Великое Расселение

      Грег не сдвинулся с места, пока не почувствовал очередной толчок в спину. Толпа, взбудораженная и настороженная, вертела головами, ища чужака в своих рядах. Увидев его, люди расступились, словно вязкая масса, сторонясь любого случайного прикосновения. Он шел нарочито медленно, взгляд его был устремлен вперед — к статуе и к женщине у ее подножия, хищно улыбающейся. Жар камней уже не жег ступни: его вытеснило нарастающее волнение. Грег следил за каждым движением женщины и никак не мог понять — что именно, кроме поразительного сходства с леди Аттори, вызывает в нем дикое беспокойство.       Выйдя в центр, он остановился в нескольких шагах от надзирательницы. Та протянула к нему руки, мягко приглашая приблизиться, и почти шепотом, обращаясь только к нему, сказала:       — Не бойся, Грег. Я твой друг.       Сомнение кольнуло юношу, но он предпочел промолчать. Покорно сделав шаг, он едва успел приблизиться, как женщина плавно, но быстро перехватила его руку и притянула к себе. Крепко вцепившись, она развернула его лицом к толпе, сама встала позади. В нос ударил резкий запах хвои; затылком ощутил ровное, холодное дыхание. Грег поежился.       Десятки лиц молча разглядывали его. Он не искал знакомых — все его тело напрягалось и покрывалось ледяными иглами, когда очередной выдох опускался на кожу затылка. Мысли застыли, остался лишь необъяснимый страх, гулко пульсирующий в голове.       Надзирательница заговорила. Голос был тихим, бархатистым. Слова касались кожи почти так же ощутимо, как дыхание:       — Заблудшая, несчастная душа… Сегодня завершатся твои муки. Ты обретешь долгожданный дом и предназначение, Грег.       Она произнесла его имя с нажимом, со скрытым смыслом, понятным одной ей. Грег поморщился от отвращения. Вспыхнувшее чувство на миг заглушило страх. Имя, произнесенное ее устами, звучало оскорблением, издевкой. Ему хотелось, чтобы она не только поперхнулась им, но и вовсе лишилась голоса. Однако желание, хоть и столь сильное, оставалось лишь желанием, потому с каждым словом сила в голосе лишь крепчала:       У каждой души должен быть друг.       У каждой души должна быть семья.       Сегодня, стоя в людском кругу,       Найдет верный путь душа твоя!       Слова поднимались над площадью, становясь громче и гуще. Она завыла нараспев:              Забудь, кем был ты до того.       Забудь, чем грезил по ночам.       Лишь только так придет оно —       Забвенье, ведущее к мечтам!       Грег застыл, боясь шелохнуться. Голос надзирательницы оглушал его, выталкивал собственные мысли. Он лихорадочно скользил глазами по толпе, пока взгляд не зацепился за Бернадетт. Ее лицо стало для него единственной ниточкой, связывающей с реальностью. Запах хвои, холодное дыхание, раскаленные камни под ногами и зов песни — все это смешалось в вязкий дурман.       Ты был один, теперь ты с нами.       Неважно, что за крест ты нес.       Преступность, бедность — оковы спали!       Великое Расселение — основа грез!       Толпа зашевелилась, в дальних рядах возникло движение, но Грег уже не пытался всмотреться. Руки женщины легли на его плечи. Тонкие, длинные пальцы опасно близко переместились к шее, коснулись ключиц. Грег не дышал: прикосновение холода — или лишь его наваждение — стиснуло легкие. Он закрыл глаза, но пальцы впились в кожу, надавили, заставив его распахнуть их вновь.       Стоим в лесу спина к спине,       У каждого — в руке огонь зияет,       Сжечь душу, противостоять резне —       Каждый для себя определяет!         Пальцы вдавливались все сильнее. Не в силах сопротивляться, Грег опустил плечи, но натиск, как и голос, стал лишь сильнее. Он чувствовал, как спина, колени сгибались, проигрывая силе, спрятанной в легком, женском теле. Грег попытался дать отпор, разогнуться, но его все ближе прижимало к земле. Страх, злость и унижение сливались в один пульсирующий ком.       Он вновь отыскал взглядом Бернадетт. Видел только ее голову. На суровом лице мелькнула тень беспокойства, жалости. Она видела его сломленным и одиноким. Его глаза, на которые ниспадали длинные, грязные волосы, цеплялись за нее из-под лба, искали помощи.         Людская волна коснулась Бернадетт, и она, как и все, опустилась на колени. Она не могла отвести взгляд от скорчившегося, сломленного человека впереди. Широкая рубаха съехала, оголив тонкое плечо. Грязно-белая лента для волос развязалась и упала у босых пылающих ступней. Хрупкое тело, не привыкшее к жестокости, изогнулось, а руки дрожали, упершись в колени. Бернадетт знала наверняка: он впервой столкнулся с подобным унижением.         Злость, что кипела в ней при их первой встрече, давно остыла, оставив вместо себя сожаление. И хотя признаться в этом Бернадетт была не готова, она ясно понимала: тогда она была движима обидой не на Грега, а на другого представителя дворянства, который когда-то встретился на ее пути. Теперь же, видя перед собой растерянное, умоляющее лицо, она мягко кивнула ему, призывая подчиниться.         Грег закрыл глаза и рухнул на колени. Тонкая кожа на них мгновенно поцарапалась о жесткий камень. Руки уперлись в пол, голова бессильно склонилась. И лишь тогда ладони надзирательницы исчезли с его плеч.         Финальные строки песни разнеслись по площади, сотрясая сердца людей мощью ее голоса:       Но помни: твоя семья — пред тобою,       За лесом — новый небосвод.       Мы — души, связанные судьбою,       что верностью ведомые вперед!       На миг все вокруг замерло: притихли поселенцы, умолкли птицы, стих сам лес. Даже сердце Грега. Он зажмурился, вслушиваясь в собственное дыхание. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Колени жгло, плечи ныли, слезы неумолимо подступали к горлу.       Послышалась возня.       Грег пошатнулся и, чтобы удержать равновесие, переместил руку. В ладонь вонзилось что-то острое — от резкой боли он поморщился и открыл глаза. Это оказался кусочек прозрачной породы, сложенной из пяти крошечных кристаллов по кругу. Он занимал треть пальца и напоминал застывший лед или хрусталь. Грег поднял находку — и в тот же миг легкая ладонь надзирательницы коснулась его подбородка, направляя голову вперед.       — Грег вступил в круг сыном пастуха! — прогремела надзирательница. — Но покинет его нашим братом!       Поселенцы начали выстраиваться друг за другом в линию, хвост которой извивался подобно змеиному. Первым к Грегу шагнул широкоплечий мужчина с огромными ладонями и ступнями. Его шаги гулко отзывались в груди Грега. Он осторожно подошел ближе.       — Перед ликом статуи «Единства Меж Светилами» взрастают узы нерушимые! — провозгласила надзирательница.       Поселенец потупил глаза, пробормотал невнятно, будто сквозь зубы:       — Пусть моя верность… укоренится в тебе… Грег.       И протянул руку тыльной стороной вверх, открывая грязную, испещренную мозолями кожу.       Юноша смотрел на нее пустым взглядом, нервно перебирая кристалл в ладони. Толпа застыла в напряженной тишине, секунды растягивались, вторя гулкому биению сердца. Краем глаза он уловил движение сбоку, а в следующее мгновение его ухо снова обожгло дыхание надзирательницы. Нежно, словно колыбельная, она зашептала:       — Ответь: «Обещаю взрастить ее». Затем вырази почтение поцелуем.       На Грега обрушился прилив тошноты. Он не хотел этого делать. И дело было не в грязи под ногтями мужчины или в занозах на его руках — а в том, что это означало покорность, поражение его гордости, но что важнее — бремя обещания. Для одних обещание — пустой звук, но для Грега, воспитанного кодексом дворянства, оно становилось прочными нитями: сковывало, но дарило честь и значимость души.       «Я не могу… Обещать доверие десяткам чужаков? Это безумие!» — Грег перекатывал камень в ладони, чувствуя, как страх смыкает ему горло. — Честь или обман?..».       Время стремительно ускользало.       «… я уже на коленях. Грязный. Бессильный. Вдали от дома…».       Он нерешительно склонился над протянутой рукой.       «Мне суждено покинуть королевство. Там, за лесом, иной мир. Иные правила…».       Его губы невесомо коснулись пыльной кожи под аккомпанемент затуманенных мыслям:       «Так ли важно, кем я был, если иду туда, где нет прошлого?»       — Обещаю…, — слова цеплялись за легкие, раздирали горло, — взрастить ее.       Грег повторил эти слова еще восемьдесят четыре раза, пока они не потеряли для него всякий смысл. Унижение притупилось, осталась лишь механическая, пустая покорность.       Инициализация завершилась также стремительно, как и началась. Круг стражников разомкнулся и поселенцы, притихшие и обессиленные, потянулись к обеденной. Их шаги сливались в глухой ритм — сухой шелест ступней по камню, гулкие удары ног, редкие кашли.       — Вставай, — приказала надзирательница, протягивая Грегу руку.       Он оперся на нее и поднялся, вкладывая в этот жест весь остаток сил. Женщина стояла неподвижно, как высеченная из камня. Ни дрогнув, ни моргнув, она выдержала его вес. Они двинулись вслед за людским потоком.       — Я знаю, для тебя это все ново, — заговорила она, глядя прямо перед собой. — Но я делаю лишь то, что от меня требуется.       Грег пропускал ее слова мимо ушей. Мысли блуждали — хотелось отдалиться, уйти от этого голоса, спрятаться где угодно. Но вокруг простиралось бескрайнее поле, усеянное желтыми цветами, и повсюду стояли вооруженные стражи. Казалось, что само небо держит их в кольце.       — Грег, — тихо, но настойчиво произнесла она. Рука аккуратно прикоснулась к его плечу, удерживая. — Я не враг тебе.       Он замер. Гвендолен шагнула ближе, и их взгляды встретились.       — Взрасти веру в этих людей, — ее голос стал мягче, почти просительный. — Даже если они не доверяют тебе, борись за них.       В ее глазах промелькнула усталость и боль — хрупкое, но живое человеческое чувство. Слова звучали просто, без пафоса, но в них было больше искренности, чем во всей церемонии до этого. Грег почувствовал, как в нем на миг ослабевает защита, и это только усилило его растерянность.       Она чуть сжала его плечо и твердо произнесла:       — Мое имя — Гвендолен.       Грег кивнул, и только тогда она отпустила. Он ускорил шаг, решительно направляясь за Ирис и Тиш, державшимися в хвосте толпы.       В обеденную они вошли последними и заняли свободные места у края длинной скамьи. В зале стоял ровный гул: перемешанные голоса, чавканье, стук деревянных ложек о миски. Воздух был густ от пара и запахов еды. Это помещение казалось почти уютным — одно из самых светлых во всем лагере. Сквозь высокие узкие окна косо лился солнечный свет, золотил лица поселенцев и поблескивал на дымящихся чанах. Обеденная представляла собой вытянутую комнату, вдоль которой тянулись два длинных стола. С обеих сторон плотно сидели поселенцы, а по периметру, словно тени, стояли редкие стражники.       Перед каждым — глубокая тарелка и простая ложка, которой они зачерпывали из общих чанов. Тиш, как старший, помог Ирис наполнить тарелку и предложил то же Грегу, заметив, что тот не притронулся к посуде и молча глядел в стол.       На обед подавали тушеные овощи, рыбу, свежий хлеб и горячий травяной чай. Тиш и Ирис, следуя примеру других, без стеснения ели руками, грызли рыбу, выплевывая кости прямо на стол. Грег застыл с ложкой в руках, едва сдерживая гримасу отвращения. Его растерянность не осталась незамеченной — он почувствовал на себе несколько недовольных взглядов. Один из поселенцев демонстративно выплюнул кость прямо перед его тарелкой.       Не замечая витающего напряжения, Ирис добродушно спросила, сжимая рыбу за хвост — по ее пальцам стекал горячий жир:       — А ты чего не ешь?       — Ем, — коротко ответил Грег, пряча глаза в тарелку. Стараясь не испачкать одежду, он аккуратно зачерпнул ложкой немного жаркого.       Пряный запах ударил в нос. Голод, до этого прятавшийся за страхом и тревогой, прорвался наружу. Грег проглотил первый кусок, не пережевывая, и уже не смог остановиться. Он ел быстро, судорожно, черпал ложку за ложкой. Горячая пища обжигала горло, но приносила облегчение. Когда овощи закончились, он стал медленно отделять мясо от костей, стараясь не смотреть по сторонам.       Он все еще чувствовал на себе презрительные взгляды, но, к счастью, недовольство ограничилось только ими: на другом конце стола внезапно раздался звонкий удар ложки о край чана.       — Отложить ложки! — гулкий голос раскатился по залу.       Рослый мужчина крепкого сложения поднялся со скамьи, сложил руки на груди. Грег узнал в нем военного, что обучал поселенцев рукопашному бою.       Не все послушались сразу — кое-кто продолжал поспешно зачерпывать еду, стуча по дну миски. Но гомон постепенно стих.       — Напоминаю, — голос воина гулко отдавался в груди Грега, — кто хочет научиться защите — приходите к тренировочному кругу. Сегодня и завтра — последняя возможность научиться полезному. Лишь немногие откликнулись коротким кивком. Остальные продолжали смотреть на свои тарелки, сжимая ложки, как оружие.       — Можно есть, — наконец разрешил он и тяжело опустился обратно на скамью.       Шум вернулся мгновенно: звон ложек, шорох одежды, гул голосов. Все вновь зажило, будто короткая вспышка власти растворилась в паре и запахе еды.       После обеда поселенцы вернулись к работам. В лечебном домике царила давящая тишина. Брат с сестрой паковали высушенные травы в бумажные свертки под надзором Бернадетт, которая, сложив руки на груди, стояла спиной к Грегу. Время от времени она хмурила брови и шумно вздыхала, борясь с беспокойными мыслями. Она витала где-то далеко, и даже привычного ворчания — когда кто-то из работников мял травы до пыли — сегодня не было.       Грег, разморенный сытым обедом, опустился на стул возле котла и вытянул ноги. Ладони и колени саднили от ссадин, ступни горели. Он окинул помещение взглядом, машинально составляя в уме список ингредиентов для мази от ожогов. Веки тяжелели, и, позволив себе передышку, он задремал.       Неожиданно чья-то рука легла ему на плечо. Грег вздрогнул, распахнул глаза и чуть не свалился со стула — рука удержала.       — Э-э-э, барин, — протянула Бернадетт. — Ты что это, дремлешь? Нельзя.       Он часто заморгал, выпрямляясь.       — Вот тебе совет, — продолжила она, понизив голос. — Всегда будь при деле. Или хотя бы делай вид.       Грег удивленно поднял брови:       — Зачем? Все гото…       Ладошка Бернадетт звонко стукнула его по лбу. Он вздрогнул и отскочил к столу, с опаской пятясь от девушки, еле доходившей ему до плеч.       — Что себе позволяешь?! — возмутился он, ошарашенно уставившись на нее.       На шум обернулись Ирис и Тиш, а Бернадетт только отмахнулась:       — Что вскочил, как кролик? Тебе же не больно. А вы что глаза выпучили? Все доделали?       Брат с сестрой послушно опустили головы и зашелестели свертками.       Бернадетт подошла к столу и, протянув Грегу лист бумаги, заговорила вполголоса:       — Они нагрузят ненужной работой. Неважно чем — лишь бы были заняты.       Она потрясла протянутый лист.       — Лучше уж увеличить запасы, чем гнуть спину, перебирать камни или таскать бревна. — она взглянула ему в глаза, ища понимание. — Согласен?       Грег кивнул и взял бумагу. На ней корявыми печатными буквами значились названия лекарств с номерами страниц.       — Хм… А это что? — спросил Грег, указывая на слово, выведенное особенно пляшущими буквами.       Бернадетт подошла ближе, заглядывая в записи.       — «Сироп с корнем ипекакуаны».       Грег кивнул, пробегаясь глазами дальше:       — Это?       — «Сиропы с дегтем», — прошипела она сквозь зубы.       — Понял. А это?       — Да ты что?! — Бернадетт вспыхнула. — Ты точно читать умеешь?!       — Кто бы говорил, — невозмутимо ответил Грег, но тут же осекся, когда ее лицо перекосилось от возмущения. — Извини. Я… так бестактно… не подумал.       Он смущенно потер лоб, ища слова.       — Ты молодец. Я вижу, ты много добилась сама... Давай… Давай работать вместе. Без вражды. — он взглянул ей прямо в глаза, как недавно делала она. — Согласна?       Морщинки на лице разгладились, губы дрогнули, и после короткой паузы она едва заметно кивнула — себе и ему. Потом повернулась, качнув тяжелой косой, и вернулась к Ирис и Тишу.       Работа возобновилась. Но теперь тишина была другой — не давящей, а тихой, приятной.       Остаток дня Грег неспешно готовил мази от ожогов, сиропы и настойки из списка. Когда с последней склянкой было покончено, солнце уже клонилось к горизонту. Поселенцев позвали на ужин — не менее щедрый, чем обед. Уставшие за день мужчины и женщины медленно тянулись по каменной дороге, следуя за широкими спинами стражников. Ирис и Тиш шагали рядом с Грегом, зевая так заразительно, что он и сам начал клевать носом.       Он не сразу заметил, как поток людей стал редеть. Поселенцы расходились по одинаковым серым домам с окнами под самой крышей. У каждого дома стояли двое вооруженных стражников.        — Нам сюда, — протянул Тиш, указывая на один из домов и таща за руку сонную сестру.       Грег последовал за ними.       Это была небольшая комната, у серых стен которой были раскинуты тюфяки из соломы, прикрытые тонкими одеялами. Грег насчитал восемь штук. На шести из них уже разместились поселенцы.       — Тиш, — тихо обратился Грег, когда тот укладывал Ирис. — Я поищу другое место для сна.       Парень завертел головой, выискивая свободное место.       — Да… Все занято, — огорченно пролепетал он, устраиваясь на соседний тюфяк. — Но завтра…, — он замялся, глядя куда-то в сторону. — Ляжем вместе… обязательно…       Он широко зевнул, желая поскорее погрузиться в сон, и закрыл глаза.       Грег кивнул и вышел.       Двор опустел, по камням перекатывался ветер. Стражники у дверей обменялись насмешливыми взглядами, но промолчали. Грег заглянул в один дом, потом в другой — всюду занято. Когда он подходил к четвертому, кто-то негромко окликнул:       — Эй, сын пастуха! Сюда!       Грег оглянулся. Из дверного проема выглянула лысая голова с широкой улыбкой.       — Давай, не стесняйся! — мужчина махнул рукой.       Подойдя ближе, Грег понял, что тот вовсе не лысый — в сумерках его короткие, белые волосы были незаметны и «оголяли» ровный череп. Это был мужчина средних лет с загорелым лицом и руками.       Добродушная улыбка не спадала с его лица, когда он указал на единственное свободное место у двери и заявил с гордостью:       — Сохранил место для тебя! Всех отогнал и сказал: это для моего друга Грега!       Грег недоверчиво прищурился, не двигаясь с порога.       — Я шучу. Никого я не отгонял, — смущенно засмеялся мужчина. — Просто у двери место. Дует. Никому не нужно.       Он опустился на тюфяк и хлопнул ладонью по соседнему.       — Спасибо, — поблагодарил Грег и сел. — Что позвал.       — Да пустяки! — махнул рукой тот. — Я Фрэнк.       Они пожали друг другу руки.       — Ну, доброй ночи, Грег, — сказал Фрэнк, укладываясь. — Лучше после отбоя не шуметь. Так… дружеский совет.       Грег кивнул. Когда комната погрузилась в дыхание спящих, он вынул из-под рубахи две склянки — мазь и воду. Смочив край простыни, оттер ступни от грязи, потом намазал мазью. Холодное прикосновение принесло долгожданное облегчение. Выдохнув, Грег спрятал под тюфяк склянки, а после и кинжал. До утра он спал не просыпаясь.       Разбудило его нарастающее пришептывание под ухом. Разлепив один глаз, он увидел озабоченный профиль Фрэнка. Тот переговаривался с двумя поселенцами, согласно кивая и все поглядывая куда-то за спину Грега. — Утро доброе! — улыбнулась Фрэнк, заметив, что Грег проснулся. — Разбудили, да? Вот мы чайки! Специально же тебя не будил. Думал, пусть поспит, первая ночь всегда беспокойная! Фрэнк легко поднялся с тюфяка, потянулся, разминая тело после сна и продолжая беседу с товарищами. — Нечего бояться! Я так думаю: надо держаться вместе, помогать друг другу да быть начеку, — сказал он, крутя тазом. — Только никаких утаек! Тогда все славно и заживем! Вы согласны со мной? Поселенцы охотно закивали. — Конечно, — отозвался один из поселенцев. — Только идти в ту темень не хочется. Как взгляну на эти столбы вековые — озноб аж берет. — Точно-точно, — добавил второй. — Стыдно сказать… Здоровый лоб, а сам… А сам часы до погибели отсчитываю.       Фрэнк и его собеседники переглянулись и разом кинули беспокойные взгляды за спину Грега.       Тот, как ужаленный, резко оглянулся.       Стена за ним была исписана. Зачеркнутые ряды чисел от девяноста до нуля шли вдоль стены. В конце каждого ряда последняя цифра — ноль — зияла, как факел. Она была несколько раз обведена красным. Сперва ряды шли ровными линиями, затем, когда места стало не хватать, они стали извиваться между строками, словно змеи. Только один ряд оставался незавершенным. Грег проследил за ним: девяносто, восемьдесят девять… три, два, один...       Сердце дрогнуло, сжалось, заставляя затаить дыхание.       «Дни? Девяносто… три месяца… С ранней весны до начала лета…» — Грег не моргал, завороженно смотря на стену. Его мысли пульсировали. — Один день. Всего один день».              Утро прошло как в тумане. Ошарашенный очевидным открытием, Грег механически следовал за колонной поселенцев; подносил ложку ко рту, не замечая, как капли жира оставляют едкие пятна на рубахе; смешивал травы, готовя последние лекарства в лечебном доме и упаковывал их в свертки бумаги.       Только к вечеру здравые мысли начали возвращаться. Он очнулся, когда до ужина оставалось пара часов. Невнятно пробормотав извинения, Грег оставил Бернадетт, Ирис и Тиш укладывать припасы по деревянным ящикам, а сам выскочил на улицу. Его тут же встретило на хмурое лицо стражника.       — Куда?       — К тренировочному кругу, — отчеканил Грег.       Стражник кивнул. Грег быстро зашагал по тропе. Чувствуя, как время ускользает из-под ног, он ускорил шаг. Дыхание сбилось; он почти бежал, когда впереди завиднелся круг, очерченный среди желтого поля.       Как и прошлый раз поселенцы тренировались в парах. Одни нападали, орудуя деревянными ножами, другие уклонялись, стараясь выхватить оружие. Круг был занят борющимися телами, на спинах которых темнели пятна пота. Судя по дыханию и усталым движениям, тренировка шла уже не первый час. Выпрямившись, Грег приблизился к кругу. — Здравствуйте, я Грег, — он протянул ладонь военному. — Хочу присоединиться. — Раккир, — мужчина крепко пожал руку и смерил его взглядом. — Тренировка почти окончена. Но раз пришел — становись в круг. Грег кивнул. Ступая на песок, он нервно сжал пальцы в кулак. — Кто встанет с ним в пару? — рявкнул Раккир. — Я могу! — прохрипел Фрэнк, тяжело дыша.       Он выпустил партнера из-за захвата и направился к Грегу, демонстративно вертя в руках заполученный трофей.       — Нож, — скомандовал Раккир, протягивая руку. — Не понадобится. Я заменю тебя.       Пожав плечами, Фрэнк отдал оружие. Затем вытер со лба пот и встал в боевую стойку, задорно улыбаясь.       — Нападай, Грег!       Грег отступил к краю и удивленно взглянул на военного.       — Никакой теории, верно?       — Верно, — коротко кивнул тот. — Ты явно не боец. Можешь — беги. Ноги у тебя длинные.       — Схватили — расставляй локти, — Раккир расставил локти, демонстрируя приемы. — Бей ими, приседай, выкручивайся. Не забывай про колени. Кулаками не бей — используй нижнюю часть ладони.       Он хлопнул в ладони и спокойно скомандовал:       — Фрэнк, хватай его.       Грег не успел опомниться, как был сдавлен мощными руками. В памяти сразу всплыло, как кучер сжимал его так же. Злость взвилась изнутри. Сердце забилось чаще, тело сбросило усталость. Он расставил ноги, принимая устойчивую позиция. Попытался расставить локти, но Фрэнк крепко держал. Грег крутился, вырывался, но все безуспешно. Тогда он замер, выдохнул, как можно глубже, и резко вывернулся, расставляя локти. Он ударил Фрэнка по правой ноге, и тот пошатнулся. Грег присел, выскользнул из захвата — и тут же получил толчок под колени. Упал, зарываясь ладонями в песок.       Падение остудило пыл, но тело пульсировало энергией.       — Недурно! — воскликнул Фрэнк, помогая подняться. — Хорошо выворачиваешься, но не хватает сил да выносливости. Смотри, уже еле дышишь!       Грег улыбнулся, отряхиваясь.       — Я еще кусаться могу.       Фрэнк гулко рассмеялся и хлопнул его по плечу.       — Тоже оружие. Отдышался? Ну, давай по новой!       Тренировка продолжалась. Нежная корка на ступнях, что образовалась за ночь, стерлась до крови; от нескончаемых падений ныли ноги и руки, они дрожали от непривычной нагрузки. С каждым разом подняться с земли, не говоря уже о сопротивлении, становилось все труднее. Грегу не хватало воздуха, легкие просили пощады, но он знал: лес не пощадит, и потому каждый раз вставал, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Вдалеке слышался гомон стражников, созывающих поселенцев в строй. — Тренируемся до последней секунды! — прокричал Раккир, обходя круг. С усилием Грег поднял дрожащие руки, принимая стойку. Фрэнк тоже вымотался — пот струился по его квадратному, щетинистому подбородку. Грег решил атаковать первым, пока тот не ждал. «Бить ладонью. Под дых. Попробую» — мелькнуло в голове. Он уже собирался рвануть вперед, но вдруг замер.       За плечом Фрэнка, спрятавшись в тени сарая, выглядывала Ирис. Он не мог разглядеть её лица — слишком далеко, — но это точно была она: большая голова с короткими темными волосы на тонком тельце.       Фрэнк с криком бросился в атаку. В последний миг Грег выставил руки и ударил его в горло. Удар вышел неуверенным — Фрэнк перехватил его, вывернул худое тело и бросил на песок.       Грег взвыл от боли, крик разнесся по лагерю. Резкая боль пронзила руку до локтя. Кожа горела, чесалась настолько, что хотелось ее содрать. Казалось, кровь вскипает. Она вот-вот прорвет вены, кожу и оросит землю.       Бои мгновенно прекратились.       Поселенцы тянули шеи, выползали из-за спин друг друга, пытаясь рассмотреть происходящее. Фрэнк подбежал к Грегу, поднимая на ноги. Его лицо исказилось ужасом, и он повторял одно и тоже без умолку:       — Прости, не рассчитал! Прости, я не хотел! Прости!       Грег прижал руку к груди, задыхаясь от боли. Он жадно, рвано хватал воздух, пока слезы катились сами собой. Он глянул вниз — и обомлел. Левая рука до локтя распухла, кожа вздулась, покраснела. Ладонь стала круглой, как набухший плод, из нее торчали широкие, неестественно раздутые пальцы. Рука была покрыта желтой пыльцой…       Он не мог говорить — слова застряли в горле, охрипшего от крика. Он обернулся к месту падения. Желтые, молчаливые «стражники» были примяты у черты, где заканчивался песок. Грег метался взглядом между рукой, цветами и Фрэнком, пока тот все твердил извинения.       — Замолчи, — сдержанно бросил Раккир. — Только хуже делаешь.       Он стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, глядя пристально и спокойно, без намека на панику.       — Скоро станет легче. Перетерпи.       Грег закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Рука пульсировала, но боль шла на спад.       К этому времени колонна дошла до тренировочного круга, и поселенцы поплелись в строй, сочувствующе поглядывая на Грега. Фрэнк подхватил его под руку. Они шли медленно, в хвосте шествия. Грег дышал под счет, пока сердце не стало биться ровнее.       Уже за столами в обеденной рука почти пришла в норму. Дрожащими пальцами он смочил край рубахи, стер остатки пыльцы — и боль окончательно ушла, но припухлость и краснота остались.       Невидящим взглядом он оглядел стол. Фрэнк заботливо накладывал ему еду; Бернадетт, несколькими местами дальше, оживленно болтала с фермерами; Раккир сидел в конце, сосредоточенно орудуя ложкой, пока вокруг строители спорили с кузнецами, где в королевстве живется хуже. Ирис и Тиша за столом не было. Грег оглядел соседний стол — пусто.       «Лишили ужина за нарушение строя?» — предположил Грег, еще раз проходясь по головам взглядом.       После ужина он едва отмахнулся от Фрэнка и поспешил догнать Бернадетт. Та шла быстро, болтая с девушкой-фермером. Перемогая боль в ступнях, Грег стиснул зубы и ускорил шаг.       Наконец, он дотронулся до ее плеча. Бернадетт дернулась и обернулась, взмахнув косой.       — Чего?       — Тиш, Ирис…, — из горла раздался хрип. — Где?       На лице Бернадетт мелькнуло удивление, сменившееся раздражением. Она огляделась.       — Здесь, — развела руками. — Где им еще быть?       — Я не вижу их.       — Мне все равно, — отрезала она. — Мы вместе выходили из лечебной. Они точно где-то тут.       — Бернадетт! — крикнула фермерша, уходя вперед. — Идешь? Все лучшие места займут!       — Иду! — рявкнула та и умчалась прочь.       Грегу ничего не оставалось больше, как ковылять к знакомой ночлежке, прижав опухшую руку к груди. Как и ожидалось, тюфяк у двери был свободен. Ему не удалось пронести мазь в ту ночь, но и без нее он забылся крепким сном, стоило лишь опустить голову на жесткую ткань. Ни боль, ни страхи, ни даже крик, разразивший тишину ночи, не смогли разбудить его.       Утром Фрэнк был тих. Он проснулся еще до рассвета, но лежал, прорезая потолок невидящим взглядом. Не шевельнулся даже тогда, когда в ночлежку вошел стражник под мирное сопение поселенцев. Каждое утро тот являлся в серые домики, чтобы отметить наступивший день. На этот раз белой краской в конце ряда он вывел цифру «ноль», затем, окунув кисть в красную краску, обвел ее — день Первого Шага начался.       Когда Грег проснулся, тюфяк рядом уже был пуст. В горле пересохло, а стоило ему приподняться, как тело отозвалось ноющей болью. Опухоль на руке спала, но кожа оставалась красноватой и чувствительной. Под шепот поселенцев он, кряхтя и рвано вздыхая, пригладил волосы рукой, заплел их в косу. Каждое движение напоминало о вчерашних падениях. Он неторопливо поднялся, пригладил рубаху и стал разминать мышцы. Оборачиваться не хотел — знал, что увидит за спиной. Но обернуться пришлось. Выходя из ночлежки, он лишь мельком взглянул на стену, но красный круг с цифрой ноль посередине еще долго преследовал его.       Перед ночлежками уже собрались поселенцы. Утро было душным и жарким. Кто-то нарочито громко храбрился, кто-то тихо всхлипывал, но большинство стояло молча, с тревогой поглядывая в сторону леса, где темнели неподвижные, вечные великаны.       Грег оглядел толпу, ища Фрэнка. Тот стоял, повернувшись лицом к лесу. Грег заметил его напряженные плечи, шею и решил не мешать минуте его уединения.       Поселенцы ждали команды, украдкой глядя на стражников, но те молчали, окружив территорию вокруг. Чтобы отвлечься, Грег стал разглядывать людей — одного, другого — пока взгляд не наткнулся на Бернадетт. Она морщила лоб, пока девушка-фермер что-то шептала ей на ухо.       «Часто злится, — подумал Грег. — Вчера с таким же лицом отчитывала Ирис и Тиша».       Ирис. Тиш. Сердце Грега забилось чаще, руки похолодели. Он оглядывался, мысленно твердя их имена, но через пару минут был уверен — их здесь нет.       Еще через минуту воздух разрезал протяжный гул горна.       — Строиться! — прорычал стражник, давая команды теснить поселенцев к краю дороги.       Толпа дрогнула. С одной стороны — край дороги, утопающий в цветах, с другой — острые мечи, быстро усмирившие всякий ропот. Испуганные и злые поселенцы отступали сантиметр за сантиметром, пока не оказались на самой грани. Грег с ужасом осознал, что зажат между спинами и краем дороги, за которым к нему тянулись цветы.       Со стороны центра лагеря показались надзирательница Гвендолен, распорядитель работ и Раккир. Следом спешил мужчина с горном.       Гвендолен была не в духе. Она быстро шла впереди троицы, размахивая руками в такт шагам, однако ткань ее одеяния бесшумно волочилась по земле. Лицо, словно высеченное из камня, оставалось неподвижным. Ни улыбки, ни горящих глаз — лишь собранность и решительность.       — У меня для вас подарок, — холодно обратилась она к затаившимся поселенцам. — Вкусный, сытный завтрак! Десятки блюд!        — Сочный бекон и яйца. Запеченный картофель. Жареные помидоры и грибы. Хрустящий, свежий хлеб. И, конечно, штрудель, блинчики с вареньем, — она перечисляла с нажимом.       Надзирательница остановилась, приблизившись к толпе, но все еще держась на расстоянии.        — Сок течет по подбородку, стоит лишь надкусить спелые яблоки, груши или даже персики! Ну как, урчат животы? Все для вас, мои друзья! Все для вас…       Горечь сочилась из ее рта, пропитывая каждое слово. Голос — единственное, чем Гвендолен позволяла себе выражать гнев, — звучал резко, режуще.       От перечисленный яств Грег ощутил не голод, а тошноту. Весь сжался, прячась за широкой спиной кузнеца.       — Разве я плохо с ваши обращалась? Морила голодом? Нет. Избивала? Тоже нет. Может, спали на голом полу? И снова нет! — ее голос срывался на металл.       Через плечо мужчины Грег наблюдал, как она обводит строй взглядом. Гвендолен чуть сжала губы и, сдерживая дрожь, произнесла:       — Так почему вы бежите от меня?       Ее голос дрогнул — и вместе с ним сердце Грега. Сложив воедино исчезновение Ирис и Тиша с последними словами надзирательницы, он сжался еще сильнее. Эта мысль уже приходила ему в голову, но он гнал ее прочь.       Гвендолен махнула рукой.       Сердце Грега забилось сильнее. Он сжал руки в замок, пытаясь заглушить стук в ушах. Секунда, другая, десятая… И из-за спин стражников показались фигуры.       Четверо волокли их под руки. Они не могли идти сами. Головы, словно игрушечные, болтались из стороны в сторону. Они стонали, едва переставляя одеревеневшие ноги. Тихо плакали. Кричать уже не могли.       Рядом кто-то вскрикнул. Затем страшный, вязкий шепот заполнил воздух. Грег сжал руки сильнее, впиваясь ногтями в кожу, лишь бы не шагнуть к ним навстречу. Он хотел закрыть глаза, но не мог — взгляд был прикован к разбухшим, красным конечностям. Пунцовая, горящая кожа на руках и ногах натянулась до глянцевого блеска. Каждый шаг оставлял на камне багровый след.       Гвендолен не обернулась, но новые стоны прошли по ее лицу рябью боли, стирая гнев. Она нахмурилась, чуть склонив голову, еще больше отворачиваясь от ужаса за спиной.       —  Нарушение порядка карается наказанием, — выдавила она.       Слова едва успели сорваться с ее губ, как распорядитель работ, самодовольно выпятив грудь, кивнул стражникам. Те ослабили хватку, и в следующее мгновение Ирис и Тиш рухнули в море желтых мучителей.       Крика не было. Только хриплое, едва слышное кряхтение рвалось из глоток мучеников. Тиш упал на Ирис, прижав ее грудь своим весом. Он судорожно махал руками, пытаясь подняться, пока цветы склонялись над ними, осыпая лица ядовитой пыльцой. Ирис не двигалась.       Грег отсчитывал секунды. Почти не дышал, вжимая ногти в ладони, беспомощно поглядывал на Раккира в надежде, что тот вмешается.       Но Раккир оставался неподвижен. Ни сострадание, ни злорадство не были знакомы ему в тот момент, только приказ — не вмешиваться. Он следил за происходящим с холодной отрешенностью военного, и только в глубине глаз мелькнула усталость.       Совсем иначе выглядел распорядитель работ. Он стоял чуть в стороне, руки сложены за спиной, губы тронула довольная улыбка. С блаженством наблюдал, как поселенцы, оцепенев от страха, отводят взгляды, как в толпе глухо всхлипывают женщины. Он наслаждался их ужасом, каждым выдохом, каждым дрожащим телом — свидетельством порядка.       На восьмой секунде распорядитель снова кивнул, и стражники, натянув перчатки до локтей, подняли обмякшие тела. Их уложили на камень дороги.       Грег с ужасом наблюдал, как слезы струятся из закрытых глаз Тиша, как вздрагивает его тело, как лицо, опухавшее и багровое, перестало походить на его лицо. Ирис не приходила в сознание, и Грег боялся даже думать о худшем.       — Бернадетт, Грег, — почти с мольбой окликнула их надзирательница. — Помогите им.       Бернадетт мгновенно шагнула вперед. Ее взгляд впился в два изуродованных тела. Грег, словно сорвавшийся с цепи, стал расталкивать людей и вскоре оказался рядом с ней. Они бросились к Ирис и Тишу. Ноги и руки пострадавших были покрыты густой россыпью крошечных пузырьков. Грег уже мысленно приступал к лечению, но распорядитель работ преградил им путь.       — Подождите, подождите, — остановил он и, повернувшись к Гвендолен, произнес с насмешкой:       — Вы, надзирательница, верно, забыли? Остался еще один нарушитель.       Гвендолен резко обернулась. Взгляд ее, полный злости и презрения, пронзил распорядителя, но возражать она не стала. — Отдай кинжал, Грег, — быстро сказала Гвендолен. Фраза повисла в воздухе. Грег не сразу понял, что обращаются к нему — мысли метались только вокруг Ирис и Тиша. Бернадетт с силой тряхнула его за плечо и прикрикнула:       — Отдай! Мы теряем время!       Он замер, непонимающе глядя на нее, но лишь на миг. Одним резким, четким движением приподнял край рубахи, вынул кинжал из ножен и, преодолев несколько широких шагов, вложил оружие в протянутую руку надзирательницы.       — Мне нужна их помощь, — прохрипел он, впиваясь взглядом в ее лицо и кивая на толпу поселенцев.       Без лишних слов Гвендолен кивнула и отступила, освобождая путь.       Грег глубоко вдохнул и громко окликнул:       — Нужны крепкие руки, чтобы перенести их в ночлежку! Кто-нибудь?       Кузнец, за спиной которого Грег прятался совсем недавно, первым выступил вперед. За ним — Фрэнк, строитель и полевой рабочий. Сам того не замечая, Грег выдохнул с облегчением.       — Скорее! — бросил он, уже подбегая к Ирис и Тишу.       Мужчины осторожно подняли тела, когда распорядитель вновь проревел:       — Надзирательница! — голос его дрожал от гнева, пока сам он покрывался красными пятнами. — Он не понес наказание! Каждый, кто нарушает правила, должен…       — Излечить провинившихся — это и есть его наказание, — перебила его Гвендолен. Голос звучал твердо, без тени сомнения.       Распорядитель работ, скривив губы в отвращении, умолк. Он с ненавистью наблюдал, как по приказу Гвендолен стражники разомкнули ряды, пропуская Грега, Бернадетт и поселенцев с обмякшими телами Ирис и Тиша.       В ночлежке их уложили на тюфяки. Грег коротко отдавал указания.       — Бернадетт! Чистая ткань для перевязки… Я сбегаю за препаратами… Фрэнк! Нужны доски для фиксации переломов… и воды. Много воды.       Снаружи прогремел протяжный вой горна — раз, другой, третий.       — Знаменую День Первого Шага! — выкрикнула Гвендолен, и в ее голосе прозвучала усталость, звонкая печаль.       Где-то вдали глухо ударил первый топор. И пока в лесу, под тупой перестук, обрывались жизни деревьев, Грег и Бернадетт вели отчаянную борьбу за спасение человеческих.