагеря? Ни единой детали. Это казалось… настораживающим.       В дверь тихо постучали, и вскоре послышался голос снаружи:       — Сколько еще нужно времени?       Грег не ответил. Он просто взял мешок, снял стул с ручки и распахнул дверь.       Мужчина осмотрел его с ног до головы. Его взгляд задержался на обуви — лицо тут же помрачнело, после исказилось сожалением:       — Обувь придется снять, — покачал он головой.       — Но ты не босой, — возразил Грег, нахмурившись.       — Да, знаю, — хихикнул тот. — Я уважаемый здесь человек, как никак, — Распорядитель Работ. А ты, — он указал на него открытой ладонью. — Поселенец. Поэтому снимай немедля.       С его лица исчезло сочувствие — осталась только ровная, почти веселая безучастность.       — Зачем? — спросил Грег.       — Такие правила.       — Я не хочу быть босым.       — Это неважно. Снимай.       Грег остался стоять. Он не двинулся.       В ответ на это лицо мужчины вновь исказилось: улыбка спала, челюсть напряглась, голос стал ровным, тяжелым и в глазах мелькнула жестокость.       — Здесь все подчиняются правилам. Снимешь сам или с тебя снимут, неважно, — он кивнул в сторону серых домов на окраине поля. — Но ты все равно будешь босым.       Грег почувствовал, как его воля предательски ломается. В фигуре перед ним было что-то неоспоримое, властное. Ему показалось, что мужчина напротив вытянулся, разросся в плечах и стал внушительнее. Грег опустил взгляд. Потом, сжав челюсть, медленно снял обувь. Туфли отправились в мешок. Он остался стоять босиком на обжигающем камне. И это стало первым настоящим прикосновением к «Рубежу».       Довольно кивнув, мужчина велел следовать за ним. Они шли по единственной каменной тропе, ведущей к центру лагеря. Выверенные линии дорог делили пространство на две основные части. Справа, до самой реки, тянулись белые дома с вытянутыми окнами. Они стояли группами по трое.  Дальше, ближе к лесу, возвышался длинный белый прямоугольник с крошечными окнами под самой крышей — напоминая сарай или склад. Слева располагались одиночные серые постройки с такими же окнами под потолком. Эти дома казались отрешенными и безликими, скрывая под каменными фасадами намерения своих обитателей. В них не ощущалось жизни — только порядок и равнодушие.        На всем пути не встретился ни один человек, и эта безлюдность вызывала тревогу. Грег все время оглядывался, надеясь увидеть хотя бы мельком чей-то силуэт, но взору открывались лишь камень, лес и бесконечное желтое колыхание цветов.       Тем не менее, чем ближе они подходили к центру, тем явственнее становился гул, приносимый ветром. Центральная площадь имела форму круга, из которого, словно корни или жилы, расходились четыре главных дороги. От них тянулись разветвления, ведущие к остальным постройкам. В самом сердце площади возвышалась знакомая статуя — значительно крупнее той, что встречала Грега у входа в пещеру.       Мужчина обогнул монумент и повел Грега в левую, дальнюю часть лагеря. Гул становился все громче. По пути они миновали еще одно вытянутое здание. Грег заглянул в окно и по длинным столам со скамьями догадался — это была трапезная.       Дорога свернула за угол, и они оказались на открытой территории, которая тянулась до самого подножья горы. Отсюда исходил тот самый гул — множество голосов в пересмешку с далеким лязгом металла, криками животных и отрывистыми командами сливались в единый фон.       Сразу за трапезной раскинулся тренировочный круг, окруженный назойливыми цветами. С десяток босоногих мужчин, разбившись на пары, слились в рукопашном бою. Один — в обуви и кожаном доспехе поверх широкой рубахи — наблюдал за поединками, периодически давая краткие, но четкие указания. Это был крупный мужчина с туго завязанным пучком на затылке. Его лицом оставалось непроницаемым, пока глаза следили за каждым движением своих учеников. Манера держаться, прямота осанки и сосредоточенный взгляд безошибочно выдавали в нем человека военной выправки.       Прямо напротив круга стоял белый домик. На ступенях, устало опустив голову, сидел мужчина. Он то и дело оттягивал ворот кожаного доспеха и вытирал шею. За поясом у него висел короткий меч.       Дорога продолжалась мимо загона для коров и овец. Рядом — свинарник и курятник. Чуть в стороне — сарай с открытыми дверями. Две женщины — одна постарше, другая — юная — выводили животных по боковой тропе к пастбищу. Двое других женщин, те, что виднелись из открытых дверей сарая, занимались приготовлением корма для свиней. На противоположной стороне дороги виднелся еще один серый дом, из открытого окна которого за происходящим наблюдал стражник.       Грега вели все дальше. Он миновал пахотное поле, где скрючившись работали десятки людей, и кузницу, в которой мастер обучал двух учеников.       Наконец, они свернули направо — к самому лесу.       Грег до того старательно подмечал каждую мелочь, но не заметил, как очутился перед вековыми гигантами. Ноги словно приросли к земле, и он не мог сдвинуться с места, несмотря на требовательный голос Распределителя Работ.       Лес возвышался стеной — безмолвной, плотной, пугающе живой. Казалось, он дышал, и с каждым выдохом обдавал Грега морозным воздухом, дурманя еловой свежестью, от которой кружилась голова. Деревья — жилистые, с рыжевато-серыми стволами — тянулись ввысь, пока не исчезали в вышине, пронзая облака и перехватывая полет птиц. Даже при свете дня здесь царил полумрак: солнечные лучи застревали в густом сплетении ветвей, роняя на землю тяжелую тень. Между могучими стволами теснились молодые деревья, колючие кустарники и сорняки ростом с человека. Первые ветви с темно-красной, почти кровавой листвой начинались так высоко, что Грегу пришлось закинуть голову, чтобы их разглядеть. Листья были крупные, острые, как клинки, а нижние ветви переплетались с соседними деревьями, образуя густой шатер.       Распорядитель, потеряв терпение, прикрикнул и толкнул Грега в плечо.       – Что тратишь время попусту? Шевелись!       Лишь спустя несколько секунд Грег сумел оторвать взгляд от вековых гигантов. Медленно поднимая ноги, он зашагал по вымощенной дороге. Его взгляд скользнул вдаль, и там, на траве, лежало поваленное дерево, вытянувшееся на десятки метров. Одна группа мужчин пилила ствол на доски, взобравшись на него. Грегу подумалось, что они походили на муравьев. Маленьких, суетливых и теряющихся на фоне природной мощи. Другая группа, в окруженном цветами круге, возводила дом под четкие указания старшего. Вокруг царил гудящий шум, сладкий запах древесины, и Грег был искренне удивлен – как он не заметил этого сразу. Но еще больше Грег удивился, когда обнаружил далее третью группу. Сперва ему показалось, что они тоже строят, но, подойдя ближе, он понял – они разбирали крышу готового дома, передавая доски обратно строителям. Это походило на бесконечный круг, где каждый был занят делом, но, в сущности, не принося никакой пользы. Грег нашел это явление жутким и пугающим – он встрепенулся, ощутив, как мурашки побежали по телу.       С другой стороны дороги — все тот же серый дом со скучающим стражником на ступенях. Распорядитель кивнул ему и повел Грега дальше. Вскоре они остановились у вытянутого здания с плоской крышей. Двери были распахнуты настежь — оттуда доносился звон стекла и размеренный стук ножа о разделочную доску.       — Ну, а здесь ты твое место, — почти промурлыкал Распорядитель, глядя на Грега с приторной улыбкой. — Заумные книги по врачеванию и кое-какая лаборатория в твоем распоряжении. Словом, — он вытянулся, с гордостью и торжественно произнеся, — все, чтобы подготовиться к Великому Расселению!       Он положил руку на плечо юноше и заглянул в глаза. Легкая улыбка тронула его губы, но глаза… В глазах не было ни тепла, ни света — лишь искусственность. Грегу стало не по себе. Первым порывом было сбросить костлявую руку — что он и попытался сделать, однако хватка мужчины была сильнее.       — Нет-нет, подожди. Я назначаю тебя помощником доктора, — с наигранной важностью произнес Распорядитель, а затем наклонился ближе и понизил голос: — Но по секрету говоря… легко обойти эту скверную девчонку и занять ее место Доктора.       Он ждал благодарности, но встретил лишь молчание и холодный взгляд. Скривившись, Распорядитель убрал руку, прицыкнув.       — Я бы не пренебрегал советами старших по рангу, — пробурчал он и, раздраженно подтолкнув Грега к двери, велел: — Иди уже.       Грег обернулся — фигура Распорядителя удалялась по дорожке, посвистывая, как ни в чем не бывало.       «Что за странное поведение? То зол, то весел… — Грег призадумался, подбивая точное выражение. – Как плохой актер».       Кивнув самому себе, Грег поднялся по ступеням и вошел в длинное узкое помещение, где царил беспорядок. Едва переступив порог, он чуть не задел ногой корзину с вялыми пучками трав. В углу разместился ящик с двумя бутылками рома, на которые падал косой солнечный луч. Свет проникал в комнату только из крошечных окон под крышей. Даже свет, льющийся из открытых дверей, полностью не разгонял полумрак. Особенно густым он казался в глубине, где в темноте вырисовывались очертания высоких полок. Воздух был тяжелым: свежесть древесины перемешивалась с горьковатыми запахами трав, резким духом алкоголя и гарью.       У края огромного стола возилась девушка — на год или два младше Грега. Она, хмуря брови, то вчитывалась в строки книги и сосредоточенно вела пальцем по пожелтевшей бумаге, то резко бросалась к весам, сыпля туда порошок. Рядом на огне кипел котел. Клубы пара медленно стелились по комнате. От напряженной работы и жары на висках девушки выступили капли пота, и она смахивала их резкими движениями, задевая склянки на столе. Ее длинные темные волосы были заплетены в тугую косу, которая вздрагивала, словно хлыст, при каждом порывистом движении. Лицо и руки — смуглые, загорелые; глаза — янтарные, яркие, в обрамлении густых ресниц.       Она резко вздернула голову и уставилась на Грега, сжигая его янтарным огнем. Нос сморщился, словно от вони, губы тронула кривизна.       — Еще один тугодум на мою голову, — раздраженно выдохнула она. — Иди к этим рубить травы.       Она махнула рукой в сторону двух человек у стены. Те, словно дети, с грохотом стучали ножами по дощечкам. Это были парень и девушка — похожие друг на друга, как брат и сестра. Их лица имели необычные черты: округлые, с крупными глазами и губами, которые будто не находили себе места и сбивались к центру. Волосы — русые, коротко подстриженные у парня и чуть длиннее, до плеч, у девушки. Рост — ниже среднего. Глядя на них, многие находили их уродливыми, и только некоторые испытывали сочувствие к этим бедным, инфантильным существам. Грег сразу понял их недуг — в сердце его вспыхнуло сострадание и острая жалость, которые заглушили гнев от грубого приема.       — Позволь, — спокойно ответил он, переводя взгляд на девушку. — К чему оскорблять с порога? Я и сам не рад здесь быть.       Удивление мелькнуло на ее лице, но оно тут же растворилось в издевке. Девушка вышла из-за стола, одернула подол простого платья, доходящего до колен, и присела в неуклюжем реверансе.       — Ах, извините, — пропела она, кривя губы и пронзая его презрительным взглядом. — Сразу не признала благородную кровь.       Грег смутился, опустил глаза, но через секунду решительно поднял их.       — Спектакль ни к чему, — отрезал он и шагнул к столу, где кипел котел. — Я помогу с этим.       Среди привычных вещей — склянок, весов, трав и книг — стало легче. Грегу не терпелось вновь прикоснуться к работе, погрузиться в тихие часы, четкие инструкции, смешанные запахи и мысль о пользе для людей. Забыться и представить, что все на своих местах, что не было последних страшных дней, что судьба не измывалась над ним.       Но девушка резко выпрямилась и преградила путь, вскинув руку.       — Я здесь главная! Твое благородное прошлое не имеет значения! Эй, ты понял?       Стук ножей в углу стих. Двое с одинаковыми лицами замерли, ловя каждое движение разворачивающейся перед ними сцены. Они удивленно хлопали глазами или охали от повышенных тонов. Грег чувствовал, как излишнее внимание мешает ему собраться, путает и без того пляшущие мысли.       Он остановился. Внутри все закипало от ее нахальства. Она же упрямо указывала в угол:       — Твоя помощь пригодится им. Туда, — девушка четко выговорила каждое слово.       Грег едва не сорвался.       «Она смеет говорить со мной как с псом?!» — возмутился Грег, подгоняемый заразительной злостью.       Но, стиснув губы, он молча обошел ее руку, встал у котла и заглянул в раскрытую книгу, пытаясь понять, что она пыталась сварить. Он успел прочесть только название рецепта, как вдруг книга с грохотом захлопнулась перед ним. И взору предстала загрубевшая кожа тыльной стороны ладони, которая так не подходила девичьему лицу.       Грег невольно задержал взгляд: грубая, с широкими пальцами, испещренными мелкими шрамами. Девушка отдернула руку и со всей ненавистью выдернула книгу из-под его носа. Не оборачиваясь, вернулась к весам, но движения ее были лишь прикрытием — мысли витали где-то далеко. Все ее тело было напряжено и на шее четко пульсировала жилка. Гнев буквально бурлил под маской каменного лица, и это не ускользнуло от внимания Грега, однако он решил промолчать и обступить беду стороной.       Первым делом Грег снял котелок с огня и длинной ложкой помешал остатки жидкости, осторожно втягивая носом пар.       «Шалфей и кора ивы. Почти все выкипело», — определил он.         Окинув стол быстрым взглядом, он нашел открытую бутылку рома рядом с банкой сушеного шалфея. С корой ивы пришлось повозиться — сверток валялся на полу раскрытым. Грег бережно сложил найденные ингредиенты вместе и подошел к весам. На одной из чаш лежала горка грязно-белого порошка.       — Ты перепутала порошок из имбирного корня с ирным, — мягко произнес Грег, стараясь избежать ссоры.       — Да ты что! Не путай ты меня! — вновь взорвалась девушка. Однако она все-таки кинула быстрый взгляд на пожелтевшую страницу. — Я делаю по рецепту. Думаешь, знаешь лучше? Еще чего!       Грег нахмурился. Ее пренебрежение раздражало. Он наклонился к книге, скользнул глазами по строчкам и холодно, нарочито едко бросил, стараясь посильнее ужалить:       — Прежде чем заниматься фармацией, научись правильно читать.       За его спиной послышался испуганный синхронный «ох». Девушка вздрогнула, затем медленно опустила глаза к книге, провела по строкам дрожащим пальцем и вскоре шея ее покрылась красными пятнами.       — Я училась сама, и я могу ошибаться, — в голосе слышалась легкая дрожь, но вместе с тем необычайная твердость. — Но стыдиться этого я не собираюсь.         Она резко развернулась, ткнув в него пальцем, но не прикасаясь:         — В отличии от тебя! Что ты здесь забыл, весь такой умный-заумный, а?       Грег опешил от внезапного выпада. Он нахмурился в который раз, напрягся всем телом, готовый к обороне от вихря ярости перед собой.       — У тебя были наставники, которые выучили даже говорить правильно! — слова были пропитаны издевкой, и она бросалась ими с пристрастием. — Твои руки девственно чистые, не знали тяжелого труда! На каждый твой чих обращали внимание! И вырос ты незнающим жизни всезнайкой!       Ее коса-хлыст угрожающе раскачивалась за спиной, пока она размахивала руками, выплескивая злость и завидуя, как ей думалось, беззаботному детству Грега.       — Твоей семье не приходится считать каждую монету и выживать среди камней! Тебя не продавали, как каждого из нас, чтобы прокормиться, — она махнула в сторону притихших парня и девушки. — Вот почему ты умеешь читать, ходить, даже дышать правильно! Это не твои заслуги… А ты ими кичишься! Тебе просто повезло родиться в богатой семье, — она кричала, намеренно гримасничая, но затем стала тише, словно выдохлась. — Так скажи, что делаешь здесь ты? Среди бедняков и преступников?       Грег медленно покачал головой, во все глаза разглядывая разъяренного и обиженного судьбой человека. Ему была понятна эта злость, порожденная завистью. И ему было жаль — жаль, что сам он, в порыве высокомерия, подчеркнул свое превосходство в столь эгоистичной и неблагородной манере. В нем взыграло желание извиниться, сгладить размолвку, сказать, что ее грубые руки — не позор, а предмет гордости. Это отображение труда, упорства и силы тела. Каждая царапина на шершавой коже — вытерпленная боль ради сытой жизни себя и близких. Это заслуживает уважения. Что ее ошибки в чтении — свидетельство непоколебимой воли, стремления к знаниям и образованности разума, несмотря на тяжелую жизнь, полную ограничений.       Да, Грег был готов извиниться, но не стал. Ведь был глубоко оскорблен намеками на порочность своей души.       — Мы ничего не знаем друг о друге. Так не стоит бросаться обвинениями, — Грег отступил, сдерживая очередные едкие слова, вертевшиеся на языке. — К тому же, ты сама утверждала: прошлое здесь не имеет значения. Тогда чего упрекаешь меня?       Он с вызовом всмотрелся в ее лицо. Постепенно черты смягчились, руки опустились, плечи поникли. Она шмыгнула носом, и на миг в ее лисьих, хищных глазах мелькнула ранимость. Она опустила взгляд. Сердце Грега сжалось, ведь он понял — перед ним лишь брошенная, обиженная девочка. Как и он сам.       — И в этом ты, конечно, лучше, — прошептала она себе под нос.       Толкнув книгу к нему, она с тяжелым шагом направилась к полкам, скрытым в тени. Там, упрямо избегая его глаз, стала раскладывать склянки и баночки по ящикам, будто цепляясь за привычное дело. Грег же остался у стола, продолжая возиться с настойкой — и каждое его движение жгло ощущением вины и сожаления, под аккомпанемент возобновившегося стука ножей.       Работа продолжалась в молчании. Грег с упоением предавался привычному делу, не замечая, как пролетели несколько сладостных часов. Он варил настойки одну за другой, следуя запачканному жирными пятнами списку, что лежал на столе под полупустой бутылкой рома. Он работал в лихорадке забвения, забыв о том, где находится, о гнетущем отчаянии и гневе, что пробуждал в нем худшее. Ничто не могло вывести его из этого исступления. Ничто — кроме голода.       Непривычное ощущение застало Грега врасплох, когда тот разливал настойку по склянкам. Сначала оно сидело в глубине, но вскоре жалобно заныло, подкралось и сжало тело, словно тысячи мелких иголок. Грег застонал, впервые ощутив такой дикий голод. Последние дни, полные тревог и смятения, отбили у него аппетит. Но теперь, когда напряжение спало, а руки вновь обрели дело, тело внезапно потребовало свое.       Мысли исчезли. В голове осталось одно — еда. Грег почувствовал слабость, бросил ложку и стал шарить руками по столу, обводя его безумным взглядом, в поисках хоть чего-то съедобного. Но вокруг ничего не было — он ужаснулся. Страшная мысль пришла ему в голову, что еду придется добывать самому.       И тут в дверях появился стражник. Он окинул взглядом комнату и, махнув рукой, крикнул:       — Выходить!       Грег вздрогнул и уставился на мужчину затуманенным взглядом, часто моргая. Брат и сестра опустили ножи, но не тронулись, пока девушка, чьего имени Грег до сих пор не знал, решительно не развернулась на пятках и не вышла первой. Сглотнув, он последовал за ними. На ступенях солнце ослепило его, обожгло глаза, пока голод жег живот изнутри.       Разлепив глаза, Грег увидел, как человек десять стражников сгоняли поселенцев на главную тропу, формируя колонну. Те повиновались безропотно. Впереди шагали трое стражников; остальные держали строй по бокам, следя лишь за передними рядами. Грег плелся позади, отставая от колонны, однако стражников это не беспокоило. Его голова была опущена, а сам он отсчитывал секунды, ступая по теплым, почти горячим камням. Как вдруг, будто из воздуха, к нему подпрыгнули двое знакомых.       — А тебе больно? — обеспокоенно спросила девушка, указывая пальцем вниз.       Брат и сестра уставились на его ступни, покрасневшие от жара. На их лицах играли простодушие и детское любопытство. Грег был голоден, раздражен и потерян, однако он не мог злиться на две простые, и, должно быть, оттого ранимые души перед ним.       Он улыбнулся через силу и мягко ответил:       — Да.       — А нам нет, — гордо объявил ее брат. — Видишь, — он согнул ногу, поднимая ступню кверху, и постучал по ней ногтем. — Корка. За-дер-ве-не-ла!       — Как ваши имена?       — Ирис, — указала девушка на себя, а после на брата: — Тиш. А твое?       — Грег. Давно вы здесь?       Они синхронно покачали головами, а затем хором прыснули смехом.       — Семь дней, — уточнил Тиш.       — А я скучаю по маме, — внезапно добавила Ирис, и веселье мгновенно улетучилось. Ее лицо осунулось, и она потупилась.       — Что же случилось с вашей мамой? — осторожно спросил Грег.       — С ней случилась нищета, — ответил за сестру Тиш. — Нищета и плодовитость. Так она твердила.       Слова утешения не приходили на ум. Вместо них Грег аккуратно положил руку на плечо Ирис и слегка сжал. В этот миг его живот громко заурчал.       — А ты голоден? — оживилась девушка, поднимая лицо.       — Да, — признался он и убрал руку.       — Я тоже, — сказал Тиш.       — И я! А нас как раз ведут обедать!       — Я рад, — с облегчением выдохнул Грег.       — А ты ученый? — спросила Ирис, когда они проходили мимо загонов для скота.       — Да. Почти.       — А ты умный?       Грег не удержал смешок и пожал плечами.       — Я хотел бы себя таким считать.       — Тогда научишь нас читать? — воскликнул Тиш, глядя прямо в глаза.       Грег замялся. Он знал, что это будет стоить ему немалых сил и времени. Да и что ждет их впереди — неизвестно. Давать же ложные обещания он не хотел — не понаслышке было известно, каково это быть обманутым.       — Все в порядке, — слабая улыбка коснулась губ Ирис, когда та сжала плечо Грега, как совсем недавно делал он.       — Бернадетт тоже отказалась. Мы тугодумы, — повторил Тиш с горечью чужие слова и отвернулся, пряча лицо.       Они шли в гнетущем молчании, и Грегу казалось, будто оно давит на него со всех сторон. Живот крутило, мысли роились, ступни горели, и он не хотел к этой мучительной смеси добавлять еще и вину с сожалением.       — Я попробую, — наконец выдохнул он с тяжелым сердцем, сдаваясь.       Ирис и Тиш взорвались восторгом, а потом наперебой заговорили о своей жизни у гор, в восточном герцогстве. Оказалось, их родина — крохотная деревня под крылом бедного графа Феркрата. Земля там была каменной, а единственное доступное ремесло — шахтерство. Но за сотни лет шахты иссякли, и тысячи жителей скатились в нищету. Такая судьба постигла и их семью, где, кроме них двоих, было еще шестеро детей. Старшие уходили на заработки к соседям или в город, а Ирис и Тиш всюду получали отказы. Они пытались помогать по хозяйству, присматривать за младшими, но неудачи и упрекающие, молчаливые взгляды родных преследовали их неотступно. Однажды, чтобы добыть хоть какие-то деньги, Ирис продала свои волосы — и тогда взгляды стихли. Но ненадолго. Когда им исполнилось семнадцать, семья продала обоих в лагерь «Рубеж».       Захваченные воспоминаниями, они не заметили, как миновали тренировочную часть и подошли к трапезной. Но вопреки ожиданиям Грега колонна не остановилась и двинулась дальше.       — Где вы обедаете? Здесь? — спросил Грег, кивая на вытянутое здание.       Ирис и Тиш закивали.       — Тогда почему…, — начал Грег, но Ирис вскрикнула:       — Ой! А это из-за тебя!       Грег хотел спросить многое, но тут заметил — стражников стало больше. Они стекались из углов, дорог, смыкаясь плотным кольцом вокруг колонны и подталкивая людей к центру.       — Живее! — скомандовал один, ткнув Грега локтем в спину, тем самым разлучая его с Ирис и Тиш.       Толпу вытолкали на площадь, вокруг статуи «Единство Между Светилами». Женщины тревожно перешептывались, мужчины роптали, требуя заслуженного обеда. Грег же, благодаря высокому росту, смог разглядеть, что происходит в центре.       Возле статуи стояла женщина. Она широко улыбалась, чуть склонив голову и держа руки в замке у груди. Простое платье с длинными рукавами волочилось по земле и скрывало ступни. Она могла бы сойти за крестьянку, если бы не плавность движений, прямая осанка и высоко поднятый подбородок, который кричал о горделивости своей хозяйки.       Грег похолодел. В горле встал ком, и сердце болезненно сжалось, разгоняя панику по венам. Он уже встречал подобные манеры, эту приветливость, за которой таился холод, и глаза, что искусно скрывали истинные намерения.       — Друзья мои! — ее сладкий голос разнесся над площадью, и поселенцы мгновенно стихли.         Она говорила мягко, но властно, и никто не смел усомниться в ее словах. Грег не хотел или не мог отвести взгляд. Она притягивала его, как зверь, от которого нельзя отвернуться: животное чутье подсказывало — потеряешь ее из виду, и будет поздно.       — Вы устали, вы голодны. Я понимаю. Однако, — ее улыбка не дрогнула. Она обвела взглядом собравшихся. — Вам придется подождать.       Слова не оставляли места для возражений. И дело было не только в твердости ее тона — десятки вооруженных стражников стояли слишком близко, дыша в затылки, и обруч этого кольца был неразрывным.       — Сегодня мы принимаем еще одного потерянного, отвергнутого человека в нашу семью!       «Она говорит обо мне!» — ударило в голове Грега. Он судорожно сжал ладони, чувствуя, как сердце колотится в висках.       — Давайте же примем его по нашим традициям!       Грегу стало душно. Все в этой женщине — ее улыбка, голос, плавные движения — казалось ненатуральным, посторонним. Ему не нравилось это место, ему не нравилась эта женщина. И ему не нравилось чувство тревоги, что кричало в каждой клеточке его тела.       Она нарочно выдержала долгую паузу, наслаждаясь голодным ожиданием толпы под палящим солнцем, и лишь затем вызвала Грега выйти вперед.