Великое Расселение

С оглушенной Бернадетт на руках Фрэнк, не разбирая дороги, бежал сквозь чащу. Плетеная корзина, которую он в безумном порыве натянул на голову как шлем, вскоре слетела, но он даже не заметил потери. Красные деревья, обступившие их плотной стеной, казались живыми врагами. Их шершавая кора сдирала кожу на плечах, и Фрэнку чудилось, что он врезается в алые стволы на каждом шагу, теряя ориентацию в полумраке леса. Он менял направление рывками, шарахаясь от теней, движимый лишь одним инстинктом — бежать, пока есть силы. Вскоре тело окончательно исчерпало последние крохи сил. Легкие горели огнем, а руки, сведенные судорогой, сами собой разжимались. Из последних сил он осторожно опустил Бернадетт у корней исполинского дерева и рухнул рядом. Он лежал, распластавшись на земле, жадно глотая воздух и пытаясь прислушаться к лесу — нет ли погони? Однако сердце, нещадно колотившееся в груди, заглушало любые звуки. Каждая секунда ожидания казалась вечностью, а каждый хриплый, шумный вдох — трубным криком болотной выпи, разрывающим лесную тишину. Вокруг было тихо, но молчаливость леса только сильнее вселяла страх. Немного переведя дух, Фрэнк снова подхватил Бернадетт на руки, гоня от себя страшную мысль, что она может уже не очнуться. Он шел вперед, но на этот раз гораздо медленнее — и не только потому, что мышцы наливались свинцом от изнеможения, но и из осторожности. Ориентируясь по мху, Фрэнк выбрал, как ему казалось, правильное направление, но через час пути, когда лес окончательно утонул в чернильной темноте, он с ужасом понял, что заблудился. Вновь приютившись у одного из деревьев, Фрэнк осторожно устроил голову Бернадетт у себя на коленях. Он не собирался смыкать глаз в ту ночь, однако усталость взяла верх, и он сам не заметил, как уснул, сжимая в руке запястье дочери, через тонкую кожу которого пробивался слабый пульс. Под утро Бернадетт беспокойно заворочалась во сне. Когда она распахнула глаза, первым ощущением стала невыносимая, иссушающая жажда. Горло саднило, а стоило попытаться приподнять голову, как в затылок ударила резкая, пульсирующая боль. Память неохотно подбросила смазанные фрагменты: испуганные глаза Грега, свист в воздухе, удар по затылку и мгновенная темнота. Ее слабое движение разбудило Фрэнка. Вырванный из кошмара, он вздрогнул всем телом и вскочил, озираясь по сторонам. От этого резкого движения голова Бернадетт соскользнула с его колен и жестко ударилась о выпирающий корень. Девушка со стоном схватилась за виски. Убедившись, что вокруг нет ничего, кроме плотной, молочно-белой стены утреннего тумана и бесконечных красных стволов, уходящих в небо, Фрэнк снова склонился к дочери. — Прости, прости, — забормотал он, неуклюже помогая ей сесть. — Я задремал. Ты как? Бернадетт оттолкнула его руки и попыталась сфокусировать взгляд. — Пить хочу, — прохрипела она. — Воды, еды нет, — сказал он глухо, а затем добавил тише: — Все у Грега осталось. Бернадетт не нужно было оглядываться, чтобы понять — его с ними нет. Она устремила на Фрэнка наивный, испуганный взгляд, немо спрашивая: «Что случилось?». — Не надо на меня так смотреть, Бернадетт, — в его голосе была слышна твердость и уверенность в своей правоте. — Нести двоих я не мог. Оставить тебя — тоже. Бернадетт медленно кивнула. Теперь она могла в точности догадаться, что произошло в те секунды, когда в глазах потемнело: кто кого спас, а кто остался лежать на земле, ожидая своей участи. Опустошенность стремительно разрасталась в ее груди, пока в голове, перекрывая физическую боль, билась одна и та же мысль: «Так вот, что чувствовала мама…». — Где мы? — спросила она, облизнув пересохшие губы. — Как далеко до отряда? — Мы заблудились. — Плечи Фрэнка поникли, сделав его в этот миг похожим на дряхлого старика. — Я старался идти прямо, уходил от погони, но эти деревья… они вставали стеной, мне приходилось сворачивать. Я потерял направление. Он помолчал и добавил с надеждой: — Думаю, нужно повернуть назад. Попытаться идти по следам, по примятой мной траве. Бернадетт молчала, пережидая приступ головокружения. А затем хрипло, едва ворочая распухшим от жажды языком, произнесла: — И искать ленточки. Грег помечал ими обратный путь. Имя обожгло язык. Оно повисло в сыром лесном воздухе тяжелым упреком. Фрэнк вздрогнул. Хоть он и безоговорочно верил в свою жизненную установку — ставить семью превыше всего, — он не мог не оплакивать мальчишку. С первого взгляда на тихого, долговязого парня он увидел в нем шанс сблизиться с собственной дочерью. Заведя дружбу с Грегом, Фрэнк надеялся крутиться поблизости от Бернадетт, оберегать ее, быть частью ее круга. Но случай с Ирис и Тишем показал Грега с неожиданной, стойкой стороны, и Фрэнк, сам того не желая, проникся к нему уважением. Он быстро принял решение оставить лекаря на погибель, но горечь от его последнего, молящего взгляда преследовала Фрэнка всю ночь и, он знал, еще долго будет его неизменным спутником. Они дождались, пока солнце поднимется выше и рассеет густые тени, и только тогда двинулись обратно. Бернадетт молча шла за Фрэнком, опустив взгляд, пока внутри нее разверзалась бездна. Ее душа превратилась в поле битвы, где смешалось несовместимое. Жгучее, ядовитое сожаление о парне, которого они бросили на растерзание, разъедало сердце. Злость — холодная и яростная — на судьбу, на проклятый мир, который поставил их перед выбором: кто должен жить, а кто умереть. Но самым страшным было постыдное чувство радости и облегчения, которое со дна души рвалось показать себя миру: «Я жива. Я дышу». «Он умнее меня. Он лучше. Он бы мог спасти десятки жизней… А я? Я не могу. Разве стоило спасать меня?» — спрашивала себя Бернадетт, глядя на широкую спину Фрэнка, идущего впереди. — Не устала? — вдруг спросил он. Он не остановился, лишь чуть повернул голову через плечо. В его голосе звучали настороженность и мягкость. — Надо отдохнуть? — В порядке, — тихо отозвалась Бернадетт. — Хорошо. Но ты сразу говори, если что не так. «Заботится…» — пронеслось в ее голове, и в ту же секунду пришло трепетное осознание: «Для отца я дороже. Он рядом, как и обещал». За ночь красный лес стер почти все напоминания о незваных гостях. Высокая, жесткая трава, которую Фрэнк еще вчера примял сапогами, распрямилась, как пружина. Он пробирался сквозь заросли, тщательно высматривая скрытые под густым покровом сломанные ветки кустарников, которые теперь служили единственным ориентиром. Несколько раз они сбивались с пути. Тогда ничего другого не оставалось, кроме как поворачивать обратно, сглатывая вязкую слюну, что комом вставала в пересохшем горле, и выбирать другое направление. Только спустя часы изнурительного пути они наткнулись на знакомый предмет: в высокой траве, на боку, лежала плетеная корзина. Фрэнк замедлил шаг, а затем и вовсе замер. Он медленно повернулся к дочери и указал рукой вперед, в самую гущу деревьев — туда, где произошла трагедия. Вид у него был настороженный, растерянный. Он постоял немного, озираясь по сторонам и что-то лихорадочно прикидывая в уме, а затем решительно свернул вправо, начав прокладывать путь в обход опасного места. Бернадетт, измученная невыносимой жаждой и пульсирующей головной болью, с трудом улавливала замысел Фрэнка. Мысли в голове ворочались медленно, поэтому она, не задавая вопросов, просто побрела за ним следом. Через час пути Фрэнк опять сменил направление, в этот раз забирая круто влево. Бернадетт, едва переставляя ноги, не выдержала: — Мы опять свернули, — ее голос был похож на шелест сухой листвы. — Разве мы не собирались идти прямо? Туда, где… — она запнулась, не в силах произнести имя Грега вновь, — …где на нас напали? — Тише, — прошептал Фрэнк. — Они могут напасть во второй раз. Лучше сделать крюк, от беды подальше. Часы тянулись невыносимо долго. Бернадетт, окончательно выбившись из сил, спотыкалась о каждый выступающий корень. Фрэнк тоже был на грани: его дыхание вырывалось из груди с тяжелым присвистом. Они не ели и не пили почти сутки, и Фрэнк с ледяным ужасом понимал, что лишние часы блужданий могут стоить им жизней. Он уже начал корить себя за то, что свернул с намеченного пути, когда взгляд зацепился за что-то инородное среди листвы — впереди, на одной из ветвей, сиротливо висела ярко-синяя ленточка. Фрэнк выдохнул — шумно и протяжно. Ноги подогнулись, и он, не в силах больше стоять, осел на землю прямо под ближайшим деревом. Бернадетт опустилась рядом, привалившись плечом к шершавому стволу. На мгновение физическая боль, жажда и страх отступили. Осталось только блаженное, пьянящее облегчение, которое горячей волной разлилось в груди. Передохнув, они с новыми силами продолжили путь. Каждая найденная ленточка придавала уверенности, и по истечении нескольких часов, когда солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны, стал густым и багровым, предвещая скорый вечер, они вышли на широкую дорогу — ту самую, по которой всего сутки назад прошел обоз. Лес, не терпящий пустоты, уже начал свою жадную работу. Сквозь глубокие, засохшие отпечатки копыт и сапог пробивалась молодая, хищная поросль, достигавшая щиколотки. Острые стебли рвали землю, стремясь как можно скорее затянуть шрам на теле леса и стереть само воспоминание о людях, посмевших здесь пройти. Это зрелище пугало — казалось, стоит остановиться на час, и трава прорастет сквозь ступни. Отогнав от себя жуткие мысли, Фрэнк и Бернадетт решительно направились вперед, к отряду. Спустя часы пути ночь сгустилась, став чернильной и непроглядной, а вместе с тьмой пришел и холод, который впивался в кожу сквозь взмокшую одежду ледяными зубами. Во мраке с трудом различались даже силуэты друг друга, однако теплые, рыжие точки огней, что одиноко маячили где-то вдали, сразу приковали взгляд Фрэнка и Бернадетт. Они поневоле ускорили шаг. Ноги, стертые в кровь, сами несли их вперед, к знакомым лицам. Их встретило глухое мычание сонных коров и редкое, возмущенное хрюканье поросят, которое звучало музыкой для измученных Фрэнка и Бернадетт. А запах навоза, мокрой шерсти и дыма показался им слаще самой ароматной выпечки. Недалеко от вереницы скота в землю был воткнут фонарь с догоравшей свечой, а рядом, присев и прислонившись спиной к тележному колесу, спал караульный, опустив голову на грудь. Фрэнк проходил мимо клеток с курами, жадно втягивая ноздрями спертый воздух. — Как же я рад вам, пернатым да четвероногим… — прошептал он срывающимся, хриплым голосом. — Каждого бы сейчас расцеловал! Я уж думал — все, смерть нас там и застанет. Бернадетт молчала. Ее губы потрескались, а язык прилип к нёбу. Все ее мысли были лишь о глотке воды. Они медленно, стараясь не шуметь, передвигались в темноте между фургонами, пока не дошли до первого теплящегося кострища. Вокруг углей, завернувшись в плащи и одеяла, лежали поселенцы. Они сопели, ворочались, но спали мирно, не ведая, какой ужас таится в лесу. Однако Бернадетт не легла рядом. Шатаясь, она двинулась дальше, вглубь лагеря. Фрэнк перехватил ее за локоть, тревожно заглядывая в лицо: — Ты куда? — Проведаю Зарут, — просипела она, не глядя на него. — У нее должна быть вода. — Хорошо… — он нехотя разжал пальцы, отпуская ее. — Хорошо. Но потом сразу ложись, отдыхай. Он помялся, затем добавил, неестественно бодро кивнув головой в сторону караульных постов: — А я к своим тогда пойду. Моя очередь же сейчас нести дозор. Обыскались меня наверняка... Надеюсь, мне это простят. Бернадетт кивнула, и они разошлись.             Обычно Зарут предпочитала устраиваться на ночлег в середине обоза, считая это место наиболее безопасным. Бернадетт нашла ее именно там, спящую поодаль от общего кострища. Девушка жалась под тонким шерстяным одеялом, довольствуясь слабым, умирающим теплом углей. Бернадетт опустилась рядом на колени и легонько потрясла ее за плечо. Зарут резко, как от удара, распахнула глаза. Несколько секунд она невидящим, остекленевшим взглядом смотрела на нависшую над ней тень. Медленно в ее зрачках зарождалось осознание. А когда Зарут окончательно поняла, кто перед ней, она без слов откинула одеяло и, рванувшись вперед, крепко обняла подругу. — Я уже оплакала тебя, — прошептала она, уткнувшись Бернадетт в шею, и ее тон был непривычно серьезным. — Я так злилась на тебя. Зачем вы обманули меня? — У тебя есть вода? — прохрипела Бернадетт, слабо сжимая Зарут в ответ. — Да… да, во фляге. Зарут поспешно расцепила объятия и, пошарив под одеялом, извлекла небольшую медную флягу. Бернадетт выхватила ее дрожащими руками. Она пила жадно, захлебываясь, чувствуя металлический привкус меди и блаженную прохладу, пока Зарут засыпала ее тревожным шепотом: — Случилось что-то плохое, да? Вас не было больше суток, мне пришлось рассказать про вылазку Войлеку. И знаешь что? — глаза Зарут округлились от возмущения. — Он про нее не знал! Точнее, знал, но строго-настрого приказал этого не делать! Он был в ярости, я вся перепугалась. А потом… потом я испугалась еще больше, когда поняла, что искать вас никто не собирается. Бернадетт, зачем вы пошли, ну? Что там случилось? В ее голосе слышались подступающие слезы. Бернадетт оторвалась от фляги, вытирая мокрый подбородок рукавом. Ей хотелось поделиться пережитым, но сил не было даже на слова. — Послушай, Зарут, я очень устала и рассказать всего тебе пока не могу. Дай лягу рядом, — она полезла к подруге под одеяло, ища тепла. — Но знай: я была обманута, как и ты. Я не знала про запрет. Это все Грег... Он говорил… другое. Что... Что это? Ты слышишь?             Зарут, лежащая рядом, закивала. Бернадетт приподнялась на локте, нахмурившись и до боли вглядываясь в темноту. С головы обоза, там, где спали остальные поселенцы, доносились странные звуки. Они не походили на приглушенные разговоры во сне, а скорее напоминали глухие, влажные удары, тяжелое кряхтение и сдавленное мычание. Девушки инстинктивно вцепились друг другу в руки. Их пальцы были ледяными и липкими от пота. Они вслушивались, пытаясь сообразить, что происходит в этой вязкой тишине, как вдруг Зарут пробила крупная дрожь. Она медленно повернула голову к Бернадетт и одними губами, едва дыша, прошептала: — Тихо. Затем Зарут скосила глаза в сторону кострища. Бернадетт проследила за ее взглядом, и внутри у нее все похолодело. Со стороны, откуда доносились страшные звуки, бесшумно кралась мужская тень. Лицо человека было скрыто в темноте, но по знакомым очертаниям фигуры и отблескам догорающего костра на грубой одежде Бернадетт узнала одного из поселенцев — того самого, что несколько дней назад взбунтовался. Мужчина приблизился к крайнему спящему у костра. Его движения были пугающе четкими и искусными. Он склонился над спящим, замер на пару секунд — раздался влажный хруст и тихий, булькающий выдох, — после чего убийца тут же выпрямился, направляясь к следующему. В тусклом свете углей в его руке на мгновение хищно блеснул длинный, окровавленный по самую рукоять нож. Зарут не выдержала и пискнула. Она тут же зажала рот обеими ладонями, задрожав еще сильнее. Мужчина замер и медленно повернул голову в их сторону. Его лицо по-прежнему оставалось в тени, но Бернадетт кожей почувствовала его пристальный, предвкушающий взгляд, нашедший следующих жертв. В несколько широких, бесшумных шагов он достиг кострища. Ему оставалось сделать еще столько же, чтобы занести нож над их одеялом. «Нет! Бежать!» — кричало сознание, но Бернадетт сковало оцепенение. Тело, измотанное сутками выживания, отказалось повиноваться. Ноги налились свинцом, кожа покрылась ледяной коркой. Она смотрела на приближающуюся смерть и не могла пошевелить даже пальцем, парализованная ужасом. Но Зарут среагировала иначе. Девушка вскочила на ноги, рывком поднимая подругу за руку. Резкая боль в плече выдернула Бернадетт из ступора, и контроль над телом вернулся вместе с новой порцией сил. Они бросились прочь от кострища, однако стоило им покинуть круг слабого, умирающего света, как тьма мгновенно сомкнулась вокруг. Потеряв ориентацию в пространстве, Бернадетт до боли в суставах вцепилась в ладонь Зарут, которая тащила ее вперед наугад. Бернадетт хотела позвать на помощь, поднять шум, но из пересохшего горла рвался только беззвучный хрип под аккомпанемент тяжелых, ритмичных шагов за спиной, которые неумолимо нагоняли их. Девушки перебирали ногами так быстро, как только могли, несясь навстречу огню, пока с размаху не врезались во что-то твердое и деревянное. Удар вышиб из Бернадетт дух, и ладонь подруги выскользнула из ее вспотевшей руки. Затем раздался оглушительный, лязгающий грохот. Освещенная тусклыми бликами от ближайшего кострища, Зарут в исступлении сбрасывала на землю сложенную горами посуду. Звон падающих медных тазов, грохот тяжелых чугунных котлов и дребезжание жестяных кружек разорвали ночную тишину. К ногам Бернадетт подкатился закопченный котелок, следом со звоном посыпались вилки и тяжелый жестяной половник. Из темноты вынырнул преследователь и бросился на Бернадетт. Девушка метнулась к земле, хватая первое, что попалось под руку — тот самый половник с длинной ручкой. Вскочив, она пошатнулась от страха, выставляя нелепое «оружие» перед собой. Убийца сделал резкий выпад. Когда лезвие сверкнуло в воздухе, Бернадетт отшатнулась в сторону и, вложив в движение весь свой животный страх, со всей силы ударила половником по руке с ножом. Раздался глухой лязг металла о кость. Жестяная ручка согнулась, смявшись о предплечье нападавшего, но свою роль она сыграла: рука мужчины дрогнула, и смертоносный удар смазался, распоров лишь воздух. Этой короткой заминки хватило. Зарут мертвой хваткой вцепилась в локоть Бернадетт, дернула на себя, вырывая подругу из-под самого носа убийцы, и потащила прочь. Они бежали к свету прямо по раскиданной утвари, сопровождаемые оглушительным грохотом. Но когда задыхающиеся девушки влетели в круг спасительного света от костров, их глазам открылась воистину ужасающая картина. Грохот разбудил лагерь, но для многих пробуждение стало последним. Над еще сонными людьми нависали две темные, безмолвные фигуры. Они двигались быстро, уверенно, оставляя после себя влажную кровавую дорожку. Тени бросались на тех, кто только начал приподнимать головы, и наносили удар за ударом. Слышались лишь глухие, чавкающие звуки стали, входящей в плоть, и сдавленные хрипы. Поселенцы, запутавшиеся в одеялах, пытались отбиваться голыми руками, но падали обратно, захлебываясь кровью. Ночной кошмар прорезали пронзительные женские крики, полные дикой паники. Люди вскакивали, озираясь безумными глазами, не понимая, откуда пришла смерть и куда бежать. Мужчины, рыча от ярости, по привычке тянулись к изголовьям, где с вечера сложили оружие, но их пальцы хватали лишь пустоту. Ножи, топоры, даже тяжелые дубинки — все исчезло. — Бей их! — взревел кузнец, чья широкая грудь тяжело вздымалась от ярости. Он первым кинулся на ближайшего убийцу с голыми кулаками. Бунтовщик сделал быстрый выпад. Лезвие глубоко полоснуло кузнеца по предплечью; тот взвыл, брызгая во все стороны кровью, но не остановился, а с разбегу навалился на врага всей своей тушей. На подмогу ему, перепрыгивая через тела убитых, кинулся второй поселенец, затем третий. Разъяренная толпа сбила убийцу с ног, в буквальном смысле вгрызаясь в него и ломая ему кости. Такая же участь незамедлительно настигла и второго душегуба. В этот момент из темноты выскочил тот самый преследователь, что гнался за девушками. Ему потребовалась всего пара секунд, чтобы отыскать своих жертв налитыми кровью глазами и снова броситься к ним. Бернадетт заметила его первой. — Туда! — прохрипела она, толкая опешившую Зарут. Они спешно обогнули кострище и рванули к группе мужчин, которые в этот момент с исступлением забивали ногами поверженных врагов. — Помогите! Сзади! — истерично закричала Зарут, ныряя за широкие спины поселенцев. Толпа тяжело обернулась, впиваясь дикими взглядами в окровавленный нож в руке подбегающего бунтовщика. Яростный, единый рык вырвался из глоток, и люди ринулись на него, как стая голодных волков. Убийца даже не успел замахнуться — нож был мгновенно выбит из его рук, а сам он с глухим хрипом захлебнулся в море безжалостных кулаков и тяжелых сапог. Из темноты, со стороны других костров, доносились звуки битвы — лязг металла, крики боли и ярости, плач и стоны, топот ног. Весь лагерь превратился в бойню, где царила суматоха. Женщины — беззащитные и напуганные до смерти — жались друг к другу, ища спасения в единстве. Они сбились в кучу у ближайшей телеги, прикрывая спины деревянным бортом. Бернадетт и Зарут, трясясь от пережитого ужаса, примкнули к ним. Они втиснулись с краю, чувствуя, как дрожат чужие плечи. Бернадетт отчаянно сжимала руку Зарут, озираясь и ожидая удара с любой стороны. Но, несмотря на это, в толпе она чувствовала себя намного спокойнее. Однако краткое затишье оказалось лишь обманчивой передышкой: мысли Бернадетт вдруг обратились к двум ее робким и беззащитным подопечным. Все, что прежде раздражало — неуклюжесть, вечная забывчивость, растерянность и медлительность ума, — разом позабылось. Перед глазами стояли лишь их худые лица и добрые взгляды. Она порывисто дернула Зарут за руку, привлекая внимание подруги, и горячо зашептала прямо ей в ухо, перекрикивая колотящееся сердце: — Где Ирис, Тиш? Зарут испуганно распахнула глаза и вновь пискнула, зажимая рот ладонью. — Скорее! Где они? — допытывалась Бернадетт. — В хвосте. У последнего кострища. — Мы идем к ним. Бернадетт развернулась, готовая броситься обратно в темноту, но Зарут судорожно вцепилась в нее, удерживая на месте. — Бернадетт... — голос девушки звучал тихо и виновато. Она умоляюще заглянула подруге в лицо. — Мы сами чудом спаслись. Они могут... они могут быть уже мертвы. Ты только сама пойдешь под нож. А я... — она отчаянно стиснула ее пальцы, — я не хочу оставаться одна. Внутри Бернадетт боролись страх и вина. Образ Грега, брошенного в красном лесу, наложился на лица Ирис и Тиша. Искупить вину, спасти как можно больше людей — теперь это стало для нее единственной целью. — Они живы, — твердо произнесла она. Но затем смягчилась и, глядя на перепуганную Зарут, тихо, с мольбой спросила: — Ты со мной? — Но... Бернадетт, послушай! — Зарут затрясла головой. — У нас даже нет оружия! Как ты собираешься… — В ящиках с лекарствами есть нож. Они как раз в хвосте. Идешь? Пожалуйста, помоги мне. Зарут прикрыла глаза. Бернадетт показалось, что подруга вот-вот выпустит ее руку и отвернется, но та медленно закивала: — Хорошо. Девушки двинулись вперед, короткими перебежками бросаясь от спасительной тени одной телеги к другой. Им приходилось огибать кострища, каждое из которых теперь превратилось в арену кровавой бойни. В тусклом свете догорающих углей безоружные поселенцы с рычанием бросались на убийц. Они пытались задушить их голыми руками, вырвать скользкие от крови ножи, врезаясь пальцами в стальные клинки. Воздух гудел от предсмертных хрипов и яростных криков. Но не менее отчаянная борьба за жизнь шла и в густой тени за пределами освещенных кругов. Притаившись за очередным колесом, Бернадетт краем глаза видела, как женщины и девушки, которым повезло уцелеть в первые минуты резни, с плачем разбегались кто куда. Они ныряли во тьму, прятались за высокими стволами красных деревьев — того самого леса, на который еще совсем недавно страшились даже взглянуть. Страх перед неизвестностью померк перед ужасом неминуемой смерти. Неуверенно выглядывая из-за укрытия, Бернадетт и Зарут выжидали подходящего момента для очередной перебежки. Мышцы Бернадетт дрожали от напряжения, когда ей в спину с размаху врезалось чье-то тело — обезумевшая от паники женщина слепо мчалась в поисках укрытия. Потеряв равновесие, Бернадетт с глухим вскриком полетела вперед, толкнув Зарут. Та не удержалась на ногах и рухнула на землю, оказавшись прямо под сапогами сцепившихся насмерть мужчин. Один из поселенцев, мертвой хваткой державший убийцу, пока его товарищ избивал врага, споткнулся о распластанное тело Зарут. Его пальцы разжались, выпуская бунтовщика из захвата. Зарут пронзительно закричала от резкой боли в боку, когда поселенец тяжело настпупил на нее. Бернадетт, забыв об опасности, тут же кинулась на помощь. Она вцепилась подруге в плечи, рывком поднимая ее на ноги и пятясь подальше от стычки, принявшей новый оборот. Почувствовав свободу, убийца наотмашь ударил избивавшего его поселенца, отбросив того назад. Затем он шатнулся в сторону, коршуном бросился на землю и подхватил оброненный в пылу драки нож. Не раздумывая ни секунды, он снизу вверх вонзил лезвие под ребра безоружному мужчине. Тот страшно захрипел, схватился за живот и медленно осел на землю. В этот момент первый поселенец — тот самый, что споткнулся о Зарут, — уже вскочил на ноги и с ревом понесся на убийцу своего товарища. Тем временем Зарут, прижимая бок рукой, тяжело оперлась на плечо Бернадетт, и они, не оглядываясь, поспешили скрыться в темноте. Вес подруги казался Бернадетт титаническим. Уставшая, истощенная, она тащила Зарут из последних сил, уже сама плохо понимая, куда идет и зачем. Как она, обессиленная, сможет хоть кого-то спасти, если сама еле держится на ногах? Чем ближе они продвигались к концу обоза, тем тише становилось. Звуки схваток остались позади, сменившись стонами боли, раздававшимися возле колес телег, на пропитанных кровью одеялах или прямо на голой земле, которая стала скользкой от пролитой крови. Кто-то хрипел, кто-то захлебывался, кто-то тонко, по-детски просил: «Помогите… умоляю, помогите…». Несколько раз Бернадетт спотыкалась о что-то мягкое и тяжелое — остывающие, истерзанные тела. В эти моменты ее сердце болезненно сжималось от бессилия и острого желания броситься к каждому, зажать раны, спасти. Но она лишь шла вперед, заставляя себя отворачиваться от этих жутких картин, пока ее собственное тело умирало от усталости. — На месте, — хрипло выдохнула Бернадетт. Они примкнули к телеге с лекарствами, стоявшей поодаль от огня, скрытой от лишних глаз. Бернадетт откинула грубый брезент и на ощупь стала копаться между деревянными ящиками. Пальцы скользили по склянкам, ища заветный старый нож, использовавшийся для нарезки твердых ингредиентов. При этом она безостановочно, настороженно бросала взгляды по сторонам. — Нашла, — наконец с облегчением прошептала она, когда пальцы нащупали холодный металл. Затем повернулась к подруге, и в ее голосе зазвучала тревога: — Но я не могу разглядеть даже очертаний Ирис и Тиша. Разве они не должны быть рядом с лекарствами? — Они на противоположной стороне, — глубоко дыша, ответила Зарут. — Что? Почему? — Ну... получилось так. — Я же говорила перед уходом, чтобы они всегда были рядом с лекарствами! — прошипела Бернадетт. Зарут вскинула голову. В ее дрожащем голосе прорезалась обида пополам с отчаянием: — А что я могу сейчас сделать, а?! Я и так пошла за тобой... Повисла тяжелая пауза. Бернадетт закрыла глаза и шумно выдохнула через нос, чувствуя, как гнев стремительно уступает место стыду. — Да, ты права, — тихо и с раскаянием произнесла Бернадетт, снова подставляя подруге плечо. Они вышли к хвосту обоза, где царила абсолютная тишина. Ни одного стона, ни одного шороха, ни звона стали. Бернадетт замедлила шаг, ловя себя на мысли, что эта мертвая тишина пугает ее куда больше, чем яростные предсмертные хрипы в центре лагеря. Когда они подошли ближе, вглядываясь в тускло освещенное пространство у последнего кострища, страшная правда ударила наотмашь. Все поселенцы здесь были мертвы. Вокруг не было никаких следов борьбы — волна тревоги, охватившая одно кострище за другим, докатилась сюда слишком поздно. Те, кто мог бы дать отпор, были вырезаны прямо во сне, в самую первую очередь, так и не получив ни единого шанса на спасение. Ноги Бернадетт, и без того державшие ее лишь на голом упрямстве, подкосились. «Они мертвы… Все мертвы. Они точно не выжили», — пронеслось в ее голове тяжелым набатом. — Бернадетт, давай спрячемся, прошу. Нас же так убьют... — взмолилась Зарут. Но в следующую секунду звенящую тишину разорвало тихое, сдавленное мычание, которое тут же переросло в пронзительный, тонкий крик. Бернадетт вздрогнула. В этом срывающемся звуке она мгновенно узнала голос Ирис. Выпустив Зарут, Бернадетт без раздумий бросилась на звук, до побеления костяшек сжимая в руке нож. Она миновала остатки тлеющего костра, нырнула в плотную темноту, шаря глазами по бледным очертаниям телег, но все оставалось неподвижным. Панический крик раздался вновь, и к нему тут же присоединился другой — болезненный и хриплый вопль. Бернадетт резко развернулась на звук. Зрение наконец выхватило тусклые очертания происходящего. Над Ирис и Тишем навис высокий мужчина, который возился у их ног, орудуя ножом. Тиш брыкался, пытаясь отбиться, однако когда безжалостное лезвие легко разрезало его недавно зажившую кожу, словно масло, боль застилала ему глаза. Он хаотично извивался, дергался под низкий довольный хохот. — Больно? Мне тоже было больно смотреть, как вы, уроды, жуете, когда нормальные люди голодают,— процедил нападавший и с силой резанул вновь. — Кричи-кричи, больная. Тобой я позже займусь, сразу после того, как братца тебе же и скормлю. Ярость раскаленной лавой плескалась в груди Бернадетт. Она позабыла весь страх, единственное, оставшееся чувство — ненависть. Она намеревалась броситься вперед, всадить лезвие в спину убийцы, сбить его с ног… однако собственные ноги перестали ее держать. «Я… падаю?» — с отстраненным удивлением подумала она, хватаясь за сердце, биение которого ускорялось с каждой секундой. Истощенный сутками голода, жажды и безумного бега организм ослабел настолько, что не выдержал нового скачка адреналина. Сердце забилось о ребра с бешеной скоростью, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Кровь гулкими ударами стучала в ушах, давя на перепонки, принося острую физическую боль. Бернадетт судорожно хватала воздух пересохшим ртом, но не могла надышаться. Под непрекращающийся крик Ирис ее колени подогнулись. Бернадетт грузно осела на сырую землю, а затем и вовсе завалилась на бок. Онемевшие пальцы разжались, и тяжелый нож с глухим стуком выпал. Веки отяжелели. Зрение стремительно сужалось, покрываясь пляшущими слепыми пятнами, но Бернадетт из последних сил не отрывала взгляда от мутного силуэта убийцы. В эту роковую минуту ночной холод, словно почувствовав ее слабость, накинулся на нее, пронзая каждую клеточку тысячами ледяных игл. В голове помутилось. Разум, лишенный защитных барьеров, отбросил всю гордость, всю ненависть и обиду, вернувшись к детскому инстинкту. «Отец… — мысленно взмолилась она, глядя во тьму затухающим взором. — Где ты? Помоги! Отец...» Она звала Фрэнка — единственного, кто пришел ей на ум в ту минуту, сама не веря, что он появится. Однако рядом раздался тихий шорох шагов. Кто-то присел возле нее, и Бернадетт краем глаза увидела, как чужая рука подняла с земли оброненный нож. Сердце дрогнуло в слабой надежде. Человек поднялся и шагнул вперед. Слипающимися глазами, сквозь пелену слез и под хрип собственных разрывающихся легких, Бернадетт увидела не широкую отцовскую спину, а разметавшиеся по плечам длинные волосы. Трусливая, раненая, трясущаяся от страха Зарут медленно, на цыпочках, как кошка, подобралась к нападавшему со спины. Мужчина был так увлечен своей жестокой игрой, что не услышал ее шагов. Девушка занесла руку и с неожиданной уверенностью вонзила лезвие прямо между его лопаток. Мужчина страшно захрипел, выгнулся дугой и начал дергаться. — Где ты, гад?! — взревел убийца, слепо крутясь по сторонам и бешено размахивая ножом. — Трусливый выродок! Зарут, испуганно пискнув, отскочила в сторону. Убийца уловил этот звук и резко повернулся к ней. Он яростно зарычал, затем сделал шаг, другой в ее сторону, но так и не достиг цели. Ноги его подкосились, и он с глухим стуком рухнул на колени, болезненно мыча и кривясь. Нож со звоном выпал из его ослабевших пальцев к самым ногам Зарут, а следом и сам убийца с грохотом завалился на живот. Ирис, Тиш и Зарут замерли. Они не смели даже вдохнуть, пока стоны поверженного мужчины разрывали тишину. Сперва он извивался на сырой земле, грязно ругаясь сквозь зубы, потом движения стали вялыми, и до их ушей доносилось только его громкое, булькающее дыхание. — Добей... меня, — прозвучало отрывисто и глухо. — Трусливая дрянь... Но Зарут не сдвинулась с места. Она оцепенела, не моргая наблюдая за убийцей и в ужасе ожидая, что он сейчас вскочит и накинется на нее в любую минуту. — Добей меня! — прорычал он вновь, из последних сил стукнув кулаком о землю. — Ты пожалеешь, если я встану... прирежу тебя, как свинью. Я помню... твою веснушчатую рожу... вырежу каждую... добей, дрянь... Через несколько минут хриплой брани и мучительных предсмертных стонов он окончательно затих. Но Зарут все еще боялась шелохнуться — ее парализовала мысль, что все это лишь уловка. — За… Зарут… — неверяще, с истерическим всхлипом забормотала Ирис, глядя на свою спасительницу расширенными от ужаса глазами. — Зарут… И только тогда Зарут отмерла. Она судорожно выдохнула и на ватных ногах двинулась к Ирис и Тишу. А Бернадетт, услышав тонкий голос и поняв, что все кончено, прикрыла глаза. Под утро масштабное побоище, взявшее начало у костра, где отдыхал Войлек с верными ему людьми, стихло, оставив после себя след из тридцати одного невинно убитого поселенца. Несмотря на накопившуюся усталость, Бернадетт не спала. Вдоволь напившись воды и торопливо прожевав пару ломтиков черствого хлеба с пересоленной ветчиной, она вместе с Зарут и другими уцелевшими приступила к лечению раненых. Однако полноценным лечением это назвать было сложно — им катастрофически не хватало ни времени, ни чистых тряпок, ни лекарств. Со всех сторон на Бернадетт сыпались мольбы и вопросы. Люди тянули к ней руки, умоляя сказать, как правильно обрабатывать глубокие рваные раны, как наложить жгут на истекающую кровью ногу, как вправить выбитые суставы или зафиксировать раздробленные кости. Спрашивали, как снять пожирающий людей жар лихорадки, как спасти вытекший глаз или как привести в сознание того, кто давно перестал дышать. Скудные знания Бернадетт ограничивались обрывками мудрости старой няньки и тем, что она с трудом вычитала из книги, торжественно врученной ей Распорядителем Работ в «Рубеже». Внутри она сгорала от паники, ей самой хотелось закричать и самой осыпать кого-нибудь вопросами. Однако глаза, полные слепого доверия, грязные, окровавленные руки, цеплявшиеся за подол ее короткого платья и оставлявшие бурые отпечатки, встречали ее везде, куда бы она ни взглянула. Люди, из последних сил одаривающие ее бледными улыбками, видели в ней спасительницу, и Бернадетт не могла их разочаровать. Ей не оставалось ничего другого, как прятать свою неуверенность и рвущуюся наружу растерянность за сурово сдвинутыми бровями и непривычной для нее сосредоточенной молчаливостью. Она опустилась на колени перед тяжело дышащим парнем. Бледный он лежал на голой, вытоптанной земле, скрутившись на боку. Он провел так уже несколько часов, терпеливо ожидая, когда ему смогут уделить внимание. — Спасительница... сестра... воды, — бессвязно бормотал он пересохшими губами. — Убери руки, — строго, пряча дрожь в голосе, велела Бернадетт. Парень застонал. Она помогла ему отвести одеревеневшие пальцы, которые он судорожно прижимал к раненому боку. Под окровавленными ладонями скрывалась широкая, уходящая глубоко в брюшную полость рана. Бернадетт не сразу поняла, как много крови он потерял — впиталось в землю под ним, оставив лишь подсказку в виде темного пятна. Девушка лихорадочно прикидывала в уме: сколько чистой ткани уйдет на перевязку, сколько осталось обеззараживающего отвара, как остановить кровотечение... Но как только ее пальцы коснулись его живота, все эти расчеты вмиг потеряли значение. Живот был твердым, как доска. Бернадетт лишь слегка надавила на него, но парень страшно скривился, выгнулся и залепетал в бреду: — Родная моя... Инга... что же ты брата старшего мучаешь... больно, как же больно... «Бредит», — обреченно подумала Бернадетт. Она подняла глаза и бросила короткий, выразительный взгляд в сторону помощника — хмурого, крепкого мужчины, который помогал переносить больных. Поймав его взгляд, Бернадетт медленно, едва заметно покачала головой, а затем кивнула на парня у своих ног. Бернадетт молча поднялась, вытерла окровавленные руки о подол и направилась к следующей раненой — кухарке с ушибом головы. Прислушиваясь, она осматривала ссадины на лице женщины, когда за ее спиной раздался короткий, жалобный, почти детский вздох — тонкое лезвие одним точным, милосердным ударом пробило сердце парня. Бернадетт лишь тяжело выдохнула. Подходя к очередному раненому поселенцу, прислонившемуся к дереву или телеге, Бернадетт сама не замечала, как сердце замирало в поисках Фрэнка — лишь бы не увидеть его среди мертвых. Однако ни живой Фрэнк, ни его остывающее тело не попадались ей на глаза до самого вечера. Лишь когда последний из безнадежных раненых испустил дух, избавив лагерь от своих мучений, Войлек созвал всех выживших к своему очагу. Именно там, среди рослых, угрюмых мужчин, присягнувших на верность вождю и окруживших его плотной живой стеной, затесался Фрэнк. Под его глазами залегли черные, впалые тени, одежда превратилась в рванье, а крупные, грязные руки были сплошь покрыты ссадинами и наливающимися чернотой синяками. Среди столпившихся — напуганных, измотанных страшной ночью людей — Бернадетт вытягивала шею, пытаясь разглядеть, что творится в центре круга. Вскоре над толпой громом разнесся волевой, жесткий голос Войлека. Люди мгновенно замерли, прекратив толкаться, и Бернадетт смогла протиснуться в первые ряды. На коленях в грязи перед Войлеком стояли пятеро связанных по рукам и ногам людей. В одном из пленников Бернадетт с огромным трудом узнала «Кость». Его голова безвольно болталась на груди, пока Войлек не схватил его за подбородок и не вздернул лицо вверх, демонстрируя выжившим. Глаза «Кости» заплыли настолько, что превратились в две багровые щелки, а из разорванных губ и бровей безостановочно сочилась кровь, капая на изодранную рубаху. — Из мелкого вора — в мясника за одну ночь! — выплюнул Войлек, точно яд, ему в лицо. Вождь обвел толпу тяжелым взглядом, кивая на «Кость». — Главный зачинщик. Во всех смертях вините его и его шайку! Бернадетт почувствовала угрожающее, глухое шевеление за своей спиной. Толпа жаждала крови. Девушка не обернулась; ее взгляд метался между Войлеком, избитым Костью и Фрэнком. Фрэнк, стоя в оцеплении, мрачно и одобрительно кивал каждому слову вождя, слившись с остальными верными псами. — Ты сгниешь здесь, — процедил Войлек, склонившись к самому лицу пленника. — Рядом с теми, кого ты обрек на смерть ради лишнего куска мяса. — Лицемер… — с булькающим смешком прошептал Кость сквозь выбитые зубы. Его голос был слаб, но стоящие впереди тут же жадным шепотом разнесли его слова по задним рядам. — Ты только и рад этой резне… Скажешь, нет? Войлек не отвечал. Он стоял так, что пламя костра освещало лишь его спину, скрывая лицо от толпы. Вся его холодная, расчетливая ненависть была направлена только на «Кость». — Вопрос с лишними ртами решен, — прохрипел связанный, выплевывая сгусток крови. — Больше половины лагеря мертво. Припасов теперь хватит на всех. Ты должен… поблагодарить меня, Войлек. — Я поблагодарю, — невозмутимо, ледяным тоном ответил вождь. — За то, что дал мне повод разом избавиться от всех паразитов. С этими словами Войлек с разворота нанес сокрушительный удар тяжелым сапогом прямо в изувеченное лицо. Кость опрокинулся навзничь и замертвo рухнул на землю под одобрительный, озлобленный рев толпы. Войлек даже не посмотрел на труп. Он молча выпрямился и коротко кивнул своим людям. Фрэнк, не задавая вопросов, шагнул к оставшимся пленникам. Послышалась короткая возня, сдавленные хрипы и сухой, тошнотворный хруст ломающихся шейных позвонков. Бернадетт резко отвернулась. Горло свело спазмом тошноты. Она попятилась, врезаясь плечами в чужие спины, и поспешила скрыться в гуще толпы — свидетелем слишком многих смертей она стала за эти бесконечные двое суток. В ту ночь выжившие спали урывками. Поселенцы вздрагивали посреди чуткого, больного сна, просыпались в холодном поту и сдавленно вскрикивали, страшась вновь оказаться в эпицентре кровавой резни. Но Бернадетт пугали не люди. Она боялась куда более изощренного, невидимого врага. Лежа на жесткой земле под одним тонким одеялом с Зарут, она не смыкала глаз, до рези всматриваясь в непроглядную черноту красного леса. — Ты слышала что-нибудь из леса? — шепотом спросила она, зная, что подруге тоже не спится. Зарут вздрогнула. — Сейчас? — еле слышно, с заминкой отозвалась та. — Нет. Вообще. С момента, как мы ступили под эти деревья. — Не слышала, — быстро ответила Зарут, поворачиваясь к Бернадетт. — Ты тоже это заметила, да? Ни птица не поет, ни зверь в кустах не шуршит. Такая мертвая тишина, что страшно. — Представь, какой шум мы поднимаем, просто проходя здесь, — с нарастающей паникой прошептала Бернадетт. — Не говоря уже про то, что творилось прошлой ночью. Они помолчали. Тишина леса давила на уши тяжелым, ватным прессом. Вскоре Зарут нарушила ее, и голос девушки дрогнул: — Бернадетт, что там случилось? — она на секунду запнулась, а затем добавила так тихо, что Бернадетт могла поклясться, будто ей показалось: — Грег мертв? При звуке этого имени к горлу Бернадетт подкатил жесткий, удушливый ком, царапающий гортань изнутри. Она повернулась к подруге, и слезы — горячие, злые, пропитанные едкой виной и ужасом — хлынули из глаз, обжигая грязные щеки. Тело Бернадетт затряслось в беззвучных рыданиях. Она вцепилась скрюченными пальцами в одеяло, оплакивая не только Грега, но и саму себя. Зарут быстро притянула ее к себе, пряча лицо подруги у себя на груди, и принялась гладить по спутанным волосам. — Все хорошо, — шептала она, укачивая ее. — Ты можешь плакать. — Мы не одни... — захлебываясь соленой влагой и вжимаясь в Зарут, пробормотала Бернадетт. — Не одни... И мы так шумим. Я кожей чувствую, как они наблюдают... — Мы не одни... — отстраненно, словно эхо, повторила Зарут. Она вдруг перестала гладить подругу по волосам. Вся былая ласка испарилась из ее голоса, сменившись задумчивостью. Зарут больше не задала ни единого вопроса; она замерла, ее взгляд теперь был намертво прикован к непроглядной стене деревьев. Бернадетт с трудом перевела дух, размазывая слезы и грязь по лицу тыльной стороной ладони. — Я должна рассказать вождю как можно скорее. А я все тяну, никак не могу собраться с духом. — Да-да, расскажи, — задумчиво пробормотала Зарут, все так же неотрывно, с пугающей завороженностью вглядываясь во тьму леса. — Но знаешь, думаю, Фрэнк уже все рассказал. Ты же видела, как он крутится вокруг Войлека. Вряд ли он упустил бы шанс выслужиться. Бернадетт обессиленно кивнула. Физическое истощение наконец взяло над ней верх, и она провалилась в тяжелый сон без сновидений. На следующее утро Бернадетт нашла подтверждение догадкам Зарут. Несмотря на то, что многие раненые находились на грани между жизнью и смертью, и тряска в телегах могла их добить, Войлек не принял никаких возражений. Он отдал приказ немедленно выдвигаться в путь. И приказ этот был отдан тихо, без привычного раскатистого, грудного рыка. Выжившие дворосеки принялись за прокладывание дороги, а через несколько часов, несмотря на царствующий полумрак, обоз со скрипом поплелся сквозь заросли, оставляя десятки окоченевших, изувеченных тел валяться в грязи там, где те испустили дух. Три дня пути прошли в напряжении, мучительных стонах и забрали еще несколько жизней — тех, кто не пережил тяжелой дороги. Однако на четвертый день поселенцы наткнулись на свет. Он прорезал багровый полумрак, протянув к ним лучезарные, теплые руки, приглашая в мир, что скрывался за границей пограничного леса. Воодушевленные, изможденные люди разразились хриплыми, радостными возгласами. Поселенцы улыбались друг другу, смеялись и с замиранием сердец неслись навстречу свету. Постепенно тьма, холод, скользящий по ногам, и давящие красные исполины отступили, и поселенцы вышли на открытую местность, где среди редких раскидистых кленов и лип, колыхалась молодая, сочно-зеленая трава. Взгляды людей метнулись вдаль и упали на огромный диск озера, который ослепительно блистал под теплым весенним солнцем. Вода манила к себе, обещая смыть с кожи въевшийся запах пота, страха и запекшейся крови. Дровосеки с облегченными вздохами и первыми за долгие дни робкими шутками сменили тяжелые топоры на косы. Они принялись расчищать путь для телег, срезая высокую траву, чтобы поскорее добраться до заветного берега. Бернадетт вышла из-под сени леса одной из последних. Она остановилась, зажмурилась и невольно, искренне улыбнулась, когда до ее ушей донеслась звонкая весенняя перекличка птиц. Они с Зарут переглянулись, глупо хихикнув. Сердце в груди забилось в приятном, забытом трепете. Она жадно вдыхала ароматный, чистый воздух полной грудью, подставляя грязное, бледное лицо ласковым лучам солнца. Она наслаждалась каждой секундой свободы, пока мысли ее не вернулись к тому, чьей жизнью она была оплачена. «Я правда хотела тебе помочь, — мысленно прощалась с ним Бернадетт, замедляя шаг. — Спасибо тебе, что заботился об Ирис, о Тише. Спасибо, что учил меня». «Прости, что злилась на тебя, — Бернадетт медленно обернулась, решая в последний раз взглянуть на плотную, кроваво-красную стену леса, навсегда приютившую в своей ненасытной тени десятки мертвых. — Покойся с миром, Грег». Но стоило ей бросить прощальный взгляд на опушку, как из её горла вырвался сдавленный, неверящий вскрик. Обоз с протяжным скрипом тормозов остановился. Зарут, шедшая впереди, и остальные поселенцы испуганно обернулись. А затем над толпой раздался один изумленный возглас. К нему тут же присоединился второй, третий... В считанные секунды выживших охватила волна безумия. Люди вскидывали руки, тыкали пальцами в сторону деревьев, вскрикивали, отказываясь верить собственным глазам. Из густой, багровой тени красного леса к ним вышел Грег.