In a tale as old as time

Альберт сам не заметил, как письма Майкрофта стали неотъемлемой частью его жизни. Чарли прилетает каждое утро, по нему можно было бы сверять часы, но с некоторых пор Альберта нисколько не волнует время — вещь бесполезная и ненадежная. Только почтовый голубь исправно делит бесконечность, свернутую в ленту, на отрезки, приносит весточку из мира, который с рассветом начинал не существовать, а жить. Мира, в котором еще остаются Льюис и Майкрофт — и только поэтому о нем стоит помнить. Сегодня подоконник непривычно пуст. Альберт почти с недоумением смотрит на изъеденные временем камни, и чувствует, как внутри сворачивается и ослабевает, пульсирует и тянет нервы клубок из тревоги и ощущения неправильности происходящего. С неправильностью он сжился — но это какая-то новая. Рациональное объяснение находится легко: сегодня у Майкрофта не нашлось времени, он занят более важными делами. Он все-таки состоит на службе Ее Величества, и строчить письма государственному преступнику не входит в перечень его обязанностей. К хорошему — ровным строкам и разборчивому, без излишеств почерку — быстро привыкаешь. Почерк Майкрофта так же безупречен, как его речь, а стабильность, с которой приходят письма, красноречиво говорит о постоянстве в привязанностях. Не хочется думать, что этим утром Майкрофт решил, что напросто тратит время и гоняет Чарли. Хотя так было бы лучше для них обоих. Альберт заслужил забвение. Не хочется думать и о том, что с Чарли что-то случилось. Ни ту, ни другую мысль выбросить из головы так и не удается. Глаза слипаются, но Альберт твердо решает не спать, пока не дождется визита мистера Чарльза Диккенса. Или убедится, что ожидание напрасно. Отсутствие сна — наименьшая из проблем. Он привык ложиться поздно, просыпаться рано, не спать вовсе, если того требовали обстоятельства. Последнее получалось не так легко и ловко, как у... Нет, сейчас не время. Когда приблизится полночь, тогда и он вернется к своим еженощным бдениям, а пока немного побудет живым, насколько сумеет. Живым и обеспокоенным. Альберт приоткрывает оконную раму, но прилетает только ветер. Когда Чарли неловко опускается на подоконник, беспокойство, не успев улечься, взвивается до небес, а сердце падает: на фоне белоснежных перьев алое пятно выделяется отчетливо и резко. Альберт не успевает ничего рассмотреть. Чарли снова взмахивает крыльями, неловко утверждаясь на подоконнике, закрывает непонятное и неправильное красное. А потом Альберт понимает ошибку, и ему хочется смеяться от облегчения: это не кровь, как он вообще мог перепутать. К лапке птицы вместо обычного контейнера с посланием привязана роза. Маленький цветок с нежными лепестками, почти бутон на коротко обрезанном стебле без единого шипа. Альберт давно понял, что у господина директора несколько своеобразное чувство юмора. И талант непринужденно сокращать дистанцию. — Ну и заставили же вы меня поволноваться, мистер Диккенс. Чарли наклоняет голову, поглядывает необычайно умным для птицы глазом. Альберт ни секунды не сомневается, что он все понимает. Даже не мешает отвязать цветок — только потом щекотно тычется клювом в руку, требуя ласки. Роза — маленькая загадка в руке, хрупкий осколок мира снаружи. Альберт касается лепестков — необычное послание реально и так красноречиво, что хоть плачь. Осколок задевает сердце, которое, оказывается, вопреки всему еще способно биться и чувствовать. Немного успокоившись и поразмыслив, Альберт находит объяснение: вспоминает, что уже наступил май, а вслед за этим воскрешает в памяти дату. — До чего же вы внимательны к мелочам, господин директор.