Маленький грязный секрет

      Это последняя вещь, о которой он должен думать. Буквально последняя, учитывая весь хаос, происходящий всюду вокруг них, умирающих людей, стаю, что разрывается по швам, но, возможно, это именно та причина для такого.       Стайлз не может вспомнить, когда в последний раз он был таким сильно напряженным — и не от стресса из-за того, что все разваливается, а от нытья и пульсации глубоко в нутре, почти лихорадочной от уже угасающего сна, что до сих пор напевает в крови, горячей и бьющейся.       Рассвет едва прорвался, когда он проснулся со хныком, который соскользнул с его потрескавшихся губ, извиваясь в слишком запутанных, слишком ограничивающих движения простынях; его кожа липкая и покрыта пóтом. Он смутно может припомнить длинные пальцы, впивающиеся в плоть, холодные, однако оставляющие его абсолютно пылающим, влажный рот на коже, намек на чересчур острые зубы — находящиеся на грани боли и удовольствия. Его руна покалывает, очень горячо, но он решительно игнорирует ее. — Проклятье, вот же черт...       Ноги подрагивают под ним, Стайлз отбрасывает простыни и уходит прямиком в ванную, теряя штаны и боксеры посреди пути. Он не осмеливается взглянуть в зеркало, не тогда, когда кожа на задней стороне шеи колется в знак узнаваемости, а всплеск воды едва ли поднимается над шумом крови в ушах. Холодные брызги, под которые Стайлз встает, лишь служат появлению более лихорадочных мурашек, потрескивающих вдоль позвоночника прямо в пульсирующий член. Тяжелый и сочащийся, пока мышцы напрягаются в протесте.       Он не должен, он реально не должен, не со знанием того, что именно означает тяга в груди, однако это сводит его с ума: то, как он хочет, нуждается, жаждет.       Вздох срывается со рта, Стайлз берет в руку свой стояк, ноющий, и опирается на кафельную стену, прижавшись предплечьем к прохладной поверхности. В ту же секунду он сжимает руку, перемещая пальцы выше, выше, полностью к головке — его колени подгибаются. — Черт, — чуть ли не шипит он, крепко стиснув зубы, работая с членом настолько медленно, насколько он может с настойчивым притяжением под своей руной, что толкает, побуждает и подстегивает его продолжать.       Его ладонь ощущается грубой на сверхчувствительной плоти, цепляясь за влажную кожу и сжимая со сокращающимися мышцами. Это слишком, слишком...       Недостаточно.       Холодные капли скользят по хребтам позвоночника словно ласка, а его бедра поддаются, стон окрашивает стены. — Пустой...       Скулеж выходит до того, как он успел остановить его, до того, как он успел вообще осознать, что он ускальзывает мимо дрожащих губ, до того, как мысль о том, что он должен остановиться, прорезается через его накрытое похотью сознание — однако он не мог. Нет, не хотел останавливаться. Зубами захватывая запястье, чтоб заглушить любой другой звук, лбом прислонившись на стену, Стайлз наращивает напряжение, что растет во всем теле, и работает рукой быстрее, выкручивая, желая...       Бесплотная наилегчайшая, словно пушинка, ласка прижимается к спине полностью от его бедер до плеч, давит на тело неосязаемо и жестко, резко впиваясь в бедра и утыкаясь прямо за ухом. Стайлз крепко зажмуривает глаза, стонет в запястье, которое он прикусывает слишком сильно; его грудная клетка чуть ли не через силу вздымается.       Продолжай, лисенок, ты прекрасно справляешься.       Слова стекают по коже, будто жидкий шоколад, скрежещат посреди нервов до бела раскаленных и обжигающих; мрачно, глубоко и прямо под ухом, прошептанное как самый грязный секрет, который не могут сказать вслух. Стайлз должен ненавидеть то, как оно заставляет его подкоситься, как оно захватывает хныканья в его груди и заставляет жар усугубиться в десятки раз, но это так чертовски сладко, что он хочет больше.       Такой идеальный для меня, мурлычет голос, опаляющий шею, тепло у спины и холод душа, что вызывает болезеннные ощущения по его телу в такт его толчкам, грубый темп которых становится беспорядочным. Я бы nрахнул тебя, если б мог.       Стайлз хныкает, заглушает это кожей, его челюсть раскрывается от того, как пах пульсирует, бьется, усиливает жар до такого неистового, что становится практически слишком.       Я бы трахнул тебя грубо, котенок, трахнул бы тебя так жестко и так долго, сколько это потребуется, до тех, пока ты больше не сможешь кричать для меня, пока не будешь покрыт моими синяками. И тебе бы понравилось это, не так ли, лисенок? Ты бы так красиво спел для меня.       Рычание содрогается через тело Стайлза, прямиком над впадинкой шеи и глубоко-глубоко в наливающимся жаре. Его темп запинается, а жжение в нутре свернулось настолько невозможно сильно, что Стайлз практически всхлипывает в запястье; так близко, так близко, пожалуйста...       Давай же, дорогой, отпускай. Что-то сильнее впивается в его бедра, толкает в спину; появляется намек на остроту на шее. Кончи для меня, Стайлз.       И Стайлз вскрикивает, когда зубы кусают в изгиб его шеи, сильно, кожа прорывается, а плоть разрывается, и все тело извивается в чистом, жарком экстазе, который окрашивает плоть красным, а стены — белым; долгие струи спермы были смыты водой. Оно пульсирует, бьется и лишает любые и все рациональные мысли, стекая с короткими хныканьями, которые Стайлз не смог остановить, хотя хотел. Наслаждение плавает в его жилах, и он работает с собой до конца, грубо и медленно — кожа тащится по коже, — пока чувство чрезмерной стимуляции не достигает границы боли, а потом отпускает руку и опадает на стену.       Он дрожит от толчков, что посылают искры по спине, тело ощущается как оголенный провод и сотрясается от воды, бьющей по чувствительной плоти. Изнуренный и едва держащий себя, Стайлз не решается повернуться или же открыть глаза, когда фантомное давление пропадает, оставляя за собой лишь едва заметный след теплоты — напоминание, утешение или откровенная пытка, соблазнительная и дразнящая. Только когда тяга в груди ослабляется, призрачное ощущение исчезает, Стайлз оборачивается, меняет воду на обжигающе-горячую и трет себя почти до красноты, тщательно избегая шеи, прогоняя любые мысли от том, что случилось. Когда он выходит из душа и неспешно вытирает слишком чувствительную кожу, его сердце отбивает неравномерный ритм, однако он с риском бросает взгляд на зеркало.       В нем ничего нет. На его шее нет никаких следов.       Нечто ярое и болезненное жжется в груди от этого вида. Стайлз сглатывает через пересохшее горло, облизывает губы, затем решительно отталкивает это.       Сегодня школьный день, ради всех святых, и когда он выходит из ванны, его часы напоминают ему, что он опоздает с текущем темпом. Хотя у него было предостаточно времени, когда он встал.       Пестрый выбор слов застрял внутри легких; Стайлз хватает свой рюкзак.