Глава 13 - Невежественная Овечка
18 декабря 2025 г., 01:50
Задыхаясь от одной лишь мысли, что мог опоздать, Грег мчался к лечебному домику. Ни распорядителя работ, ни Гвендолен уже не было видно, только стражники неспешно расходились по расползающимся дорогам лагеря. Поселенцы исчезали в стенах обеденной, то и дело бросая любопытные взгляды ему вслед. Каждый камень на пути отдавался острой болью в ступнях; рваные вдохи обжигали легкие, но Грег даже и не думал замедлиться, хоть и отчаянно нуждался в глотке воздуха.
Возле лечебного домика стояла телега, груженная деревянными ящиками и укрытая брезентом. Грег дернул ткань в сторону, но та не поддалась — брезент был надежно привязан к железным крюкам, вбитым в борта.
«Перерезать. Быстро, — как стрела, пролетело в мыслях, и рука сама метнулась к поясу под рубахой.
Но пальцы замерли, сердце пропустило удар — он вспомнил. Кинжал был утерян. Взвыв от отчаяния и перемогая ненавистную дрожь, юноша стал ослаблять узел здоровой рукой, кое-как помогая себе другой. Веревки плотно прилегали друг к другу, и Грегу пришлось немало повозиться, прежде чем добраться до содержимого ящиков. Страшные мысли о том, что каждая секунда промедления может стоить жизней, лезли в голову, но Грег знал — паника не поможет Ирис и Тишу. Только слаженные действия и ясный ум могли переманить удачу на его сторону.
«Спокойно. Мази… нужны мази. Как раз здесь, с левого края, — думал Грег, выставляя две склянки на землю. — Отвары для очищения крови, раствор ромашки… левый дальний ящик…».
Он шумно выдохнул и, стараясь дышать глубже, принялся за другой узел.
«И еще нюхательная соль для Ирис», — напомнил он себе, борясь с тугой веревкой.
Сдирая кожу на пальцах, наконец, Грег справился с узлом. Аккуратно сложив склянки в подол рубахи и прижав их к груди, он быстро зашагал в сторону ночлежек.
Стоило переступить порог, как он встретился с тревожным взглядом Бернадетт. Увидев его, она шумно выдохнула, и мимолетное облегчение разгладило напряженные морщинки на ее лбу, а плечи бессильно опустились. Девушка стояла на коленях у постели Ирис и обмывала ее руки мокрой тряпкой. Мутная вода стекала на пол, расплываясь темными пятнами по тюфяку и подолу ее платья. Ноги Ирис покоились на возвышении из скомканных одеял.
Рядом, не обращая внимания на растекающуюся лужу, Фрэнк и мужчина, имени которого Грег не знал, обмывали Тиша.
— Она не приходит в себя, — сосредоточенно доложила Бернадетт, вымывая ядовитую пыльцу между пальцами Ирис.
Грег кивнул, торопливо расставляя склянки на полу, и бросил быстрый взгляд на второго больного:
— Как Тиш?
— Я… я… в п-поря…дке, — неразборчиво прохрипел тот распухшим языком.
— Бернадетт, — обратился Грег к девушке, протягивая маленький мешочек. — Дай Ирис вдохнуть нюхательную соль. Только осторожно, не подноси слишком близко к коже.
— Хорошо, — отозвалась та с готовностью.
Тиш лежал с закрытыми глазами. Его щеки, губы отекли настолько, что лицо превратилось в багровый, налитый кровью шар. Он снова попытался промычать что-то похожее на «Ирис».
— Молчи, — строго приказал ему Грег. — Ты травмируешь раздраженную кожу. Лучше выпей это.
Фрэнк вскочил, уступая место. Грег благодарно кивнул, садясь ближе к Тишу. Придерживая его за спину, он помог парню приподняться и поднес склянку к его губам.
— Один глоток. Не спеши.
Тиш с трудом проглотил жидкость и тут же зашелся в ужасном, лающем кашле. Кожа на лице натянулась до предела — казалось, она лопнет в любой момент. В комнате повисла тишина, которую нарушал лишь непрекращающийся кашель. Грег легонько постучал Тиша по спине, успокаивая:
— Все хорошо. Не бойся. Дыши.
Приступ отступил, и Тиш бессильно откинулся на тюфяк.
— Ты будешь сильно потеть. Отвар поможет вывести яд из тела.
— Грег, — с сомнением в голосе обратилась к нему Бернадетт. — Ты уверен, что одного глотка достаточно?
— Это сильный отвар. Обычно одного глотка более чем достаточно, — отрезал он и, не дожидаясь возражений, повернулся к рабочему: — Как зовут?
— Стив.
— Стив, Фрэнк, принесите еще чистую воду и кусок мыла.
Мужчины разом выбежали из ночлежки выполнять поручение. Тем временем Грег принялся осматривать Тиша на наличие переломов.
— Ирис все еще без сознания?
— Да.
Грег замер. Медленно подняв тяжелый взгляд на Бернадетт, он, стараясь не волновать Тиша, едва заметно качнул головой в сторону девушки. В его глазах читался немой вопрос: «Она дышит?»
Бернадетт в ужасе уставилась на обмякшее тело у своих колен. Она была так сосредоточена на попытках привести девушку в чувства, что даже не допустила мысли о худшем. Мешочек с солью выскользнул из пальцев, и Бернадетт склонилась к груди Ирис, прислушиваясь. Тишина в комнате стала осязаемой.
Бернадетт хранила молчание несколько секунд, затем отпрянула от Ирис и закивала.
Грег с облегчением прикрыл глаза. В эту минуту вернулись Фрэнк и Стив с ведрами чистой воды и мылом. Следом показались кузнец и строитель с охапкой досок. Грег попросил Фрэнка остаться, а остальных — ждать снаружи.
Тщательно вымыв руки, Грег схватил с пола баночку с мазью и принялся за обработку кожи Тиша.
— Нанеси ей мазь, — бросил он Бернадетт. — Лопнувшие пузыри не трогай. Дай им подсохнуть. Просто повторяй за мной.
Бернадетт послушно кивнула. Некоторое время они работали молча и сосредоточенно. Но Грег то и дело косился на лицо Тиша — пунцовое, отекшее до неузнаваемости. Каждый вдох давался парню с трудом, вырываясь из горла глухим, влажным хрипом.
— У нас особый случай. Пусть выпьет еще, — не выдержала Бернадетт, мотая головой. — Я не могу это слушать!
— Нет. Большая доза может его убить.
— А яд убьет быстрее, — зло отчеканила она, продолжая при этом бережно касаться ран Ирис. — Посмотри на них! Одна в отключке — мы даже влить в нее ничего не можем! Другой задыхается, все ноги красные, в пузырях. Да они сами как пузыри!
Грег медленно покачал головой, нанося мазь легкими, порхающими движениями, стараясь не причинить боль.
— Я понимаю. Но в академии строго учили следовать дозировкам. Лекарство в больших количествах — тот же яд.
— Да ни один заумник в твоей академии не видел такого! — Бернадетт в сердцах стукнула баночкой об пол, но та, к счастью, осталась целой, только звон неприятно резанул по ушам.
Грег поморщился и с упреком глянул на нее.
— Кто писал эти правила? — настаивала девушка, и голос ее был тверд. — Здесь случай, выходящий за все рамки! Значит, и мы должны выйти за них!
С беспокойством рассматривая пузырь на ноге Ирис, в разговор робко вмешался Фрэнк:
— Я, конечно, ничего в этом не смыслю... но Бернадетт, кажется, дело говорит. — Он помолчал и убежденно добавил: — У нее чутье, парень. Ей верить можно.
Интуиция, тем более чужая, ничего не значила для Грега в такие моменты. Он был убежден и выучен, что во врачебном деле имеют место только логика и знания. Но теперь, когда работа с мазью была закончена, а из горла Тиша по-прежнему вырывался пугающий, глухой хрип, слова Бернадетт набатом звучали в голове. Он помнил строгие предписания о дозировках, но ни одно правило из академии не описывало такого быстрого и мощного отравления. Впервые его медицинская логика дрогнула, столкнувшись с реальностью, которая не умещалась в учебниках. Если Бернадетт права, если яда действительно слишком много, то его строгое следование «нормам» станет причиной смерти. Ответственность, тяжелая и неотвратимая, давила на него, как могильный камень, пока он сам терялся в сомнениях.
— Бернадетт, — внезапно позвал он, смывая мазь с рук. — Дай Тишу полглотка отвара.
Без лишних слов девушка выполнила поручение, и они вместе приступили к осмотру Ирис. В отличие от Тиша, левая рука девушки была вывернута под неестественным углом. Локоть смотрел в потолок, а плечо провалилось внутрь. Кожа вокруг сустава была не просто красной от яда, но и потемневшей, налитой синевой.
— Выглядит нехорошо, — поморщилась Бернадетт. — Я обходила стороной локоть, только полила водой.
— Что там? — Фрэнк, который все это время неподвижно стоял в углу, подошел ближе.
— Вывих и, возможно, перелом плечевого сустава, — Грег покачал головой. — Мы должны зафиксировать руку. Нужны ровные доски, чтобы сделать шину.
— Доски сейчас не помогут. Нужно вправить его, пока мышцы не затвердели, — решительно сказала она, протягивая руку к локтю Ирис.
— Стой! — Грег перехватил ее запястье. — Ты не можешь этого делать! Без правильных знаний и силы ты только порвешь связки!
— А ты со своими «правильными знаниями» собираешься ждать, пока она проснется? Или пока мышцы начнут тянуть кости? — ее голос дрожал от гнева. — Я видела, как вправляют суставы. Мы делаем это сейчас, или она останется калекой.
В их споре снова столкнулись два мира: холодная логика, требующая идеальных условий, и горячая, жизненная интуиция, требующая немедленного действия. Но Грег увидел в ее глазах то, что сам только что пережил с Тишем: готовность рискнуть, чтобы спасти.
— Хорошо, но мне не приходилось делать этого раньше, — его голос стал низким и жестким, как сталь. — Я знаю лишь теорию.
Грег взял чистую тряпку и намочил ее ромашковым раствором, чтобы хоть немного снять отек. Затем быстро оглядел ночлежку — за Ирис виднелась крепкая деревянная балка стены. Идея вихрем закружилась в голове, и Грег скомандовал:
— Фрэнк, сядь за ее головой. Упрись спиной в стену и всем своим весом удерживай Ирис на месте. Это будет точка опоры. Бернадетт, ты будешь стабилизировать плечо.
Как только все заняли позиции, Грег снял ремень и с помощью Фрэнка обмотал его вокруг груди Ирис, пропустив через подмышку со стороны вывиха. Свободный конец они намертво привязали к балке. Это был импровизированный фиксатор.
Встав в ногах Ирис, он в последний раз оценил положение сустава.
— Я буду тянуть, чтобы создать пространство в суставной сумке. Бернадетт, ты по моему счету мягко, но быстро сместишь сустав на место. Если ты ошибешься, она никогда не сможет пользоваться этой рукой. Поняла?
— Поняла, — кивнула она, не сводя взгляда с плеча девушки.
Грег глубоко вдохнул и сглотнул вязкую слюну. Ладони вспотели — рука девушки могла легко выскользнуть. Он вытер пальцы о штаны и перехватил запястье Ирис покрепче. Больная рука сразу же заныла, но Грег сжал губы, кинув быстрый взгляд на Фрэнка и Бернадетт. Прикрыв глаза на секунду, Грег скомандовал:
— Готовься. Раз... Два... Три!
Он резко, но равномерно потянул руку Ирис вниз и на себя. Мышцы, спазмированные от боли и яда, поддавались с трудом. В ночлежке раздался тошнотворный, глухой хруст связок и кожи. Бернадетт, не моргнув, надавила на сустав, направляя кость. Грег почувствовал, как что-то скользнуло под натяжением, а затем раздался тихий, но отчетливый щелчок — сустав встал на место.
В ту же секунду Ирис, которая до этого лежала неподвижно, застонала, впервые подав признаки сознания.
Грег отпустил руку, быстро ощупал сустав. Кость стояла на месте.
— Фрэнк, доски! Быстро! — выдохнул он, бессильно опускаясь на пол, чтобы отдышаться. — Нужно сделать шину и плотно примотать ее к телу.
Затем он склонился над Ирис, заглядывая в опухшее, покрытое испариной лицо:
— Ирис, не закрывай глаза, держись. Мы почти закончили.
Фрэнк бросился к охапке досок, принесенных кузнецом. Грег, все еще трясясь от выброса адреналина, выбрал две самые ровные и гладкие.
— Бернадетт, помоги мне. Сначала я закрепляю руку на груди, чтобы обездвижить сустав. Нужны чистые полосы ткани…
Девушка тут же кинулась к последнему чистому куску материи, с треском разрывая его на длинные ленты. Работали они синхронно, без слов. Грег прибинтовал согнутую руку к телу, создавая поддержку, а затем Бернадетт, следуя его коротким командам, приложила доски от локтя до плеча, чтобы обеспечить жесткую фиксацию.
Когда последняя лента была завязана, Грег откинулся назад, утирая пот со лба. Смертельная пыльца, вывих, отеки, лихорадка — все это требовало постоянного внимания.
— Теперь, — голос его сорвался на хрип. — Нужно срочно дать ей отвар. Иначе яд убьет ее.
После дозы лекарства Ирис, как и ее брат, погрузилась в сон. Сон был беспокойным: они ворочались, метаясь в бреду, а из груди вырывались протяжные, пугающие хрипы. Грег и Бернадетт наложили легкие повязки, пропитанные ромашковым раствором.
Тем временем кузнец, строитель и Фрэнк освободили одну из телег с продовольствием, расстелили там тюфяки и после обеда перенесли на них больных.
Потянулись часы ожидания. Бернадетт неустанно обмывала лица больных от пота, пока Грег обновлял слой заживляющей мази на изувеченной коже. В эти моменты он ловил себя на мысли, что рад ее помощи. Импульсивность и резкость Бернадетт все еще выводили его из душевного равновесия, но он не мог отрицать очевидного: без нее он бы не решился на риск, который, возможно, спас Ирис руку, а Тишу — жизнь.
К вечеру дровосеки очистили дорогу на километр вперед от зарослей, которые всего за год разрослись вдвое выше человеческого роста, и караван, состоящий из шести больших телег и двух средних, отправился в путь. Повозки, груженные продовольствием, утварью, тканями, инструментами и лекарственными запасами, тянули по двое рогатые животные: двенадцать коров, два быка и две козы. Следом за ними, поднимая пыль, брела вереница из шести свиней и нескольких клеток с двадцатью пятью курами. Всего в отряде было восемьдесят шесть человек, распределившихся по длине каравана. Впереди шли дровосеки, несколько крепких строителей и вожак — как позже узнал Грег, это был кузнец Войлек. Строители также охраняли караван с флангов и тыла. Телега с больными, сопровождаемая Грегом и Бернадетт, плелась в хвосте перед животными.
Дорога — заросшая тропа шириной в три лошади — уходила в глубину мрачного, красного леса. Высокая трава покорно сгибалась под натиском колес и человеческих ног, образуя плотный примятый ковер. Помимо травы и кустарников, дровосекам приходилось бороться с молодыми деревьями, то и дело преграждавшими путь. Впрочем, несмотря на стремительный рост, красная древесина легко поддавалась железу: стволы падали один за другим и сваливались вдоль дороги. С неспокойным сердцем Грег ступил в лес одним из последних. Перед отправлением поселенцам вернули обувь, и юноше достались разваливающиеся лапти с истертыми портянками, которые то и дело сползали, натирая.
В лесу стояла мертвенная тишина. Густые заросли и гладкие, неестественно ровные стволы неизвестных деревьев стояли плотной стеной с обеих сторон, не пропуская ни щебетания птиц, ни шороха зверей. Только там, в недосягаемой вышине крон, гулял ветер, покачивая могучие ветви и донося до ушей жалобный, тоскливый вой. Грег ступал осторожно, вглядываясь в темную чащу в надежде уловить хоть какое-то движение, однако ни высокая трава, ни ветви кустарников не шелохнулись. Юноша поежился — в густой тени леса было значительно холоднее, чем на открытом пространстве.
Раздался грохот, а следом — хлопанье крыльев и испуганное курлыканье. С трепещущим сердцем Грег обернулся и, увидев упавшую клетку с белыми голубями, кинулся ее поднимать. Пять клеток — в каждой по две птицы — были закреплены на повозке, идущей впереди, и доверены его заботам. Вождь Войлек был впечатлен познаниями юноши во врачебном деле и, пожелав иметь при себе образованного человека, нарек того Главным Доктором и заодно писарем.
Вопреки ожиданиям, Бернадетт приняла эту новость с безразличием — по крайней мере, внешним. Она вела себя так, будто никогда и не претендовала на это звание: внимательно слушала указания, впитывая каждую крупицу новых знаний, и исправно выполняла поручения. Если, конечно, сама считала их разумными. В противном случае Главному Доктору приходилось доказывать свою правоту в споре.
Грег водрузил клетку на место и в качестве извинения сыпнул птицам немного зерна. За этим занятием его и застал Фрэнк.
— Я там с одним поменялся, — он кивнул вперед. — Теперь слежу за безопасностью этой части.
Фрэнк похлопал по кинжалу на поясе и, прищурившись, шепотом осведомился:
— Здесь все в порядке? Пернатые не балуются?
— В порядке, — совершенно серьезно ответил Грег, вытирая вспотевшие от волнения ладони о штаны. — Смотри лучше по сторонам.
— Как скажете, Главный Доктор! — Фрэнк выпятил грудь, но тут же наткнулся на недовольный взгляд. — Да я так, напряжение разрядить. И вот… Передать тебе хотел.
Грег, не веря глазам, принял из его рук фамильный кинжал с гравировкой «Грейн». Родная фамилия, выведенная изящными буквами, согрела душу. Лишенный титула, семьи и прошлого, он как никогда боялся потерять эту последнюю ниточку, связывающую его с тем, кем он был.
— Я тебе от всего сердца благодарен! — пролепетал он. — Спасибо, Фрэнк! Но… но как он у тебя очутился?
— Да пустяки, — отмахнулся Фрэнк, расплывшись в довольной улыбке. — Мы когда оружие разбирали, я его сразу узнал, и вот… Теперь он снова с тобой.
— Понял! Еще раз спасибо! Если тебе что-то понадобится… — Грег задрал рубаху, чтобы повесить кинжал на пояс, но замер, пораженный внезапной догадкой. — Откуда ты знал, что он мой? Я не показывал.
— Ну… — начал Фрэнк, и улыбка на его губах стала неловкой. — Я видел, как ты отдавал его надзирательнице. Тогда, у статуи.
— Но все произошло за секунды. Как ты успел разглядеть?
— Да… Это верно, но потом в руках надзирательницы…
— Она стояла к толпе спиной, Фрэнк, — тихо перебил его Грег, почти не шевеля губами.
— Верно-верно… а потом, когда я помогал нести Ирис и Тиш… — фраза прозвучала вопросительно и завершилась невнятным бормотанием: — Я видел.
— Не думаю, — покачал Грег головой. — Это ты доложил на меня?
Улыбка окончательно сползла с лица Фрэнка. Он опустил руки, виноватый взгляд уперся в Грега. Повисло тяжелое молчание. На ватных ногах Грег обогнул мужчину и поплелся за удаляющейся телегой, прошептав себе под нос:
— А я зло думал на Бернадетт.
Опомнившись, Фрэнк поспешил следом. Он держался на расстоянии пары шагов, сверля взглядом напряженную спину юноши. Несколько раз он порывался начать разговор, хотел оправдаться, извиниться, но слова застревали в горле. В конце концом, он решил начать с признания.
— Да, это я, — с сожалением в голосе произнес он, поравнявшись с Грегом. — Но я не из-за вредности, ты пойми.
Грег хранил ледяное молчание, мысленно считая шаги. Ему не хотелось слушать очередных оправданий или кого-то понимать. Он снова пережил предательство, которое хотелось забыть как можно скорее, избавиться от гадкого, липкого чувства, вновь зашевелившегося в груди.
— Все из-за денег. Но не для меня, ты не подумай! Сам понимаешь, сейчас они мне ни к чему, — Фрэнк нервно хохотнул, а затем продолжил отстраненно, будто заново переживая прошлое: — Из-за моей корысти и глупых мечтаний, я не видел границ. Я принудил жену и детей злоупотребить добротой графа Тэя, человека, что приютил нас.
Грег удивленно вскинул голову, услышав имя своего дяди по материнской линии.
— Да, уверен ты с ним знаком. Если, конечно, этот кинжал не украден, а действительно принадлежит тебе. Сестра графа, графиня Грейн, помню, приезжала навестить его.
Некогда строгий, но родной образ матери встал перед глазами. Грег опустил взгляд в землю, а Фрэнк продолжил исповедь. Лицо его покрылось сетью легких морщин, в которых читалась неподъемная тяжесть вины.
— В общем, граф узнал о преступлениях моей семьи. Жене досталось немало… Ну а я, как видишь, оказался «добровольцем». Все вырученное от моей продажи пошло в карман графу, — Фрэнк замолчал, собираясь с мыслями. — Жена осталась без мужа, без денег и… с тремя детьми. Поэтому… когда появлялась возможность подзаработать, я не медлил. Видишь, как получается, — он усмехнулся с печалью в голове. — Надзирательница постоянно твердит, что мы семья, а на деле, если шепнуть ей о нарушителях, то за каждого настоящая семья получит вознаграждение. А я следую правилу: семья превыше всего.
— И многих ты сдал? — с холодным осуждением поинтересовался Грег.
— В общем… да, — Фрэнк на мгновение запнулся. — Случаев было достаточно — я попал в лагерь одним из первых. Уверен, некоторые догадались, чьих это рук дело, но далеко не все.
— Как узнал о кинжале? Следил за мной, когда прятал его под тюфяк?
— Нет. Случайность, — Фрэнк покачал головой. — Этой ночью ты упал без сил. А утром, когда все еще спали, твоя рубаха задралась, обнажив ножны.
— Понятно. Еще в чем-то хочешь признаться? — резко бросил Грег.
— Нет. Только извиниться, — он замялся. — Извини.
— Не хочу, — произнес Грег, чеканя каждый слог. — У тебя были причины донести на меня. Хорошо, я понял. Но у меня есть причина не прощать тебя — я не хочу в очередной раз быть преданным. — Он махнул здоровой рукой и холодно добавил: — Оставь меня.
Фрэнк, обескураженный отказом, растерянно залепетал:
— Но, Грег, я не намерен тебя больше предавать! Пожалуйста, прости. Да я уж точно никак не смогу помочь своей семье отсюда!
Грег бросил на него уничтожающий взгляд.
— Нет-нет, я не это хотел сказать! — спохватился Фрэнк. — Я имел в виду, что у меня больше нет семьи. Они потеряны для меня. Люди, за которых стоит бороться… вот они, — он обвел рукой караван. — Больше никого нет. Я вижу, тебе сложно поверить. Я бы тоже себе не верил, но, если тебе нужна будет помощь, ты можешь на меня рассчитывать. — Он осторожно коснулся плеча юноши: — Я не предам.
— Хорошо, — устало вздохнул Грег, стряхивая его руку. — Ты у меня в долгу. Но в твоей компании я больше не нуждаюсь.
С этими словами он резко развернулся и перешел на другую сторону каравана.
Телеги медленно ползли по лесной тропе. Нередко приходилось делать остановки, чтобы дать отдых дровосекам и очистить оси телег от высокой травы, что так и норовила намотаться на колеса. Через полдня пути, когда косые солнечные лучи стали редкими гостями в густой чащобе, Грег попытался разглядеть голову колонны, но увидел лишь смутные силуэты впереди. Войлек отдал приказ зажечь по паре факелов в начале, середине и хвосте каравана, и отряд продолжил прорубаться сквозь заросли еще несколько часов, пока солнце окончательно не скрылось. Стало холодать — мороз, что неотступно следовал по пятам, наконец нагнал их. Подрагивая и стуча зубами, поселенцы развели семь костров меж телегами, и лишь когда каждый хоть немного согрелся, наступило время долгожданного ужина.
Уморенный лечением Ирис и Тиша, которые постоянно требовали внимания, измотанный долгой ходьбой под надзором молчаливых жителей леса и собственным неспокойным сердцем, замиравшим от каждой тени, Грег обессиленно плюхнулся на холодную землю у костра, присоединившись к Бернадетт. Ее живот тут же громко заурчал, привлекая понимающие взгляды соседей.
У огня в два ряда разместилось двенадцать человек, но никто не решался нарушить тишину разговором. Все жадно следили за женщиной и двумя мужчинами, раздававшими еду из больших корзин, и смиренно ждали своей очереди. Однако плетеные корзины принесли с собой разочарование, негодование и лишь раздразнили голод. Пара ломтиков хлеба, кусок вяленого мяса и кружка горячего чая — это все, на что могли рассчитывать изможденные люди в этот и ближайшие вечера.
— Эй, ты! — мужчина у костра окликнул раздатчицу. — Почему им по две порции? — он ткнул пальцем в сторону Грега и Бернадетт. — Дай и мне вторую. Этого мне на один зуб!
— Это для больных.
— Ха, — усмехнулся тот. — Им недолго осталось. Чего еду переводить? Отдай их порции здоровым! Или просто дай мне еще одну, живо!
Грег узнал в нем того самого поселенца, что в первый день плюнул кость к его тарелке. Предчувствие надвигающейся беды засосало под ложечкой. Все у костра напряглись.
За женщину заступился мужчина с корзиной:
— Только одна порция на человека. Так распорядился Войлек.
— Ах, Войлек! А сколько порций сожрал он сам?
— Одну, — отрезал раздатчик, собираясь уходить.
— А нам одной мало, — вальяжно протянул «Кость», как мысленно окрестил его Грег. — Уверен, многие меня поддержат. Верно?
Пара человек у костра, следивших за происходящим лихорадочно блестящими, голодными глазами, охотно закивали.
— Чего вы на нас злитесь? — возмутилась женщина, выглядывая из-за спины своего защитника. — Мы получили столько же! И мы тоже голодны.
— Ну раз так, — «Кость» поднялся, отряхивая штаны. — Давай выбьем из Войлека всю дурь и потребуем справедливого ужина! Вставай, народ!
Половина сидящих вскочила, следуя за заводилой и подначивая голодных у соседних костров; другие остались сидеть, с опаской поглядывая на растущую толпу.
Грег и Бернадетт переглянулись.
— Что нам делать? — шепнула девушка. — Так и до бойни недалеко.
— Не знаю, — растерянно отозвался Грег. — Пойдем посмотрим? Если начнется бунт, лучше узнать об этом не последними.
Спрятав скудный паек в телеге со спящими больными, они побежали на шум.
Тем временем «Кость» собрал вокруг себя уже несколько десятков недовольных. Толпа росла с каждым пройденным кострищем. Гул голосов эхом разносился меж деревьев: слепой голод притупил страх перед неизвестностью, скрывающейся в лесной тьме.
У последнего костра, в окружении строителей-охранников и рабочих, сидел Войлек. Скрестив ноги, он невозмутимо дожевывал остатки скромного ужина. Кузнец ничуть не удивился появлению толпы, требующей хлеба.
Разгоряченный поддержкой за спиной, «Кость» обрушил на вождя тираду о невыносимом переходе и смехотворной подачке. Он тыкал пальцем в ломящиеся от запасов телеги и вереницу скота:
— Пусти поросенка на вертел! Нечего морить людей голодом!
Толпа одобрительно загудела, требуя немедленно накормить народ — или народ накормит себя сам.
Допив чай до последней капли, вождь медленно отставил кружку, откашлялся и скрестил мощные руки на груди. Тяжелым взглядом он обвел разбушевавшихся людей и только потом остановился на «лидере».
— Ты карманник, попрошайка, шулер, — голос Войлека звучал твердо, как удар молота. — Кто угодно, но не честный трудяга. Я прав?
— Прав, прав, — осклабился «Кость». — Многие здесь промышляли тем же. Порой и того хуже. Но что с того? — он повернулся к своим. — Этим ты нас не упрекнешь!
Толпа заревела в знак согласия.
— Не упрекну, — спокойно кивнул вождь. — Однако бунтуете только вы, паразиты. Догадываетесь почему?
— Как не знать? — рассмеялся «Кость», и смешок прокатился по рядам. Он метнул дикий взгляд в сторону Войлека, прохрипев: — Мы не боимся. И дураками нас держать не позволим. Все, что хотим, возьмем — миром или силой.
Войлек сохранял каменное спокойствие. Он лишь чуть прищурился, выдерживая паузу, которая заставила «Кость» занервничать.
— Не угрожай мне, паразит, — вожак легко, словно пружина, поднялся с земли, распрямляя широкие плечи и сразу нависая над толпой. — Вокруг честных людей в разы больше.
С этими словами по обе стороны от него стеной встали его соратники — крепкие мужики с топорами и дубинами. Пламя костра колыхнулось от их движения. За спиной заводилы стало тише.
— Вам, лодырям, чтобы выжить, нужно держаться за таких, как мы! — прогремел голос кузнеца. — За тех, кто продал себя ради спасения семьи от нищеты. Кто гнул спину на барина и был выброшен, как ветошь, стоило лишь подать голос. Кто ложно осужден, кто принял чужую вину. Мы — люди несчастные, отчаянные, но к «легкому» злу не примкнувшие. — Войлек шагнул вперед и, как плевок, бросил в лицо смутьяну: — А паразитов сразу видно. Отлыниваете.
— Не нужны вы нам, — процедил сквозь зубы «Кость», хотя уверенности в его голосе поубавилось. — Дойдем до поселений и разбежимся. Обокрадем — и не заметите! Воровство и обман — труд тоже нелегкий. Не попробуешь — не узнаешь, кузнец.
Ноздри Войлека раздулись от гнева, пальцы, скрещенных на груди рук, с силой сжали предплечья.
— Сладкие речи надзирательницы в голову ударили?! Голод глаза застил?! — рявкнул он так, что передние ряды попятились.
Когда он заговорил вновь, обращаясь уже ко всем, голос стал тише, но звенел сталью:
— Я спрашивал у надзирательницы: куда нам идти? Ответ был: «Вперед». Долго ли? Несколько недель. Вдоль реки до поселения «Распутье». И это все! — Вожак развел руками. — Забыли, какие слухи по королевству ходят? Нет там никого! Поубивали друг друга из-за таких, как вы, и сдохли, потому что лодыри и неумехи! Никто ведь не вернулся.
Он шагнул к «Кости» почти вплотную:
— Говоришь, телеги от запасов ломятся? Скотины полно? Это слова глупца, что никогда ни на кухне, ни в поле, ни в хлеве горба не гнул! Честный человек знает: этого и до зимы не хватит! Съесть все сразу захотел? А что весной в землю посадишь, чтобы урожай был? Голову твою пустую закопаем? А скот? Знаешь, сколько времени надо, чтобы поросенок мясом оброс? Ему тоже еду подавай! Так что помалкивай и трудись, паразит, пока тебя самого на корм скотине не пустили.
Холод пробежал по спинам поселенцев. Страх и осознание того, в какой ловушке они очутились, отразились на бледных лицах. Спесь, рвавшаяся наружу минуту назад, стихла, оставив «Кость» в одиночестве под перекрестным огнем осуждающих взглядов. Сплюнув под ноги, смутьян резко развернулся, грубо растолкал бывших единомышленников и растворился в темноте.
Последующие дни слились в однообразную череду. Для отряда день начинался, когда солнце, с трудом пробиваясь сквозь кроны, одаривало лесные владения скудным светом. Стоило светилу скрыться за верхушками деревьев, приходилось вооружаться факелами и пробираться сквозь сумерки, рискуя зацепиться за корягу или наткнуться на спину идущего впереди. Время тянулось бесконечно медленно — поселенцы, поначалу пугавшиеся каждого шороха, со временем привыкли к гулу деревьев, шальному ветру, скрипящим ветвям и тьме, обступавшей караван. Страх притупился, уступив место единственному «развлечению» — бесконечным догадкам о том, что ждет их впереди.
Однако для Грега и Бернадетт, занятых уходом за Ирис и Тишем, время текло иначе. В первые два дня на подсушенные раны больных наносили мазь от ожогов, но, когда та закончилась, пришлось перейти на повязки, пропитанные успокаивающим раствором. Ткань быстро высыхала, сползала и скатывалась, обнажая тонкую, воспаленную кожу, которая тут же начинала кровоточить. Грег подкладывал больным под ноги свернутые одеяла, кормил и поил их с рук, с помощью Фрэнка носил справлять нужду и, как и обещал, учил читать по самописному букварю — листу бумаги с нацарапанными наспех буквами. Тиш с охотой тянулся к грамоте, то и дело повторяя выученные звуки нараспев, что не могло не раздражать Бернадетт. Пару раз она даже грозила скормить «букварь» свиньям, но угроза так и осталась угрозой.
Пока Тиш медленно, но с энтузиазмом впитывал знания, Ирис могла похвастаться лишь скромными успехами. И дело было не в отсутствии желания, которого у нее хватало с лихвой, а в нехватке физических сил. Девушка большую часть суток спала, тихо дыша, забившись в дальний угол телеги. Организм с трудом справлялся с обширными ожогами и переломом, она оставалась пугающе слабой. Бернадетт поила ее укрепляющими отварами, заставляла есть через силу и бережно меняла повязки.
За этим занятием Грег и застал ее в конце четвертого дня, возвратившись после пересчета запасов. Девушка шепотом переговаривалась с Ирис, стараясь не разбудить спящего брата.
— …Никого не было. Мы шагнули в поле. Я сразу упала. Тиш тоже, — донесся до Грега слабый, ломкий голос. — А потом, не знаю, как так быстро, стражники пришли.
— Вас били?
— Нет. Просто заперли где-то. Было темно. Мы спали на голом полу. Все чесалось и болело.
— Зачем вы убежали, глупые? — возмутилась Бернадетт, морщась при виде нескольких все еще мокрых ран. — Как будто не знали, что цветы ядовиты.
— Не знали.
Бернадетт шумно выдохнула, прошептав под нос:
— Да как можно было не знать! Все это знали. Сказали бы кому о своих «великих» планах. Мне бы сказали. Я бы вам тут же мозги вправила.
— Мы… домой хотели, — дрожащим голосом произнесла Ирис и отвернулась, пряча лицо в тюфяк.
Рука Бернадетт с бинтом замерла в воздухе, когда она услышала сдавленные всхлипы. В замешательстве девушка мягко опустила ладонь на голову Ирис. Молчаливое, почти невесомое утешение — единственное, что она могла предложить. Она оставалась рядом, гладя вздрагивающую макушку, пока плач не стих. Лишь когда Бернадетт тихо соскользнула с телеги, Грег решился выйти из тени.
— Не подкрадывайся! — испуганно шикнула она. — В следующий раз в нос получишь. Напугал до смерти.
Грег проигнорировал угрозу. Схватив девушку за локоть, он потянул ее прочь от больных, в самый хвост каравана, где, громко прихрюкивая, замыкали шествие свиньи. Лицо юноши было напряжено, глаза опущены, а пальцы так сильно сжимали ее руку, что Бернадетт, хоть и удивилась внезапной грубости, послушно последовала за ним.
Когда они остановились, она заметила, насколько бледно его лицо, и невольно приблизилась к нему, ужаснувшись.
— Ты болен? Рука беспокоит? — ее взгляд метнулся вниз.
— Нет, нет. Я здоров, — он нервно отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. — Дело не во мне. Хотя, нет, все-таки во мне…
— Да что такое? Соберись и скажи!
— Я допустил ошибку. Когда я резал веревки на ящиках… в той суматохе я забыл закрепить их обратно. Мы тронулись в путь, телегу трясло… — он судорожно сглотнул. — Похоже, часть трав вывалилась на дорогу. И теперь… Бернадетт, я виноват. — Испуганный и потерянный, он смотрел ей в глаза, не моргая. — Я пересчитал все трижды. Нам не хватит лекарств на двоих.
— Что? — девушка нахмурилась и с нескрываемым изумлением уставилась на него. — Ты совсем дурак? Я думала, на тебя можно положиться!
Слова, брошенные с холодной прямотой, задели Грега за живое. Боль от ее разочарования тут же отразилась на его лице. Ему нечего было сказать в свое оправдание, да он и сам был согласен с приговором. Грег опустил глаза в пол, тихо выдохнув:
— Я знаю, Бернадетт. Я уже признал вину.
Искренний стыд и сожаление в его голосе остудили пыл девушки. Она прикусила язык, задвигая злость на второй план — толку от криков сейчас не было. Они простояли в тишине какое-то время, думая об одном и том же. Вскоре Бернадетт прервала молчание, уже спокойнее уточнив:
— Они идут на поправку. Может, ты и здесь ошибаешься? Ты все хорошо пересчитал?
— Мне тоже хотелось в это верить. Я пытался убедить себя, что где-то в углу затесались склянки или пучки, но нет.
— Ладно, давай пойдем обратно и соберем, что выпало.
Грег молча покачал головой и кивнул на прожорливых животных, бредущих позади телег. Бернадетт проследила за его взглядом и ахнула, прикрыв рот рукой:
— Свиньи… Они все сожрали.
— Бернадетт, — с отчаянием и комом в горле позвал Грег после тяжелой паузы.
Звук своего имени заставил девушку вздрогнуть, и она нехотя подняла на него взгляд.
— Мы не должны себя обманывать. Они слабы. Да, им становится лучше, но слишком медленно. Зуд, воспаление, риск заражения, перелом Ирис… Мазь закончилась — я могу сделать еще немного из остатков, но этого мало. Раньше я лишь опасался нехватки ресурсов, но теперь это факт: их не хватит на двоих. Отвары тоже не бесконечны. Без поддержки организма они не справятся с ядом.
— Да что ты такое говоришь, — зло отчеканила девушка. — Ты же умный, ученый… Придумай что-нибудь!
— Я и придумал. Не нужно быть ученым, чтобы прийти к этому выводу, — глухо пробормотал Грег, пряча глаза. — Придется выбрать, кого спасать.
Ему хотелось прополоскать рот, вымыть эти жуткие слова вместе с привкусом желчи. Стереть их из памяти, поклясться, что никогда не произнесет вновь. Стыд заполонил сердце, заставляя его болезненно трепетать. Все его существо бунтовало против этого решения. Грег был убежден, что должен бороться за каждого. Лечить независимо от того, кто перед ним — друг или враг. У врача нет предпочтений, он лечит, забыв о личных чувствах.
Но он может положиться на разум.
«Одна спасенная жизнь — это больше, чем ни одной», — шептал ему разум, пока душа тонула в омуте презрения к самому себе.
— Кора дуба, — голос Бернадетт прорвался сквозь шум в ушах. — Мы же в лесу, оглянись! В коре есть танин. Из нее делают отвары от ожогов!
— Танин? — переспросил Грег, цепляясь за знакомый термин. — Да… да, ты права. Он дубит кожу, создает защитный слой…
Надежда на миг дразняще мелькнула перед носом, но тут же рассыпалась прахом.
— Забудь. Мы не пойдем вглубь, — он слабо кивнул на исполинские стволы неизвестных деревьев, обступивших дорогу плотной стеной. — Остается лишь молиться, чтобы дуб встретился нам прямо на пути.
В ту ночь юным лекарям не спалось. Свернувшись калачиком на прохудившихся одеялах у затухающего костра, они слушали завывания ветра, что гнал их мысли далеко за видимые пределы лагеря. Грег вглядывался в черноту меж деревьев, гадая, как далеко придется углубиться в лес в поисках целебного дуба и есть ли он там. Он знал: нельзя отделяться от каравана, никто не придет на помощь, попади он в беду, да и вряд ли найдутся добровольцы свернуть с намеченного пути. Идти же в одиночку — верная погибель, что бы там ни было.
Отогнав затею с вылазкой, Грег стал искать иной способ помочь больным, но вскоре понял, что зашел в тупик. Тогда, закрыв уставшие глаза, он представил Ирис и Тиша.
Ему почудился завтрашний рассвет: как поселенцы, сонные и помятые, просыпаются и привычно жалуются на ночной холод; как плетутся к бочкам с водой, чтобы смочить пересохшие горла; как собирают одеяла; моют грязные котлы после вчерашней трапезы; завтракают черствыми корками, готовясь к очередному долгому дню пути. Как обычно, с утра Грег наведывается к больным. Тиш уже проснулся и сел, облокотившись спиной о борт телеги, готовый к перевязке. Ирис потирает глаза и жалуется, что зуд будил ее всю ночь, на что Грег просит ее немного потерпеть. Она зевает, отворачивается и засыпает вновь. Когда с перевязкой Тиша покончено, Грег собирается уходить, но парень останавливает его, спрашивая про сестру. Грег добродушно улыбается и уверяет, что займется ею позже, когда та проснется. Он клянется ему, что уже обработал раны Ирис, когда на следующее утро Тиш задает тот же вопрос. Из раза в раз Грег повторяет одну и ту же ложь, пока сам не начинает в нее верить.
Ирис стала спать дольше с каждым днем, и Грег был искренне этому удивлен, ведь ее брат уже мог ходить без каких-либо трудностей и даже смог выкопать чудесную могилку у высокого дуба. Грег заметил, что могила как раз была по размеру Ирис. Он потряс девушку за плечо, чтобы та проснулась и убедилась в этом сама. Ирис вскочила, испуганная. Она впилась пальцами в руку Грега и заплакала, закричала от боли. Она трясла его, умоляя помочь, избавить ее от мук. Тогда Грег повел ее к могиле и отпустил — эта мысль показалась ему разумной.
Ее ноги подкосились, кожа покраснела, а мокрые язвы начали разъедать зажившую плоть вокруг. Девушка рухнула в могилу — жгучая пыль поднялась в воздух, заполняя легкие Грега. Когда марево улеглось, на краю ямы показался Тиш. Он тянул руку к сестре, но та лежала неподвижно, только губы упорно повторяли заученные буквы алфавита. Грег заглянул вниз — глаза Ирис были пусты. Тогда он зажмурился, чтобы навсегда стереть с сердца ее образ.
Грег проснулся в холодном поту и с горечью на языке. Казалось, могильная пыль все еще наполняла легкие. Он закрыл рот рукой, силясь перебороть кашель, рвавшийся на волю и готовый перебудить всех вокруг. Юноша встал с одеяла, служившего ему постелью, и на слабых ногах поспешил к Ирис.
Девушка спала, уткнувшись лбом в жесткий борт телеги. Ее дыхание было хриплым и еле слышимым. Грег, вертевший в руках судьбу Ирис, простоял возле нее до первых пробудившихся поселенцев. Среди тишины леса ему легче думалось.
«Если я обреку на смерть одного, но спасу этим другого — буду ли я убийцей или спасителем? Если я выберу для нее смерть, как мне жить с этим знанием, как смотреть Тишу в глаза? Мне придется врать ему, но я не смогу врать себе».
«Я же хотел этого! Я хотел быть врачом, помогать людям. Неужели я надеялся, что мне посчастливится не увидеть смерть? Неужели я, слепой идеалист, думал, что иного исхода, кроме как исцеление, не может быть? Нет, я знал: смерть всегда следует за больным, но я не осознавал, что мне придется столкнуться с ней так скоро».
От следующей мысли Грега качнуло. Он схватился за телегу, зажмуривая глаза и прикрывая их рукой. Сердце бешено колотилось, пока мысли кружили в хороводе презрения, грусти и отчаяния:
«Как я жесток и невежественен! Вздумал, что жизнь можно считать арифметикой! «Один больше, чем ни один!» Как быстро я пришел к столь «легким» суждениям! Вот она, жизнь, перед моими глазами — хрипит и мучится. Как я посмел человека сравнить с вещью! Если я врач — тот, на кого люди безоговорочно возлагают надежды на спасение, — так бесчеловечно отказываюсь бороться, к кому же им тогда идти за этим спасением?!»
«Но как быть? Должен ли я рисковать своей жизнью, чтобы спасти ее? Насколько большим должен быть риск? Если я погибну, пользы от моего геройства не будет никакой».
«На сколько времени хватит лекарств? Дней шесть… если лечить одного. Три, если разделить на двоих. Если недолечить лопнувшие нарывы, сухую, натянутую кожу — риск заражения крови в походных условиях обеспечен. А значит — смерть».
Ирис зашевелилась, застонав во сне. Грег, испугавшись, что она откроет глаза и прочтет приговор на его лице, поспешил скрыться. Он не мог нести это бремя в одиночку. Ему нужно было решение.
Решительно вытерев холодный пот со лба, он направился в голову колонны — к Войлеку.
