Великое Расселение

Комната, в которой находились трое, вовсе не походила на лекарскую. Здесь не пахло спиртом и кровью — в воздухе витал уютный, обволакивающий аромат топленого молока, сдобы и свежестираного белья. Это была обычная, тесноватая каморка няньки, которая за свою жизнь вынянчила больше господских детей, чем могла бы пересчитать по пальцам. На широкой кушетке лежал шестилетний мальчик. Его бледное лицо покрылось мелкой испариной, а глаза он зажмурил так крепко, что между бровей пролегла глубокая складка. Он подтянул ноги к животу, пытаясь сжаться в комок и заглушить пульсирующую боль в вывихнутом плече. Над ним возвышалась тучная пожилая женщина с добрым лицом. Она была далека от науки врачевания, но обладала тем самым древним знанием, которое позволяло и младенца успокоить, и рану заговорить, и кость на место вернуть. В поместье ее звали «мать-куропатка»: она вырастила двух дочерей графа Тея, выхаживала его новорожденного сына, а заодно приглядывала за младенцем горничной, чья старшая дочь была вверена ей в помощь. В тот день помощница держалась скованно. Лицо ее побледнело, губы были плотно сжаты, а при виде перекошенного плеча к горлу подступала тошнота. Наставления няньки пролетали мимо ушей. — И запомни, милая, — голос женщины звучал мягко, пока пухлые пальцы, скрывавшие немалую силу, осторожно прощупывали сустав. — Тело тогда податливо, когда оно разгоряченное. Девушка кивнула. Холодными, влажными от волнения ладонями она вцепилась в здоровую руку мальчика, удерживая его на месте. — Даже если страшно, медлить нельзя, — продолжала поучать нянька, устраиваясь поудобнее и упираясь пяткой в край кровати для упора. — Вправить нужно, пока мышцы не затвердели. Держи крепче! С этими словами она, не давая мальчику времени на вдох, резко потянула поврежденную руку на себя и вверх. Раздался сухой хруст, и комнату заполнил пронзительный, тонкий визг. Глаза девушки расширились от ужаса. Она мгновенно выпустила руку брата и, метнувшись к изголовью, с силой зажала ему рот ладонью. — Молчи! — зашипела она, испуганно оглядываясь на дверь. — Всех малышей разбудишь! Я их едва уложила! Мальчик замычал и забился, пытаясь укусить ладонь и колотя ногами по старой обивке. — Отпусти его, дурная, — голос няньки прозвучал спокойно, но строго. — Задушишь. Еще дернется неудачно, и все насмарку. Девушка тут же отстранилась, оставив на щеке брата красные следы от пальцев. Мальчик судорожно, со всхлипом втянул воздух и насупился. Исподлобья он бросил на сестру обиженный взгляд и пробормотал, глотая окончания слов: — Ты меня совсем не любишь. Девушка замерла. Слова, сказанные с недетской серьезностью и упреком, задели ее за живое. Глядя на это маленькое личико, из последних сил сдерживающее слезы, она сама удивилась своей злости. На помощь пришла нянька. — Любит-любит, — усмехнулась та, отирая пот со лба концом передника и искоса поглядывая на растерянную помощницу. — Не может сестра брата не любить. Хотя проказник ты знатный, этого не отнять! — А вот и неправда! — выкрикнул мальчик, снова всхлипывая. — Она не любит! Постоянно глупым называет! И прикрикивает! — Называю, — пылко подтвердила сестра, но при этом мягко опустила ладонь ему на макушку. — Но это не значит, что не люблю. Мальчик затих. Он задрал голову, устремив на нее заплаканные глаза, и на его лице медленно расцвела самая искренняя улыбка. — И я тебя люблю, Бернадетт! В груди у девушки разлилось тепло, окончательно прогнав раздражение. Она улыбнулась в ответ, но в ту же секунду тишину разорвал звук из-за стены. В соседней детской раздался требовательный плач младенца, к которому тут же присоединился второй — громкий и безутешный. Лицо Бернадетт поникло. Она отдернула руку и тяжело вздохнула, закатив глаза. — Вот видишь! Все из-за тебя. Прекращай уже лазать по деревьям! Надоел! Мальчик инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара, которого, к его удивлению, не последовало. — Ничего, Бернадетт, беги. Я сама присмотрю, — сказала женщина. — Спасибо, — не веря своей удаче, ответила та и метнулась к двери. Напоследок бросила: — Я отработаю! — Да беги уже, — отмахнулась нянька. Дверь скрипнула. Бернадетт поспешила на второй этаж, в учебную комнату. Раньше эта тесная комнатка служила кабинетом покойной графини, а теперь дважды в неделю здесь заправляла приходящая гувернантка. Она обучала дочерей графа чистописанию, истории и манерам — всему, что требовалось достойным невестам. Дочери были главным, но не единственным «вложением» графа Тея. Будучи мелким землевладельцем, он надеялся удачно выдать их замуж, а потому, несмотря на скудость средств, не жалел денег ни на учителей, ни на наряды. Дверь в учебную была приоткрыта. Бернадетт молча скользнула внутрь и так же тихо опустилась на жесткий стул у стены, стараясь не привлекать внимания графских дочерей. Ближайшие пару часов, если повезет и ее не окликнут раньше, она должна была провести здесь, слушая монотонный голос наставницы, которая в тот день опаздывала. Впереди Лиззи и Вал сидели за столом, прибившись друг к другу плечами, и оживленно шептались. Лиззи, хихикающая и возбужденная, что-то быстро говорила, активно жестикулируя. Вал, напротив, выглядела испуганной: она то и дело вскидывала брови и прикрывала рот ладонью, заглушая удивленные возгласы. Бернадетт вытянула шею, пытаясь уловить суть разговора, но разобрала лишь обрывки: «…да-да, на площади…» и «…офицер подхватил…». От скуки она принялась водить ладонью по сиденью стула, как вдруг острая боль пронзила подушечку указательного пальца. Бернадетт зашипела и отдернула руку — под кожу глубоко вошла заноза. На звук мгновенно обернулась Лиззи. Она вздрогнула, поспешно комкая в руках какой-то листок, но, увидев служанку, заметно расслабилась. — Ох, это ты! — выдохнула она, и на губах вновь заиграла привычная легкая улыбка. — Напугала до смерти. Лиззи уже собралась отвернуться, но в ее глазах вдруг вспыхнула искра озорства. Она переглянулась с сестрой и, хихикнув, поманила Бернадетт пальцем: — Подойди-ка сюда. Хочу тебе кое-что показать. Вал укоризненно покачала головой и коснулась руки сестры, пытаясь ее остановить. — Да брось ты! — отмахнулась Лиззи. Когда Бернадетт, зажимая ноющий палец, подошла к столу, Лиззи разгладила на столешнице помятый лист плотной бумаги: — Ну-ка, прочти. Бернадетт опустила взгляд. Стоило ей сосредоточиться, как черные закорючки ожили. Буквы пустились в пляс, расплываясь и прыгая по строкам, словно потревоженные букашки. Сердце забилось чаще, к вискам прилила горячая волна стыда. Текст путался, вызывая легкую тошноту, в голове зашумело. Девушка сильнее сжала палец, пытаясь унять дрожь и сосредоточиться, однако строчки продолжали осыпаться. В такие мгновения, остро осознавая свою беспомощность, Бернадетт ненавидела себя больше всего. Ярость и стыд жгли сердце всякий раз, когда она вспоминала часы, проведенные за жалкими попытками укротить этот хаос. В тишине и одиночестве ей иногда удавались крохотные успехи, но под предвкушающим взглядом Лиззи буквы окончательно превратились в бессмысленный рой. Заметив ее замешательство, Лиззи выхватила письмо и расхохоталась. В ее смехе не было злобы — лишь беспечное веселье сытой дворянки, играющей с «простоватой» служанкой. — Это так забавно, Бернадетт! — звонко проговорила она. — Если бы ты только умела читать! Здесь такой секрет! Голова кругом, честное слово! Она театрально прижала свободную руку к сердцу, а другой потрясла Вал за плечо. — Ты даже не представляешь, как это может меня погубить! Но оттого и весело! Вал не смеялась. Она плотно сжала губы, с тревогой поглядывая на дверь. — Лиззи, зачем ты это делаешь? — прошептала она. — А вдруг она уже научилась? — Уверена, что нет, — фыркнула Лиззи. — Разве ты не видела, как она застыла? Уставилась в одну точку. Я следила за ее глазами — они даже не шелохнулись. Я же права? Ну, скажи, Бернадетт? Она наклонилась ближе, заглядывая служанке в лицо и ожидая подтверждения своей правоты. Бернадетт молчала, глядя в пол. Щеки горели, а на языке жглась злость — отчаянное желание уколоть в ответ, наказать эту сияющую, уверенную в своей безнаказанности девчонку. Она снова подняла взгляд. В глазах Лиззи было столько слепой радости, что Бернадетт не выдержала. Единственный фрагмент текста, который каким-то чудом перестал дрожать и сложился в понятные знаки в самом начале страницы, сорвался с губ прежде, чем она успела себя остановить: — «Любимая Лиззи», — отчетливо произнесла Бернадетт. Улыбка Лиззи мгновенно превратилась в нелепую застывшую маску. Глаза расширились от ужаса, и в ту же секунду ледяной холод накрыл саму Бернадетт. Она поняла, что совершила ошибку. Опасную, непоправимую ошибку. Тишина в комнате стала осязаемой. Вал судорожно вздохнула и зажала рот ладонью. Лиззи вскочила и мертвой хваткой вцепилась в холодные ладони Бернадетт. Ее пальцы впились в кожу до боли. Веселье исчезло, в глазах зиял неподдельный страх. — Бернадетт, дорогая, — ее голос сорвался на свистящий шепот. — Никогда… слышишь? Никогда не произноси этих слов. Никому! Она сжала руки еще сильнее, почти умоляюще заглядывая девушке в глаза. — Ты никому не скажешь, что прочитала. Пообещай мне. Прямо сейчас. Лиззи смотрела с такой мольбой, что Бернадетт стало жутко. Она уже тысячу раз прокляла свой длинный язык. Готовая на все, лишь бы отвести беду, она торопливо закивала: — Обещаю. — Славно. Лиззи разжала пальцы и отступила. Маска беспечности вернулась на ее лицо почти мгновенно, хотя неестественно яркий румянец выдавал волнение. Казалось, она тут же решила вычеркнуть случившееся из памяти, а заодно и саму Бернадетт. — Вал, милая, — пропела она прежним легким тоном, — одолжишь мне пару листов бумаги? — Как? — Вал все еще не могла прийти в себя. — Ты снова все исписала? — Я же говорила: я веду… активную переписку, — Лиззи многозначительно хихикнула, хотя глаза ее все еще испуганно бегали. — А что ты скажешь миссис Кворт? Она не поверит в «разлитые чернила» второй раз. — Что-нибудь придумаю, — Лиззи ловко вытянула чистый лист из стопки сестры. — Попрошу у отца денег на новый гребень и куплю бумагу сама. Хотя нет, гребень мне действительно нужен… Не знаю, но придумаю что-нибудь. За полчаса до окончания занятий в дверь тихо постучали. В проеме показалась голова брата Бернадетт; прошептав извинения, он сообщил, что сестру ждут на кухне. Час был предобеденный, так что Бернадетт не удивилась: она знала, что о ней рано или поздно хватятся. Девушка молча поклонилась и выскользнула за дверь. Вместе с кухаркой они быстро накрыли на стол. После, надеясь, что нянька не разозлится, если посидит с малышами еще пару часов, Бернадетт решила проведать мать, которая все еще была слаба после тяжелых родов. Она встретила ее в коридоре — та как раз выходила из комнаты Лиззи. — Мама, — окликнула ее Бернадетт, подходя ближе. — Как ты себя чувствуешь? Тебе нужна помощь? Вздрогнув, мать обернулась. Ее глаза беспокойно забегали по лицу дочери; она смущенно улыбнулась и спрятала руку глубоко в карман передника. — Нет-нет, не беспокойся, милая. Я в порядке, — пробормотала она. — Узнала что-то интересное? «Не предназначенный для моих глаз секрет», — первое, что пришло на ум Бернадетт. На мгновение ее обдало холодом, но она тут же сообразила, что мать спрашивает о занятиях с миссис Кворт. — Да, много всего, — кивнула девушка, желая поскорее сменить тему. — А что ты делала у Лиззи? — Чистила украшения, — без запинки ответила мать. — Давай я помогу! — Все в порядке, не утруждайся, — мать мягко, но решительно удержала руку дочери, когда та потянулась к двери. — Я справлюсь сама. Бернадетт удивленно взглянула на нее. В добрых глазах матери плескалось беспокойство, а бледное лицо с вымученной улыбкой казалось совсем болезненным. Сердце девушки сжалось от жалости. — Мама, я же вижу — тебе нехорошо, — запротестовала Бернадетт. — Дай мне помочь! Почему ты такая упрямая? Мать посмотрела на нее теплым долгим взглядом, затем медленно отпустила руку. — Хорошо… — выдавила она наконец, отступая. — Да, дочка. Почисти. Там серебро и немного золота. Спасибо тебе. А я пойду. Она пошла дальше по коридору, а Бернадетт, проводив ее взглядом, перешагнула порог комнаты. Следующие часы прошли в монотонном труде. Бернадетт сидела у туалетного столика в гардеробной, втирая пахучую пасту в потускневшие кольца, броши и цепочки. Запах аммиака щекотал нос, черная грязь въедалась в кожу, но работа руками приносила спокойствие. Она ни о чем не думала, позволяя мыслям течь лениво и бессвязно, пока вода в ведерке не помутнела. Размяв затекшее тело, Бернадетт подхватила ведро и спустилась во двор к колодцу. Она поморщилась: прохладный мартовский ветер пробрался под одежду, а холодный металл дужки обжег пальцы. Она крутила ворот, слушая скрип цепи, когда ворота поместья распахнулись. Вал и Лиззи возвращались с прогулки, но в их движениях не было привычной легкости. Лиззи шла впереди, почти бежала. Ее лицо пошло красными пятнами, губы были сжаты в узкую линию. Вал семенила следом, едва поспевая, и выглядела крайне расстроенной. Перед тем как войти в дом, она оглянулась на колодец, прямо на Бернадетт, но та возилась с ведрами и не подняла головы. Вал поспешно отвернулась. Чувствуя неладное, Бернадетт поспешила закончить дела. Стараясь не расплескать ледяную воду, она вернулась в гардеробную и продолжила работу под приглушенный говор, доносившийся из соседних комнат. Когда все украшения были вымыты и высушены, Бернадетт принялась раскладывать их по местам. В этот момент в комнату ворвалась Лиззи. Они замерли, уставившись друг на друга. Бернадетт, опомнившись первой, вскочила и низко поклонилась, пряча взгляд. Она надеялась, что почтительный вид сгладит неловкость момента, но ошиблась. — Ты! — вскрикнула Лиззи. Ее голос сорвался на визг, в котором зазвенели истерические нотки. Лиззи метнула взгляд на руки служанки — в пальцах Бернадетт все еще была зажата тонкая золотая цепочка. Лицо юной госпожи исказилось гримасой глубочайшего отвращения. — Не смей прикасаться! Слышишь?! Бернадетт в панике вскинула голову. Лиззи с яростью метнулась к ней и с силой ударила по рукам. Золотая змейка выскользнула из пальцев и с мягким стуком упала на ковер. Не давая служанке опомниться, Лиззи вцепилась ей в плечо и рванула за рукав так сильно, что ткань затрещала по швам. — Убирайся отсюда! Ненавижу тебя! — шипела Лиззи, толкая ее к выходу. — Никогда, никогда не хочу тебя больше видеть! Она с силой выпихнула Бернадетт в коридор и захлопнула дверь перед самым ее носом. Девушка застыла в оцепенении. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Растерянность почти сразу сменилась обжигающей яростью. Бернадетт посмотрела на порванный рукав. Чувство несправедливости обожгло внутренности. Ярость, густая и соблазнительная, туманила рассудок. Ей захотелось сейчас же, не думая о последствиях, вломиться обратно. Вцепиться в Лиззи, в ее идеальное, накрахмаленное платье и рвать его, превращая дорогую ткань в такие же лохмотья. Бернадетт шумно дышала, прижимая порванный рукав, но не успела она сделать и шага, как дверь снова распахнулась. На пороге стояла Лиззи — все еще на пике истерики, растрепанная, с горящими глазами. Она выскочила в коридор, снова схватила Бернадетт за руку и потащила за собой. Однако на этот раз Бернадетт резко дернулась, вырываясь. Лиззи замерла как вкопанная. Она медленно повернулась. Ее лицо пошло красными, уродливыми пятнами гнева, на фоне которых голубые глаза сияли пугающим холодом. — Еще и противишься?! — взвизгнула она, задыхаясь от возмущения. — Как у тебя наглости хватает! Да ты… Да ты на коленях должна умолять о прощении! А то вышвырнут как собаку! Гневные слова напомнили Бернадетт, как дорого может обойтись ее вспыльчивость. Она прикусила язык и отвела взгляд. — Живо за мной! Лиззи снова вцепилась в рукав, и на этот раз Бернадетт не сопротивлялась. Ее тащили по коридору; она спотыкалась, едва перебирая ногами и гадая, чем заслужила такую кару. В ушах пульсировала кровь, заглушая все звуки, кроме собственного бешеного сердцебиения. Лиззи не сбавляла шага. Она подлетела к массивным дверям в конце коридора и, не подумав постучать, плечом толкнула створку. Швырнув Бернадетт внутрь кабинета, она с грохотом захлопнула за ними дверь. У величественного, но сильно потемневшего от времени письменного стола стоял граф Тей, заложив руки за спину. Эта поза должна была внушать трепет, но растерянное и виноватое выражение лица портило все впечатление: казалось, граф сам не знает, как себя вести. Но не он приковал взгляд Бернадетт. В центре комнаты, сжавшись от страха, стояли ее родители. Отец стоял чуть впереди, прикрывая жену собой. Бернадетт не видела его лица — только напряженную спину в простой рубахе, на которой между лопаток расплывалось темное пятно пота. — Я нашла ее! — звенящим от злости голосом объявила Лиззи. — И не где-нибудь, а у себя в комнате! — Я только чистила ваши украшения, миледи, — выпалила Бернадетт, чувствуя, как над ней нависает грозовая туча. Лиззи насупилась, ее губы дернулись, готовые выплюнуть очередную порцию яда, но вмешался хозяин дома. — Спасибо, Лиззи. Я понял, — граф слегка поднял руку, останавливая перепалку. — Давайте не будем шуметь. Слова давались ему с видимым трудом. Он поморщился и добавил тише: — Я не хочу, чтобы… дело получило огласку среди слуг. У стены стояло глубокое кресло, обтянутое штофом. Лиззи, шурша юбками, опустилась в него, превратившись в зрителя. Бернадетт отступила в сторону, поближе к родителям. — Тебе известно, в чем я тебя обвиняю, — на выдохе обратился граф Тей к отцу Бернадетт. Его голос звучал глухо. — Но признаешь ли ты вину? — Да, милорд. Ответ прозвучал быстро, твердо и пугающе просто. Граф вздохнул, и плечи его поникли — то ли от облегчения, то ли от горького разочарования. Несмотря на то, что Тей вырос в холодной строгости древнего рода, характер он имел мягкий, почти податливый. В компаниях он всегда избегал споров, часто меняя мнение в угоду большинству, лишь бы сохранить мир. В слугах он видел не безликую массу, а преданных помощников, которые вдыхали жизнь в старые камни усадьбы. Он был по-настоящему добр к людям, жившим с ним под одной крышей, и мысль о наказании претила ему. Однако вести, которые после обеда принесли дочери, заставили его усомниться в своем человеколюбии. — Тогда помоги мне понять одну вещь, — граф снова заговорил, и усилие, с которым он подбирал слова, пролегло глубокой складкой на его лбу. — Я давно заметил, что расходы на зерно, муку и прочие припасы — на все, что поручалось закупать тебе, — возросли за последний год. А товара до кладовых доходило меньше. Я убеждал себя — совпадение, не придавал значения… Граф говорил, глядя куда угодно, только не в глаза обвиняемому. Он то изучал узор ковра, то переводил взгляд на дочь или корешки книг — лишь бы не смотреть на человека, которого по доброте душевной приютил два года назад вместе с семьей. — Ты наживался на моей беспечности? На моем доверии? Бернадетт стояла, замерев от изумления. Она и не догадывалась, что творилось у нее под носом. Мир качнулся. Девушка взглянула на мать — та мертвой хваткой вцепилась в руку мужа и смотрела в пол, изучая трещины в паркете. Бернадетт захотелось броситься к ней, обнять за плечи и спросить: «Ты ведь не знала? Мама, ты тоже не знала?» Отец помолчал. Его горло окаменело, слова выходили со скрипом. — Да, милорд. — Человек всегда хочет больше, — граф печально покачал головой. — Я могу это понять. Ради блага семьи я и сам готов на многое. Он перевел взгляд на Бернадетт, задержался на ее испуганном лице, затем посмотрел на Лиззи. Та слушала внимательно, подавшись вперед; ее светлые кудряшки одобрительно подпрыгивали в такт мыслям. — Но ты обокрал не только меня — ты обокрал моих дочерей, каждого в этом доме! — Граф начал мерить кабинет шагами, не в силах сдержать горечь. — Поэтому судить я буду по всей строгости. Ты быстро сознался в краже старой броши Лиззи. Но — к моей ли удаче или к твоему горю — ты не учел одной детали. Брошь была именной. И сегодня, когда Лиззи и Вал прогуливались по рынку, они наткнулись на нее в лавке старьевщика. И, конечно, узнали. Бернадетт до последнего не могла поверить в происходящее, но, взглянув на стол графа, увидела неопровержимое доказательство. На полированной столешнице лежала брошь с мелким зеленым камнем, тускло поблескивающим на свету. Бернадетт никогда не видела ее на Лиззи — видимо, та действительно ее не носила. Теперь ярость Лиззи не казалась беспричинной истерикой. На душе стало склизко и гадко. В голосе графа, в торжествующем лице Лиззи и в сгорбленной, уничтоженной фигуре матери Бернадетт прочитала приговор. Сегодняшний день стал точкой невозврата. Что-то надломилось навсегда: ее семья ответила бесчестием на добро, и теперь им придется понести наказание. Ей вспомнился день, когда они впервые ступили на землю графа Тея. К тому времени семья Вогафре из поселения Вога, что затерялось между двух высоких гор на востоке королевства Валсор, была в пути уже месяц. Они, как и многие другие, бежали от нищеты. Их предки, жившие в Воге лет четыреста назад, не знали, что такое голод и оторванность от мира. Тогда людей кормили и обогащали шахты, уходящие вглубь гор на километры. Мрамор, гранит, алмазы и сапфиры лились рекой по всему королевству, и исток этой реки был на востоке. Тысячи людей жаждали обладать этой землей, и сотни лет горы безвозмездно дарили им свои богатства. Ныне шахты исчерпали ценные запасы. С каждым годом добывать ресурсы становилось все сложнее и опаснее, и даже самые отчаянные шахтеры возвращались со скудной добычей. Вести сельское хозяйство на каменистой земле было почти невозможно, поэтому продукты приходилось покупать или выменивать в соседнем герцогстве. А в периоды снежных обвалов восток и вовсе оказывался изолирован от мира на долгие недели. Из тех дней в памяти Бернадетт запечатлелись лишь бесконечные серые скалы, на которые она натыкалась, куда бы ни пошла, и пустые, бесцветные дни, когда только сон спасал от рези в животе и слабости после смены в шахте. Граф Тей сам нашел их. До него дошли вести, что беженцы с востока бродят по его деревням, прося приюта на ночь. Ему как раз нужна была горничная для подрастающих дочерей, да и мужские руки в хозяйстве всегда пригодятся — к тому же беженцы не просили денег, только кров и еду. Семья Вогафре трудилась у графа несколько месяцев, и вскоре тот так к ним привык, что назначил отцу небольшое жалованье, которое тот делил на всех. Бернадетт ценила эту спокойную жизнь, поэтому мысль о том, что их снова вышвырнут в серую безнадежность, где единственным спутником было равнодушие гор, вызвала у нее приступ тошноты. Она впилась ногтями в ладони, слушая, как в кабинете повисла осязаемая пауза. — Почему ты так быстро признал вину? — допытывался граф, возвращая Бернадетт в реальность. — Мне хочется верить, что это голос совести, но… Думаю, дело в другом. Граф ждал, надеясь, что виновный скажет хоть слово в свою защиту, но слуга молчал. — Хорошо, скажу сам, — тяжело вздохнул граф. — Кто-то тебе помогал. Сам ты не мог попасть в комнату Лиззи — это вызвало бы подозрения. Но даже если бы мог, я надеюсь, ты не стал бы опускаться до такого. Думаю, кто-то украл брошь и передал ее тебе. «Украсть… передать…» — слова графа пульсировали в голове Бернадетт, и вдруг осколки картины сложились воедино. Перед глазами всплыла сцена в коридоре: бледная, взволнованная мать, преградившая ей путь, и ее рука, судорожно сжатая в кармане передника. Бернадетт мысленно закричала от ужаса: «Она знала! Она знала и помогала ему! В кармане была брошь!» — Ты слишком быстро во всем признался, чтобы взять вину на себя и закрыть дело, — тихо продолжал граф. — Только ради дорогого человека ты бы так поступил. Тяжелый, разочарованный взгляд графа скользнул по съежившейся женщине и остановился на Бернадетт. Девушка сжалась и посмотрела на отца. — Кто из них? Повисла секундная пауза. Казалось, остановилось само время. А затем отец произнес: — Бернадетт. Она не сразу поняла. Звук собственного имени, произнесенный без капли сомнения, повис в воздухе. А когда смысл дошел до сознания, она не поверила своим ушам. Бернадетт резко развернулась к отцу, но тот по-прежнему стоял к ней широкой, взмокшей от пота спиной. — Что? — дыхание Бернадетт перехватило. — Нет! Я здесь ни при чем! Отец обернулся, и девушка невольно отшатнулась. Он обжег ее чужим, страшным взглядом. В нем смешались отчаяние, боль, страх и непреклонная решимость. Он прошипел: — Хватит, Бернадетт. — Я не виновата! — закричала она, чувствуя, как к горлу подступает истерика. — Не отнекивайся! — перебил он. — Ты мне помогала. Ты воровала и украшения, и ленты, и шпильки, а я продавал! Все, конец, Бернадетт. Я уже во всем сознался. Она опешила. Грудь сдавило так, что стало больно дышать. Происходящее казалось ненастоящим, миражом. Ища спасения, она по привычке метнула взгляд на мать. Надеялась увидеть там защиту, но нашла лишь посиневшее лицо, безвольно опущенную голову и пальцы, побелевшие от того, как сильно они вцепились в руку мужа. И глаза… Теплые мамины глаза теперь лихорадочно изучали пол, не смея взглянуть на дочь. И тогда Бернадетт поняла. В памяти всплыли лица младшего брата и новорожденной сестры. Детям не выжить без матери, но без сестры — можно. Таков был жестокий закон природы, принесший Бернадетт в жертву. Но от осознания чужих мотивов боль несправедливости не утихала. — Мама… — голос Бернадетт надломился, превратившись в жалкий шепот. — Мама… Она звала ее, вкладывая в это слово всю свою мольбу. Молила снять непосильную ношу, очистить запятнанное имя. Но самый дорогой человек упорно хранил молчание. — Спасибо за признание, — глухо отозвался граф Тей. В его голосе была лишь усталость. Он медленно повернулся к дочери: — Лиззи, какие-нибудь еще пропажи замечала? Лиззи, до того притихшая от развернувшейся перед ней сценой, решительно покачала головой, но вдруг замерла. Какая-то мысль мелькнула в ее глазах, и она неуверенно произнесла: — Есть еще одна вещь… Кажется, у меня пропала почти вся бумага. Сказав это, Лиззи поспешно опустила глаза на подол платья. Ее щеки тронула легкая краска, но граф, будучи уверенным в честности дочери, принял этот румянец за девичье смущение. — Вот как, — граф шумно выдохнул. — Даже бумага… До таких мелочей добрались ваши жадные руки! Он тяжело опустился в кресло. Присущая ему мягкость исчезала, уступая место оскорбленному достоинству. Кожа на лице натянулась, скулы заострились, а шея начала наливаться багровым цветом закипающей ярости. Такого мелочного воровства его гордость потерпеть не могла. Бернадетт стояла неподвижно. Внутри нее зияла дыра, прожженная ложью и обидой. Что бы она ни сказала, слова утонут в пустоте. Она больше не имела значения. — Я намеревался лишь лишить вас годового жалованья, а тебя, Фрэнк, с позором выгнать, — голос графа завибрировал. — Но бумага! Тащить даже бумагу! Граф медленно поднял голову. Прежняя неловкость окончательно растворилась в карающей ярости аристократа. — Ты и твоя дочь заплатите мне. Я продам вас как добровольцев. А остальные, — он метнул презрительный взгляд на горничную, — пусть возвращаются на восток. Чтобы к завтрашнему вечеру вас в моем графстве не было! — Отец! — вдруг взмолилась Лиззи, вскакивая. — Зачем же так строго? Это всего лишь бумага! Не надо добровольцами! Она с испугом взглянула на Бернадетт, удивляясь, как мелкая ложь, которая, как ей казалось, не могла причинить большего вреда, окончательно поставила крест на жизни человека. — Нет, Лиззи, это не просто бумага! — рявкнул граф. — Это нахальство! Это черная неблагодарность и насмешка надо мной! Они вернут мне все до последнего гроша! Лиззи никогда прежде не видела отца в таком гневе. Она растерянно вжала голову в плечи. Непоколебимость решения читалась в жесткой линии его рта, и Лиззи, испуганная собственным творением, смогла лишь беззвучно прошептать, глядя на Бернадетт: «Прости». Как и было обещано, к вечеру следующего дня семья Вогафре навсегда покинула владения графа Тея. Это было молчаливое, страшное прощание. Одной части семьи — матери с младенцем и шестилетним мальчишкой — предстоял долгий, изнурительный путь обратно на восток, в холодные объятия гор. Другие же — Фрэнк и Бернадетт — в сопровождении двух широкоплечих мужчин и самого графа отправились в ближайший город, где вербовщики собирали «добровольцев». Не дрогнув, граф сдал их стражникам «Великого Расселения». Когда вербовщик, сплюнув табачную жвачку на сапог, вручил ему плату, граф торопливо засунул деньги вглубь кармана, пряча их с глаз долой. Он ушел к своей карете быстрым шагом, так ни разу и не обернувшись. Добровольцы, зазывалы и стража путешествовали в двух громоздких, крытых парусиной фургонах, которые давно знавали лучшие времена. Скрипучий обоз кочевал из города в город, останавливаясь лишь на пару дней, чтобы пополнить запасы провизии и собрать новую порцию душ. Когда Фрэнк и Бернадетт заглянули внутрь, там уже сидело около десяти человек. Бернадетт примостилась на жесткую, прогибающуюся доску у самого борта. В полумраке фургона она разглядела своих спутников: мужчины с потухшими взглядами, женщины, прижимающие к себе узелки с пожитками, молодые парни, девушки и пара подростков. Это значило одно — фургон полон, и следующим местом назначения станет лагерь «Рубеж». Весь путь Бернадетт вела себя тихо. Она не обменялась с отцом ни единым словом, старательно делая вид, что человека, дышащего с ней одним тяжелым воздухом, не существует. В тесной, душной утробе кибитки, где колени упирались в колени соседей, это требовало огромных усилий. Путь занял несколько дней. Обоз размеренно, со скрипом, от которого ныли зубы, катился по дороге, пока не достиг ее конца. Добровольцы высыпались из фургонов у подножия горы. Они замерли, завороженно и не без страха рассматривая аркообразный вход в огромную пещеру. Пройдя сквозь плотную тьму туннеля, они вышли на свет и ахнули. Перед ними возвышалась монументальная статуя, изображавшая рабочего и военного, а дальше на сотни метров простиралось желтое поле. Высокие цветы клонили головы под порывами ветра, храбро охраняя мощеную дорогу, ведущую к лагерю. Под зорким надзором стражи люди ступили в поле. В конце вереницы, следуя за дочерью, шел Фрэнк. Со щемящим сердцем он наблюдал, как боязно, едва заметно подрагивает ее черная коса в такт шагам. Чувство вины и тревога не давали ему покоя. Фрэнк ускорил шаг и поравнялся с Бернадетт, заслоняя ее собой от ветра. — Встану впереди тебя. Вдруг что, — прошептал он.             Бернадетт скривилась в горьком презрении. Как и тогда, в кабинете графа, она уставилась в широкую спину отца, но теперь она больше не искала в ней защиты.             — Поздно обо мне беспокоиться.             Фрэнк дернулся. Он хотел обернуться, но сдержался и покорно пошел вперед. Какое-то время они шагали молча, слышен был только шорох сапог по камням. Каждый думал о своем, но, в сущности, об одном и том же.             — Прости меня, Бернадетт, — наконец выдавил он. Голос его звучал глухо. — Я виноват, кругом виноват… но другого выбора не было. — Да, ты виноват. И мама виновата. Но я — невиновна, — прошептала она с нарастающей злость, пропитанной ядом невысказанной обиды. — Отправил меня насмерть, и просишь прощения? Я никогда не прощу.             — Я хотел для нас лучшей жизни. Хотел накопить на свой угол, на кусок земли. Чтобы вы, мои дети, не были вечной прислугой. Знаю, сейчас это звучит… издевательски.             — Это не оправдание, — отрезала Бернадетт яростным шепотом. — Да оно мне и не нужно. Я хочу обратно! И без твоего воровства у меня был шанс на нормальную, обычную жизнь. Большего я не просила! Слезы ярости, которые она сдерживала последние дни, обожгли глаза. — Я никогда ни о чем не просила! Никогда не жаловалась, не шла поперек. Я готова была тяжело работать, учиться… Все что угодно ради тепла и сытости. Но на обман я бы не пошла! А ты… ты выбрал легкий путь и убил меня! Фрэнк резко остановился и обернулся. Не помня себя от горя, он сгреб ее в охапку, обвил руками, пряча лицо дочери у себя на груди, закрывая ее от всего мира. — Дочка, родная, — шептал он в ее макушку, и его грудь сотрясалась. — Мне так жаль, мне нет прощения… Но теперь я буду всегда рядом. Клянусь, я никогда не предам тебя. Обещаю.             Сзади посыпались грубые окрики стражника, требующего продолжать движение, но Фрэнк даже не шелохнулся. Бернадетт замерла в его объятиях лишь на мгновение. А затем с силой уперлась ладонями в его грудь и оттолкнула. Она подняла лицо. Решительность палача зияла в ее глазах, когда она произнесла слова, отрезающие от прошлого:             — Держись от меня подальше. Не хочу опять пострадать из-за тебя. Теперь мы чужие люди, и я ничем с тобой не связана.             Она вырвалась из его ослабевших рук, обогнула застывшую фигуру отца и пошла вперед, глядя под ноги. В груди все выло от боли, но теперь она решила сама стать хозяйкой своей судьбы. Какой бы страшной та ни была. — Мне жаль, — вдруг прозвучал тихий девичье голос.             Бернадетт вздрогнула и посмотрела на идущую впереди девушку. Та обернулась через плечо, участливо разглядывая новую знакомую. На ее лице золотились веснушки.             — Все слышала? — раздраженно, с вызовом бросила Бернадетт.             — Да, — просто кивнула девушка и неожиданно легко улыбнулась. — Но я буду молчать, не беспокойся. Для этого ведь и нужны друзья. — Какие мы друзья? — огрызнулась Бернадетт. — Я тебя не знаю.             — Я Зарут. А ты Бернадетт. Теперь знакомы, — сказала Зарут, и ее улыбка стала еще шире. — Думаю, здесь в одиночку совсем тоскливо. А я быть одна не собираюсь.             Пока Бернадетт пристально изучала ее профиль, в голову пришла мысль, что не стоит отталкивать Зарут сразу. Пусть вертится рядом. Как поступить с этой девушкой, Бернадетт решит позже — ведь в руках Зарут теперь был ее маленький секрет.             Так они и шли, пока не достигли края желтого поля, где их встретил неестественно бодрый, звенящий голос:             — А вот и наши первые добровольцы «Великого Расселения»! Добро пожаловать в «Рубеж»!