Великое Расселение

Перо с тихим, сухим скрипом царапало по пергаменту, оставляя за собой блестящий, еще влажный след. Грег оперся о борт телеги, пристроив рядом бумагу и чернильницу. В воздухе витала утренняя прохлада, но, несмотря на озноб и дрожь в пальцах, он старался выводить буквы ровно. Войлек мерил шагами небольшое пространство рядом, скрестив руки на груди. Его тяжелые, истертые сапоги глухо ударяли по земле, и этот звук вбивал ритм в мысли Грега. — «...еды хватит на месяц при жесткой экономии», — диктовал Войлек, не останавливаясь. Голос его был ровным, словно он говорил не о голоде, а о погоде. — «Двигаемся медленно. В пути уже пять дней. Признаков…» Вождь умолк. Он вглядывался в тени, расступающиеся под слабыми утренними лучами, подбирая слова для вести в королевство. Грег дописал предложение и, не отрывая пера от бумаги, поднял взгляд на старшего, ожидая продолжения. Молчание затянулось, и, рассудив, что другого случая может не представиться, Грег, откашлявшись, тихо обратился к вождю.  — Войлек, — позвал юноша. Вождь не обернулся, лишь слегка повел плечом. — Пока вы думаете... Я должен сказать про ситуацию с лекарственными запасами. Отложив перо, он сжал руки в замок. Четко, короткими предложениями Грег обрисовал положение больных. Каждое слово давалось с трудом — признаваться в собственном бессилии было непросто. Войлек молчал, продолжая смотреть на лес и маячащих впереди поселенцев.  — Я думал об этом, — Грег заговорил быстрее, стараясь вложить в голос уверенность, которой сам не чувствовал. — Нам необязательно полагаться только на то, что мы принесли с собой. Лес старый. Судя по молодым деревьям, что дровосеки валят по пути, он смешанный. Здесь должны быть дубы. Их кора — мощное средство. Отвар остановит гниение, подсушит раны. Мне нужно три-четыре человека. Небольшая группа обследует лес у дороги, соберет кору и вернется. Он замолчал. В голове план казался вполне сносным: простое действие, которое решит сложное уравнение жизни и смерти. Но риск был неизбежен. Войлек медленно повернулся. Лицо вождя в приглушенном свете казалось постаревшим — глубокие тени поселились под глазами, вокруг плотно сжатых губ залегли морщины. Он долго, не мигая, смотрел на Грега, обдумывая услышанное. В грозных глазах напротив Грег уловил внезапное, мимолетное сожаление. Внутри все оборвалось. В груди стало пусто и холодно, будто из него выбили опору, на которой он держался последние часы. Войлек вздохнул — тяжело, с хрипом выталкивая воздух из легких. — Нет, — сказал он. Слово повисло в тишине, и внутри у Грега все заныло. Он не был удивлен ответом, но горечь от этого меньше не стала. План с вылазкой был отчаянным, но Грегу так хотелось, чтобы его переубедили, сказали, что он сработает. Чтобы кто-то старший и мудрый снял с него этот груз. — Даже не возразишь? — в голосе Войлека мелькнуло удивление. Он окинул взглядом сжавшегося лекаря, который неосознанно надорвал уголок бумаги. — Вижу, сам все понимаешь. Войлек подошел к телеге, оперся на нее кулаками и навис над Грегом. — Послушай меня, лекарь. Ты всего лишь человек, не кори себя. Ты молод и, поверь мне, ошибся не в последний раз. Мы в чужих землях, Грег. Каждый человек на счету. Грег вскинул на вождя глаза. Он впитывал каждое слово, боясь пропустить даже мимолетный вдох. Ему показалось, что сейчас мучения разрешатся, что за отказом идти в лес последует иное решение. «Каждый человек на счету! — лихорадочно пронеслось в голове. — Он это понимает! Он знает, что делать!» Все нутро Грега задрожало от облегчения. В тот миг он вспомнил, как легко вождь остудил пыл бунтующих, и вера в справедливого покровителя, который, пусть и мрачен внешне, всегда заботится о доверенных ему людях, окрепла. Юноша затаил дыхание. — Ты предлагаешь мне отправить здоровых бойцов в лес, кишащий неизвестно чем, ради призрачной надежды собрать кору? Нет, — Войлек покачал головой. — Допустить этого я не могу, уж прости. Отправлять людей в неизвестность ради лекарства — опасно. А лечить одного, обрекая другого на верную гибель — несправедливо. Грег вытянулся в струнку. — Тратить все лекарства на двоих, когда впереди недели пути, когда в любой момент может начаться бой и раненых станут десятки — неразумно, — жестко отчеканил Войлек. — Так что же делать? — выдохнул Грег, подавшись вперед. Мужчина выпрямился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на боль, но она тут же скрылась за привычной маской решимости, оставив лишь холодный расчет. Он отвел взгляд за спину Грега, избегая его мольбы. — Мы не будем лечить никого. То, что я говорю, жестоко. Я знаю это. Но я вождь, и я должен думать о выживании большинства, а не о милосердии к единицам. Иного пути я не вижу. Оставь медикаменты для тех, кого еще можно спасти. А Ирис и Тиш... Они слабы телом, да и разумом больше на детей похожи. Все само решится со временем. Это мой приказ. Грег отшатнулся от телеги, словно от резкого, болезненного ожога. Смысл сказанного доходил медленно, продираясь сквозь пелену неверия. Не лечить? Оставить их гнить заживо, имея в руках хоть малый, но все-таки шанс? Когда вождь заговорил вновь, Грегу захотелось закрыть уши, отвернуться. С приторным отвращением, что поднималось по горлу, он понял: перед ним стоял не защитник, а счетовод — еще больший, чем он сам. «Они слабы телом... Разумом на детей похожи...» — слова эхом отдавались в ушах, вызывая тошноту. Арифметика выживания предстала перед Грегом в самом уродливом обличье. Он избегал взгляда на вождя, боясь вызвать его гнев: неприязнь — к нему и к себе — слишком явно читалась на его лице. — Пиши, — приказал Войлек, возвращаясь к посланию. Голос его снова стал сухим и деловым, будто он только что не вынес смертный приговор двум своим людям. Грег взял перо. Пальцы одеревенели окончательно, он их почти не чувствовал. К горлу подкатил ком. Все вокруг казалось нереальным, кошмарным сном, за которым он наблюдал со дна мутного озера. Хотелось швырнуть перо, закричать, но тело предательски замерло, подчиняясь воле сильнейшего. — «Следы других поселенцев не найдены», — диктовал Войлек. Грег механически выводил буквы, чувствуя себя соучастником преступления. — И последнее, — Войлек на секунду запнулся, но тут же твердо закончил: — «Потерь среди отряда нет». Перо скрипнуло и замерло. Грег уперся взглядом в последнюю фразу. «Потерь нет». Буквы расплывались, жгли глаза. Он поставил точку. Она вышла жирной и черной, похожей на могильную яму. «Потерь нет», — стучало в висках, но Грег знал: скоро это изменится. Утренняя суета в лагере сошла на нет, сменившись тяжелым, монотонным ритмом шагов. Люди двигались словно тени самих себя. В их движениях не было бодрости — лишь тупое, механическое упорство. Тревожный сон на жесткой земле отдавался болью в спинах, а полупустой желудок неустанно напоминал о себе. Грег подошел к клетке с почтовыми голубями. Белая птица, пойманная им, была хрупкой, и он боялся сжать ее сильнее, чем нужно. Он бережно привязал к лапке свернутый пергамент — тот самый, на котором только что вывел: «Потерь нет». Голубь взмыл вверх, мелькнув светлым пятном, и вскоре растворился в вышине, устремившись домой. Грег же нашел свое место в строю, подальше от телеги с больными. — Так больше нельзя, — раздавшийся рядом голос Бернадетт заставил его вздрогнуть. — Дни уходят. Что делать будем? Грег молчал. Он смотрел на свои лапти, то и дело сползающие с ног, и почувствовал, как внутри растет ледяной, спутанный ком. — Ты слышишь меня? Почему молчишь? — шикнула Бернадетт и едко добавила: — Все-таки решил убить одного из них? Мир вокруг сузился до пыльной дороги, и ярость наконец прорвалась сквозь оцепенение. Нет, он не убийца. Он отказался от своего решения, пришел за помощью к старшему, а тот предложил еще большее зверство. Такого человека слушать нельзя. Страх перед вождем отступил, вытесненный тяжестью ответственности. Что-то внутри щелкнуло, и он решился на отчаянный шаг, настойчиво крутившийся в голове. — Войлек разрешил уйти в лес на поиски коры. Но недалеко, — перебил он ее. Собственный голос показался чужим, надтреснутым. Грег заговорил быстрее, боясь, что смелость покинет его. — Пока отряд идет по основной тропе, сделаем крюк и догоним их к вечеру. Бернадетт осеклась на полуслове. Гнев испарился, сменившись удивлением, а затем собранностью. Она подняла на него лицо и глухо спросила: — Сколько людей он дает? Грег не отвел глаз. Ложь требовала твердости. — Одного. — Одного? — повторила Бернадетт и нахмурилась. — Кого? — Фрэнка, — ответил Грег без запинки. Бернадетт задумалась. — Почему он? — неуверенно спросила она, затем добавила: — Не лучший выбор. «Единственный, — подумал Грег, скользнув взглядом к мужчине за ее плечом. Тот, несмотря на разлад, держался поблизости. — Как удачно он записался в мои должники». — Мы его знаем, он — нас, — Грег попытался непринужденно пожать плечами, но вышло лишь нервное дерганье. — Но он не может пойти один, — Бернадетт покачала головой. — Верно, — кивнул Грег. — Поэтому я пойду с ним. — Хорошо, — тихо произнесла девушка. Она сцепила ладони за спиной и перевела взгляд на лес. — Тогда я тоже. Голос звучал неуверенно, сдавленно. В нем слышалась внутренняя борьба. Она боялась — Грег видел, как она неосознанно сжимает губы и хмурит брови. — Это моя вина, Бернадетт, — Грег попытался дать ей возможность отступить. — Ты не обязана идти. — Я не хочу туда идти. Я хочу остаться здесь, в безопасности, — она вскинула подбородок, и, хотя в глазах все еще дрожал страх, голос стал тверже. — Но пойду. Я тоже лекарь. Я не могу все перекладывать на тебя. Грег не стал ее переубеждать. Напротив, он почувствовал постыдное облегчение. Словно вторя его мыслям, девушка насмешливо отчеканила: — Двое — это просто безумцы, трое — уже отряд с целью. Помимо самой вылазки, Грегу предстояло сохранить все в секрете. Бернадетт и Фрэнк пребывали в неведении о запрете вождя сходить с дороги, в то время как остальные поселенцы не должны были заметить их отсутствия. Грег строго-настрого запретил болтать о вылазке, подкрепив это тем, что Войлек не желает поднимать шумиху. И все же, вопреки собственному запрету, ему пришлось поделиться тайной еще с одним человеком. Вылазку назначили на послеобеденное время, когда солнце поднималось к зениту. В такие часы лес казался менее пугающим и, что важнее всего, света было достаточно, чтобы пробираться сквозь густые заросли. Отсутствие Грега и Бернадетт решили списать на уход за больными. Они удачно размещались в конце каравана — туда поселенцы не любили заглядывать из-за вони от животных и болезненного вида Ирис и Тиша. Что касается Фрэнка, Грег мог лишь надеяться, что напарники и без того устали от его вечной болтовни и не станут задаваться вопросом, куда он подевался. На вылазку отводилось около пяти часов, и Грег рассчитывал, что к ужину они вернутся. Однако оставался нерешенный вопрос: кто присмотрит за больными и накормит их, если они задержатся. На помощь пришла Бернадетт, которая тоже задумалась об этом, выслушав намеченный план. — Я могу попросить Зарут присмотреть за ними, — рассудила Бернадетт, освобождая прочную корзину от остатков трав. Мышцы спины Грега напряглись при упоминании незнакомого имени. Он перешел на шепот, наклоняясь к девушке: — Ты уже сказала ей что-нибудь? — Нет, конечно, — Бернадетт бросила на него раздраженный взгляд. — Я же не дура болтать налево и направо. — Хорошо, — Грег тихо выдохнул, распрямляясь. — Кто она? — Работала на ферме там, в лагере, — Бернадетт кивнула в сторону пройденной дороги. — Сейчас помогает с готовкой или со скотиной. Ты её, кажется, видел. Высокая, русые волосы, любит поболтать. — Если она болтунья, то не подходит. — Я не говорила, что она болтунья, — девушка цокнула языком и резкими движениями стала вытряхивать корзину. — Я сказала, она любит поболтать. Мило поболтать, а не трепать языком. — Пусть так. Но ты бы доверила ей тайну? Скажем… личную? Грег одарил Бернадетт таким тяжелым, скептическим взглядом, что она мгновенно вспыхнула. Коса угрожающе дернулась; девушка с силой ударила корзиной о край телеги. Раздался сухой, отчетливый треск: прутья на дне не выдержали и проломились, оставив небольшую рваную дыру. Довольная, Бернадетт поставила корзину на землю и уперла руки в бока. — Я уже доверила. Давно. Ее глаза смотрели с вызовом, кричали о серьезности сказанного, и Грегу, не имея иных вариантов, пришлось положиться на нее. Как Бернадетт и утверждала, Зарут, девушка лет двадцати пяти, не стала задавать лишних вопросов, когда ей шепотом, заглушенным громким хрюканьем свиней, доверили тайну. Она лишь понимающе кивнула, пообещала держать язык за зубами и присмотреть за больными. Впрочем, оговорилась: если они не вернутся к условленному времени, она сообщит об этом вождю, чтобы тот знал — вылазка пошла не по плану. После обеда, как и было решено, Фрэнк добровольно вызвался замыкать караван. Грег и Бернадетт, которые по обыкновению плелись в конце, под предлогом перекинуться с ним парой слов прошли мимо трех пастухов, следивших за вереницей животных, и вскоре приблизились к нему. Они и вправду завели непринужденный разговор — о том, что корзину, принесенную лекарями, нужно бы починить. Фрэнк с охотой вертел ее и так и этак, разглядывал со всех сторон, уверяя, что справится за считаные минуты, но, увы, он сейчас в патруле и заняться этим не может. Затем беседа скатилась к совсем незначительным вещам. Пастухи и пара стражников, привыкшие к приглушенной болтовне, вскоре перестали обращать на них внимание, и трое понемногу начали отставать от каравана. Первым с дороги свернул Фрэнк. Пробравшись между деревьями, он принялся размахивать мечом, рубя заросли и прокладывая путь. Впрочем, делал он это без особого рвения и быстро устал — сказывался постоянный голод. Следом шла Бернадетт, прижимая корзину к груди. Шествие замыкал Грег, предусмотрительно взявший с собой полосы ткани, чтобы помечать пройденный путь на ветвях кустов. Пока вдали слышался гул каравана, отряд двигался молча, но бодро. Однако вскоре лес поглотил все звуки, оставив путников наедине с собственными мыслями и шумным дыханием. Первым тишину нарушил Фрэнк: — Передохнем немного, — сказал тот, разминая затекшие руки. — Мы ушли достаточно вглубь? — Еще немного. Потом пойдем параллельно каравану, — ответил Грег, выпутывая волосы из ветвей кустарника и болезненно морщась. — Что, отрастил косы? — хмыкнул Фрэнк. — У меня вот самая удобная прическа для такого приключения. Бери пример. Он вальяжно погладил свою лысую голову. — Или заплети в косу, как Бернадетт. Замечание осталось без ответа, но Фрэнка это ничуть не смутило. Он продолжил оглядываться и вполголоса ворчать. После короткого отдыха движение возобновилось. Чем дальше они уходили вглубь, тем реже попадались красные деревья. Их место занимали сосны, липы, изредка клены или рябина. Однако, несмотря на знакомые породы, все они поражали необычайным ростом, массивностью и возрастом. Если встречалась липа — то непременно с пышной кроной: нижние ветви, от сотен лет жизни отяжелевшие, тянулись к земле и местами даже укоренялись, образуя вокруг материнского дерева кольцо молодняка. Тёмно-бурый ствол был испещрен глубокими продольными трещинами, а тут и там, словно раны, зияли огромные дупла. Пройти мимо такого великана было трудно — он манил своим величием и скрытой мощью. Грег невольно замирал, наткнувшись на подобное дерево: поднимал голову и не мог отыскать конца бесконечным ветвям. Каждый раз он надеялся, что очередной исполин окажется дубом, но тот словно нарочно прятался от посторонних глаз.  Отряд был в пути уже несколько часов, когда Бернадетт, шедшая впереди Грега, оступилась. Ее повело в сторону, но девушка успела упереться рукой в ствол молодого красного дерева с густо раскинутыми ветвями.  — Извини, — сказала она, выравниваясь и продолжая путь.  — Что? — переспросил Грег.   — Ты что, любишь, чтобы перед тобой извинялись дважды? — пробубнила она с шутливым раздражением.  — Нет, я не понял, за что ты извиняешься.  — Ладно. Раз для тебя это пустяки, — она пожала плечами и усмехнулась. — Могу так часто делать и даже носом не вести.  — Что делать? Ты о чем?  — Ну как что? Я наступила тебе на ногу.  — Нет, не наступала.  Бернадетт резко развернулась, задевая косой руку Грега. Корзину она прижимала к груди так крепко, словно та была щитом. Глаза ее подозрительно обежали Грега.  — Нашел время для шуток! Дразнить меня вздумал! На возглас обернулся и Фрэнк, призывая их к тишине: — Эй! Что вы раскудахтались? Если никто никому никуда не наступал, так и незачем зря воздух сотрясать. Он положил руку Бернадетт на плечо, пытаясь умерить ее пыл, но девушка тут же сбросила ее резким движением. На мгновение лицо Фрэнка осунулось: кончики губ опустились, в глазах мелькнула уязвимость. Грег с удивлением отметил, как этот невинный жест выбил его из привычно добродушного настроя. Впрочем, Фрэнк быстро натянул легкую улыбку, пряча за ней обиду, и продолжил прокладывать путь резкими, мощными взмахами меча. Напоследок он буркнул: — Ошиблась так ошиблась. Пустяк. Однако для вспыльчивой Бернадетт это пустяком не стало. Она сунула корзину Грегу с такой силой, что тот невольно отступил, затем отпихнула его самого в сторону и уверенным шагом двинулась вперед. — Ладно тебе, Бернадетт, вернись, — в голосе Грега зазвучала тревога, и он сделал шаг следом. — Ты… ты уходишь? — Уходит? — бросил Фрэнк через плечо. — Вот дурная! Куда одна-то! Одним движением Фрэнк отодвинул Грега в сторону и поспешил за Бернадетт, бормоча ругательства себе под нос. На ватных ногах Грег кинулся следом и, забыв об осторожности, выкрикивал извинения: — Я… я принимаю твои извинения… И ты меня прости! Стойте! То ли его мольба была услышана, то ли тому нашлась иная причина, но вскоре он налетел на широкую, влажную от пота спину Фрэнка. Поморщившись, Грег отпрянул и осторожно выглянул из-за его плеча. Бернадетт стояла у того самого красного ствола, опираясь на него рукой, и водила ногой по земле. Она что-то высматривала в высокой траве. — Уронила что-то? — поинтересовался Фрэнк. — Нет же, — раздраженно выдохнула девушка. — Тут что-то было. Мягкое. Или почти мягкое. — Белка? — Тогда она бы пискнула или дернулась, — заметил Грег, оглядываясь. — Ничего такого я не заметил. — Да ты, как выяснилось, многого не замечаешь, — съязвила Бернадетт, делая шаг в заросли. — Например… Ее брови поползли вниз. Девушка резко отпрянула и вернулась на тропу, указывая рукой: — Там что-то есть. У дерева. Фрэнк загородил ее рукой и шагнул вперед, вглядываясь туда, куда она показала. — Не видно. Нужно скосить траву. Он взялся за меч, и вскоре под его сильными ударами высокая зелень легла. Перед отрядом открылась неприятнейшая и весьма необычная картина. В тени скрывался узел оголённых тёмно-бордовых корней, расходившихся по земле волнами. Они образовывали подобие пьедестала, в переплетениях которого проглядывали черные, выветренные дуги человеческих ребер. Там же, зажатые в древесные тиски, торчали клочья полуразложившейся ткани — бурые, склизкие лохмотья, в которых уже невозможно было различить ни цвета, ни прежней формы. На этом основании, гордо раскинув колючие ветви, возвышалось красное дерево с прямой, строгой осанкой. Оно не просто выросло здесь — оно поглотило человека, переломав его скелет и выставив останки напоказ, как жуткое предупреждение. Чуть поодаль, на расстоянии, позволявшем представить рост погребенного, в крепкой хватке корней «задыхались» грязные кожаные ботинки. Земля тянула их вниз, позволяя «дышать» лишь истертым носкам. Бернадетт медленно попятилась, укрываясь за широкой спиной Фрэнка. Ее лицо исказила гримаса брезгливого ужаса, и она бросила взгляд туда, откуда они пришли. Фрэнк застыл, словно каменное изваяние: челюсти сжались, на виске вздулась вена. Он не опускал меч, напротив — сжал сильнее и направил острие в сторону ботинок. Грег почувствовал, как по позвоночнику прокатилась ледяная волна. Тело облепили мурашки, во рту стало сухо и горько. До этой минуты вылазка казалась ему опасным, но благородным делом. Теперь же он понял — не разумом, а нутром: они в логове зверя. И зверь уже начал переваривать тех, кто пришел сюда раньше. В памяти всплыли слухи, которые он прежде пропускал мимо ушей: шепот за спиной в родном поместье, страшилки у костров, предостережения старших, слезы матери… И Джордж. Как родители умоляли его остаться с семьей. Грег, поглощенный заботой о чужих ранах, почти не думал о брате, но в глубине души надеялся, что тот жив. Что он где-то здесь. Что Джордж осуществил мечту — вырвался из оков титула и начал жизнь простого человека с чистого листа. И что они еще встретятся. Это Грег оказался тем, чье сердце приняли сладкие речи надзирательницы. Надежда, как самый приятный хмель, туманила разум, и он всякий раз поддавался ей с закрытыми глазами. Но, глядя на ботинки, которые медленно пожирала земля, Грег осознал: это могла быть могила брата. Лес не щадил людей — он врастал в них, превращая плоть в удобрение для своих красных крон. Наступило резкое, болезненное отрезвление. Грегу захотелось все бросить, развернуться и бежать со всех ног обратно к каравану — к скрипучим телегам, привычной вони скота, к призрачной безопасности. — Дети, — сказал Фрэнк с хрипотцой, — давайте быстро найдем то, за чем пришли, и так же быстро вернемся к каравану. И рот впредь держите на замке. Последнее замечание было излишним. Грег и Бернадетт, сжавшись так, чтобы лишний раз не задеть лес, молча продвигались вперед, бросая быстрые, настороженные взгляды по сторонам. Грег был на взводе — от каждого дуновения ветра сердце екало и проваливалось в пустоту желудка. Он до белизны в костяшках сжимал корзину, пока Бернадетт прижимала косу к груди, словно та могла ее защитить. Они прошли еще несколько сотен метров, когда тело Грега внезапно пробрала волна мурашек. Голову словно сжали тиски, собственное дыхание гулко застучало в ушах. Кожа покалывала; он взглянул на руку, подпирающую корзину, и увидел, как волоски на ней встали дыбом. Он продолжал идти, но шаг невольно замедлился. Затем изменился воздух — стал плотнее, тяжелее. В ноздри просочился стойкий запах сырости и прелой земли. Грегу захотелось кричать; он глубоко втянул воздух. Это желание, вспыхнувшее за мгновение, было противоречивым, но непреодолимым. Его диктовал не разум, а тело, молившее о спасении ещё до того, как пришла беда. Чья-то холодная ладонь плотно зажала ему рот. Сердце Грега будто остановилось: все в нем замерло, и лишь мозг отчаянно бил тревогу. Он не успел даже дернуться, как нечто мощное обвило его торс и с силой рвануло вверх. Ноги безвольно оторвались от земли, волосы зацепились за ветви, причиняя боль, которую он не успел осознать, — и Грег исчез, оставив после себя лишь выроненную корзину. Бернадетт и Фрэнк обернулись на шум. Не увидев Грега, девушка вскрикнула и закрыла рот ладонью. Фрэнк мгновенно обхватил ее одной рукой, а вторую, с мечом, выставил вперед. Он лихорадочно озирался, прикрывая похолодевшую от ужаса девушку и выискивая врага, но вокруг стояла мертвая тишина. Они задрали головы — там, среди густых ветвей и редких солнечных лучей, ничего не было. Фрэнк подтолкнул Бернадетт вперед, призывая двигаться. Она подчинилась не сразу. Подняла голову и встретилась с его тревожным взглядом, в котором читалось одно-единственное желание — как можно скорее убраться отсюда. Мозг Бернадетт лихорадочно метался между двумя решениями: бежать без оглядки или искать Грега. Пока она колебалась, Фрэнк подтолкнул ее еще раз, и девушка сделала шаг.  Они прошли всего несколько шагов, когда сзади раздался тяжелый грохот. Фрэнк резко развернулся, заслоняя Бернадетт собой и принимая боевую стойку. Но вместо чудовища перед ними лежал Грег — скорчившись на боку, с поджатыми руками. Он не двигался. Лишь голова была запрокинута и, опираясь на подбородок, обращена в их сторону. Глаза и рот широко раскрыты, лицо искажено ужасом, из горла вырывался сиплый хрип.  Однако на помощь к нему не спешили. Фрэнк заслонил Бернадетт рукой и, затаив дыхание, сверлил взглядом заросли над Грегом, выискивая нападавшего. Но ни одна травинка не шелохнулась.  — Жди, — беззвучно бросил он девушке, выглядывавшей из-за его локтя и дернувшейся, лишь увидев Грега. Время застыло: невозможно было понять, прошли минуты или часы. Лишь когда тела онемели от напряжения, они осторожно приблизились. Бернадетт опустилась перед Грегом на корточки; Фрэнк остался рядом, не опуская меча. Прикоснувшись к его ледяной руке, осторожно высвобожденной из-под тела, Бернадетт нахмурилась. Затем ее быстрый взгляд метнулся к лицу Грега: широко раскрытые глаза беспорядочно перескакивали с нее на Фрэнка. Девушке пришлось приложить огромное усилие, чтобы не отпрянуть — ее трясло не меньше, чем Грега.  — Сильный шок… Понесешь? — прошептала она, поворачиваясь к Фрэнку.  — Да, — так же тихо ответил он. Фрэнк уже собирался передать меч Бернадетт, чтобы поднять парня, как сверху что-то крохотное и твердое сорвалось вниз. Снаряд ударил Бернадетт точно в затылок. Она даже не успела охнуть — тело обмякло, и она рухнула к ногам Фрэнка. У мужчины перехватило дыхание. Животный ужас перед невидимым врагом в кронах выжег последние остатки мнимого спокойствия. Он попятился назад. В состоянии аффекта одной рукой он кое-как загнал меч в ножны, другой подхватил с земли пустую корзину и натянул ее себе на голову, словно этот нелепый щит мог защитить. Затем он бросился к телам и опустился рядом. Грег беспорядочно зашевелился, его хрип стал громче. Фрэнк встретился с ним взглядом. Грег судорожно посмотрел на Бернадетт, потом снова на Фрэнка. В его глазах стояла мольба, слезы уже подступали, готовые пролиться на землю. Борясь со спазмом в горле, он прохрипел: — Спаси… Фрэнк просунул руки под спину и ноги девушки, напрягся, рванул, собирая все силы, и поднялся. Тело навалилось на него своей тяжестью, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы удержать равновесие. На земле забился Грег. Он беспорядочно колотил рукой по земле, метался взглядом и мычал все громче. Их взгляды снова встретились. Лицо Грега было исчерчено солёными дорожками слез, а глаза, в которых плескались страх и ярость, впились в обмякшее тело Бернадетт. По коже Фрэнка побежали мурашки. Наконец Грег тихо выдавил одно слово — не просьбу, а требование: — Меня. Инстинктивно Фрэнк сжал Бернадетт крепче и развернулся, прикрывая ее плечом, но вдруг замер. Кадык дернулся, проталкивая тяжелый ком, на скулах заходили желваки. На мгновение лицо Фрэнка исказила гримаса острой, почти физической боли. Он крепко зажмурился, не в силах смотреть на того, кого обрекал на гибель. — Семья превыше всего, — выдохнул Фрэнк надломленным, сиплым голосом, отводя взгляд. Больше не оглядываясь, Фрэнк рванул в чащу, унося Бернадетт прочь и оставляя Грега одного в сгущающихся сумерках леса.