О чем молчат легенды

Что разбудило Генри Моубрея в это хмурое утро, наступившее вслед за Рождеством? Он проснулся резко, будто бы кто-то толкнул его в плечо. — Какого дьявола? — пробормотал маркиз Хексем, силясь разлепить отяжелевшие ото сна и обильных возлияний веки. Конечно же, рядом с ним никого не оказалось. В комнате, которую он занял в Спенсер-гров, было темно, душно, пахло кислым вином и табаком. — Даррен! — позвал Генри и еще раз выругался, вспомнив, что камердинера больше нет в живых. Потянувшись, он нащупал колокольчик и позвонил — пусть тот, вчерашний лакей уберет здесь все. Ожидая слугу, сэр Генри потянулся к бутылке — голова болела нещадно, вчерашнее празднество теперь будет аукаться ему до самого обеда. Если не до вечера. Чертыхаясь, Моубрей отбросил пустую бутыль, и та с гулким стуком покатилась по полу. Как это он умудрился вылакать все до капли прежде чем уснуть? В дверь постучали — лакей как будто ждал его вызова, и Генри, прокашлявшись, приказал застывшему возле дверей молодому человеку: — Одеваться! Да открой окна… Эмм… Как, ты сказал, тебя зовут? — Эндрю, сэр, — ответил лакей, отдергивая тяжелые портьеры и впуская в комнату еще пока совсем неясный утренний свет. — Эндрю… Сэр Генри сел на кровати, тяжело уставившись на лакея мутным с похмелья взглядом. С ним будет тяжело — подумалось Моубрею, когда он наблюдал за ловкими движениями слуги. Тот был подчеркнуто вежлив, любезен и услужлив — все те качества, которые отличают хорошего лакея, оказались присущи Эндрю, вот только держался он при всем при этом со своим подопечным довольно прохладно. И даже намеки на щедрые чаевые не сделали мальчишку разговорчивее. С Дарреном было просто — тот крепко сидел на крючке, который закинул Хексем, узнав о том, что его родной брат отбывает наказание в Эдинбургской тюрьме. Как подступиться к новому человеку — Генри понятия не имел, а ему позарез нужны были свои уши и глаза в Спенсер-гров. Значит, придется разузнать побольше о тех, кто здесь служит. Пока же не стоит пытаться подкупить Эндрю вот так, в лоб — еще чего доброго, доложит этому старому лису Дункану, а тот, в свою очередь, расскажет обо всем Уиллу. — Достань мне костюм для верховой езды, — попросил Генри, закончив умываться. — Как будет угодно, милорд, — изобразил любезную улыбку Эндрю, и костюм оказался у него в руках словно по мановению волшебной палочки. Отказавшись от таких же любезных предложений выпить чаю или кофе, сэр Генри поспешил покинуть замок — конная прогулка пойдет ему на пользу, выветрив хмель и настроив на нужный лад. Моубрею не нужно было быть провидцем, чтобы угадать — Эндрю, действительно, рассказал Дункану МакКоннелу о том, как маркиз Хексем пытался всеми правдами и неправдами разузнать у него, что же случилось с Дарреном. К тому же намеки сэра Генри на возможность для Эндрю подзаработать тоже были донесены до сведения дворецкого. Дункан не был идиотом, чтобы не проинструктировать лакея на тот случай, если Генри Моубрей начнет вести с ним подобные беседы. И о каждой такой беседе Эндрю должен был докладывать дворецкому, иначе он пополнит ряды тех, кто вынужден искать себе работу, причем лестной характеристики на этот случай Дункан МакКоннел бывшему лакею не даст.

***

Уильям отдышался и вытер слезы, пока не сумев совладать с собой достаточно, чтобы встать на ноги. На лице его все еще играла эта счастливая улыбка, как будто он получил самый желанный подарок на Рождество. Хотя, так оно и было: пусть мимолетно, но он смог увидеть Майкла, смог услышать от него то самое, заветное, о чем Фрейзер не успел сказать Уиллу, пока гостил в прошлом. Оставалось ждать. И дабы не тратить время впустую, ожидая, его светлость намерен был продолжить искать тот самый третий ключ. Возможно, он сможет сам добраться до Майкла раньше, надо только… От этих мыслей его оторвал хруст веток. Пасшийся рядом Беркут поднял голову и заржал, навострив уши, и тут же издали ему ответила другая лошадь. Кто-то приближался. Спенсер взял в горсть немного свежего снега, растер лицо и резко поднялся с земли.

***

Генри Моубрей, нетерпеливо постукивая стеком по голенищу сапога, ожидал, пока конюх закончит седлать его лошадь — лентяй, видимо, еще не до конца проснулся, и теперь его приходилось постоянно подгонять. Нужно будет непременно пожаловаться Уильяму на нерасторопность работников конюшни. Как только лошадь была готова к выезду, Генри вскочил в седло и пустил кобылку рысью, намереваясь догнать хозяина замка — как раз таки этот нерадивый конюх обмолвился, что его светлость тоже решил прогуляться этим снежным рождественским утром. Снег был подмогой Моубрею — следы копыт Беркута были хорошо видны на чистом полотне, укрывавшем землю. Путь Спенсера лежал к рощице, за которой как раз находилось небезызвестное Генри капище друидов — и он поскакал следом, надеясь догнать родственника. Оказавшись меж деревьев, Моубрей пустил свою лошадь шагом — не хватало еще напороться на ветку, но даже так, неспеша, он преодолел рощу довольно быстро и подойдя к кромке леса, остановился, пораженный открывшимся ему зрелищем. На самом деле видно было довольно плохо — деревья и кустарники загораживали обзор, поэтому пришлось прибегнуть к хитрости и достать из-за пазухи небольшую подзорную трубу. Стараясь не выдать себя, Генри спрятался за кустом бузины, и, настроив резкость, принялся наблюдать за тем, что творилось на капище. «Поразительно…» — только и смог пробормотать Моубрей, сраженный увиденным. То, что чертовы камни работали — пусть как-то странно — теперь было ему очевидно. Он смог увидеть сквозь мерцающее полотно давно пропавшего Фрейзера. Видел его и Уилл. Более того — разговаривал: до Генри доносились обрывки фраз, подгоняемые ветром. А когда все закончилось, когда истаяло мерцающее сияние, а вместе с ним и Майкл Фрейзер, Генри опустился на снег — совсем как его светлость, — и какое-то время просто сидел, не в состоянии решить, что же ему делать с открывшимся новым знанием? Выдать себя, заговорив со Спенсером? Или остаться невидимым и потихоньку уйти, пока Уилл не заметил соглядатая? Все решили лошади — вот же чертовы твари! Конь Уильяма, видимо, почуяв кобылку, громко заржал и принялся прядать ушами, а та откликнулась на зов, нетерпеливо переступая ногами и ломая ветки. Пришлось покинуть укрытие. — Ваша светлость! — приветственно махнул рукой Генри. Расстояние, что отделяло его от Уильяма, постепенно сокращалось, пока не составило каких-то пару десятков футов. — Сэр Генри, — Уильям похолодел и сжал зубы, — почему я не удивлен? В его голосе не осталось ничего от той чувственной дрожи, что была там еще минуту назад: один только холод, как у тех самых камней, рядом с которыми стоял сейчас граф Инвернесс. — Я даже спрашивать не буду, что ты здесь делаешь, это слишком очевидно. Что тебе надо? — К чему этот тон, Уильям, дорогой? — изобразил удивление Моубрей. — Я всего лишь хотел составить тебе компанию этим прекрасным утром и пошел по следам Беркута. Прости, если я стал невольным свидетелем… Да я и сам не знаю, что именно видели мои глаза — разумеется, я не хотел подсматривать… — Не верю ни единому слову, — Спенсер сейчас не был в состоянии изображать учтивость. — Ты знаешь, что ты видел, и тебе определенно не жаль, слишком уж довольное у тебя лицо. Уилл наклонился и стал отряхивать снег с одежды, пытаясь хоть как-то обуздать кипящие эмоции: сейчас он чувствовал себя слишком уязвимым и загнанным в угол. — Что, продолжишь пытаться меня травить и ерничать, как делал это с самого твоего приезда? — Уильям… — Генри, придерживая лошадь под уздцы, перегородил дорогу пытающемуся обогнуть его Спенсеру. — Раз уж так вышло… Давай поговорим. Начистоту. Если мои слова как-то задели тебя, я готов просить извинений. Не стану навязываться в друзья — для дружбы меж нами еще не пришло время, но давай хотя бы не будем друг другу врагами. То, что произошло только что на наших глазах, настолько удивительно и дает такие возможности, что даже представить страшно. Мы стали родней, мой дорогой Уилл… Теперь я предлагаю тебе сделаться партнерами. Подумай о том, что мы могли бы многократно преумножить наши состояния. Ради наших общих потомков. — Ты предлагаешь… Что? — не сразу понял Спенсер. Он остановился, мрачно глядя на Моубрея. — Чтобы я сию секунду все забыл? Забыл, как ты пытался обманом погубить дорогого мне человека, а твои люди избили его ни за что? Забыть об угрозах ославить меня на весь свет, если не получишь желаемого? Одного твоего: «Я готов просить извинений» не хватит даже для того, чтобы простить тебе то, как ты пытался меня задеть в этот свой визит, господин маркиз. Уильям обогнул Моубрея и подошел к своему коню, взяв Беркута за уздцы. Так хотелось, чтобы его сейчас просто оставили в покое, так хотелось обругать Генри самыми грязными словами, но… Спенсер понимал, что у каждого его слова будут последствия. — Я не могу быть партнером тому, кому не верю. Встань на мое место: если бы я сделал все то же, что проделывал ты, было бы у тебя желание иметь дело с таким человеком? Если ты действительно решил изменить отношение ко мне, то тебе придется доказать, что это не секундный порыв и не попытка обмануть мальчишку-Спенсера, которым вы все меня считаете. — Ты прав, Уильям, — примирительно поднял руки вверх Генри, демонстрируя таким образом, что монолог Спенсера сразил его. — Ты прав в каждом своем слове, и на твоем месте я бы гневался не меньше тебя, а, быть может, и больше. Моубрей лихорадочно соображал — чего бы такого предложить Спенсеру, чтобы тот не вышвырнул его из дома в очередной раз, теперь уже окончательно. Имей он сам в Хексем-парк такое чудо, как это капище, он бы поставил часового возле каждого камня с приказом стрелять в любое существо, которое посмеет приблизиться к каменному кругу, будь то человек или зверь. Неужели мальчишка не понимает, каким сокровищем владеет? Необходимо склонить Уильяма на свою сторону. Чтобы тот если не доверял, то по крайней мере не препятствовал. Что-то подсказывало Генри, что обычные ухищрения здесь не сработают. Оставалось одно средство — честность. — Вот! — решился Моубрей, снимая с пальца серебряное кольцо с массивным темным камнем. — Знаешь, что это? Уилл не демонстрировал особого интереса, поэтому Генри поспешил продолжить: — Мне досталось это кольцо от отца. А ему от его отца. Говорят, дед купил перстень за баснословные деньги у старухи Гейлис, слыхал о такой? Да только я не верю тому, что говорят, иначе бы старая не ютилась бы в крохотном домишке на окраине Инвернесса… Маркиз перевел дух. Вот теперь, кажется, его потенциальный партнер — дай-то бог — глядел уже с куда большим интересом. — Как бы там ни было — вот это кольцо. И если верить легендам — а у нас нет ничего кроме них — оно помогает пройти… Оно заставляет клятые камни работать. Я не знаю как. Я пробовал — уж поверь. Быть может, есть еще артефакты… О том, что один из них хранила Диана Спенсер, Генри решил не упоминать — до поры, до времени. — Хочешь — проверь. Моубрей протянул перстень Уильяму. — В знак моей доброй воли и в качестве извинений, возьми этот перстень, встань в круг, и, кто знает, может быть, кровь Спенсеров сделает свое дело. — Сейчас неподходящее время… — Уильям взял перстень дрогнувшей рукой, и ему померещилась легкая рябь там, где совсем недавно было окошко, через которое он видел возлюбленного. — Я спрошу у Гейлис про это кольцо, а в Бельтайн мы с тобой встретимся на этом самом месте… А до поры… Веди себя по-человечески. — Бельтайн… — задумчиво проговорил сэр Генри. Уж не в этот ли день пропал Фрейзер? Точно! Кэт как раз выходила замуж… Значит, важно не просто иметь с собой артефакт, но еще и приблизиться к камням в нужный день. Интересно, почему Майкл отправился на капище и оттуда — наверняка — прямиком к себе домой? Неужели его настолько опечалила свадьба любовника? Кстати, о Майкле… — Откровенность за откровенность? — спросил Генри. Теперь, когда он показал стремление к сотрудничеству, того же можно было ожидать и от Уильяма. — Откуда прибыл твой друг? Я о Майкле Фрейзере. — Двести пятьдесят лет тому вперед, то же место, тот же день, — спокойно проговорил Уильям и спрятал перстень в карман. — Майкл случайно нашел один из таких предметов. И если я понимаю все правильно, еще один был у моей матери... Это из-за него вышел конфликт у тебя с моим отцом? — Мы повздорили, к сожалению, — виновато повесил голову Генри. — Но пойми, я был одержим идеей разгадать тайну капища, и твои родители могли бы — вместо того, чтобы идти на конфронтацию — заключить такое же соглашение, какое я предложил тебе сейчас. Нашим домам нет никакого смысла враждовать, мой дорогой Уилл. Давай же поработаем ради их процветания. Окончив говорить, Моубрей взобрался на лошадь и дождался, пока Уильям окажется на спине Беркута. — У тебя есть сын, — проговорил он, когда лошади двинулись в сторону замка. — У меня тоже. И, поймав удивленный взгляд собеседника, маркиз Хексем пояснил: — Вот тебе еще один козырь, Спенсер. Коль скоро я знаю твою тайну… Твою и Майкла Фрейзера... Знай же и ты мой секрет. Дочь управляющего Хексем-парк полгода назад родила мне сына. Мы назвали его Александром. Сам понимаешь, я не могу признать мальчика, но я люблю Алекса так, как должен отец любить свое чадо, и я готов сделать все, чтобы они с матерью ни в чем не нуждались. Как и ты, я полагаю, желаешь того же для своей семьи… — Ты можешь его признать и жениться, просто не считаешь это достаточно удобным или выгодным. И бастард — это позор для матери, а не для отца. Прости, Генри, но мы не одинаковые. Я не говорю, что кто-то из нас лучше или хуже, заметь. Я говорю, что мы разные. И я полагаю, у моих родителей был повод тебе не верить. И мы еще не ударили по рукам. Если ты снова выкинешь что-то подобное тому, что делал раньше, я клянусь, что брошу этот перстень в горн кузни. «Ты будешь беречь это кольцо, как самую редкую драгоценность, — подумал маркиз Хексем. — Иначе ты не рыдал бы так горько, не имея возможности прикоснуться к возлюбленному». Сэр Генри имел все основания полагать, что Спенсер заинтересован в том, чтобы заставить камни работать. То отчаяние, с которым он говорил с Фрейзером… Оно о многом сказало Моубрею. И в тот момент, когда мальчишка решит пройти сквозь время, нужно просто оказаться с ним рядом. Генри не боялся, что Уилл, имея перстень, попытается оставить его ни с чем — тот был абсолютно прав, говоря о том, какие они разные. Так мог бы поступить с Уильямом сам Генри Моубрей, но не наоборот. В конце концов… Всегда можно найти способ надавить на Спенсера, если тот вздумает артачиться. — Двести пятьдесят лет вперед... Англия, я надеюсь, все еще монархия? — перевел сэр Генри разговор в более безопасное русло. — Все эти новомодные движения, вроде попытки посадить на трон потомков Якова… Они до добра не доводят, знаешь ли. — Монархия, — успокоил его Уильям. — Я даже видел портрет королевы, напечатанный на купюрах того времени, но не интересовался династией, — буркнул он и замолк. Перстень жег карман. Так близко… Надо только дождаться весны… Но как отделаться от того чувства, что стискивает горло, подобно удавке? Что если старая ведьма сказала правду? Что если всего раз в семь лет открываются врата? Пусть. Уилл проверит. И будет приходить на капище каждый год, станет встречать у камней каждый Бельтайн, пока эти чертовы камни не откроют путь.

***

Мерцание, сквозь которое Майкл смог — пусть ненадолго, всего лишь на несколько коротких минут — увидеть Уильяма, давно истаяло, но Фрейзер все еще сидел, прислонившись спиной к каменному исполину. Он не чувствовал холода, ему было плевать на то, что мышцы затекли, а спина наверняка не скажет ему после «спасибо». Майкл все никак не мог покинуть таинственный круг, воздвигнутый когда-то кем-то… Эти люди называли себя друидами и верили, что способны стать проводниками между мирами. Оказалось, верили не напрасно. Майклу казалось — он, разумеется, никак не мог объяснить это логически, но он почему-то был уверен, что и Уильям — там, в своем времени — все еще не покинул капище. Он так же как и Фрейзер ждет… Чуда? Того, что зыбкое призрачное сияние возникнет вновь, позволив им увидеться? Или что камни пропустят одного из них к другому? — Майкл! — услышал он, как кто-то позвал его с явной тревогой в голосе. — Майкл, что б тебя! Я думал… Ты опять… Брат спешил к нему со всех ног и, оказавшись рядом, повалился на колени, обнял, пряча нос на сгибе шеи, и засопел расстроенно. — Все хорошо, — Майкл погладил младшенького по спине. — Все хорошо, Ли. Я не уйду никуда, не предупредив… Было ли это обещание обманом? Майклу не хотелось так думать, но если была бы возможность шагнуть туда, в это сверкающее марево, шагнуть навстречу Уиллу, Фрейзер сделал бы этот шаг, не раздумывая. То, с каким отчаянием звал его Уильям, то, как он рвался к Майклу, как он выкрикивал его имя, буквально полосовало душу в стружку, и Майкл понимал, что теперь сделает все… все что угодно, только бы сдержать обещание, данное его светлости. Только бы вернуться к тому, кто ждет так истово. Только бы заглянуть в эти глаза, которые любят так преданно. Только бы увидеть в их ясной синеве свое отражение… поймать этот взгляд и не отпускать никогда. Только бы целовать эти губы, слаще которых ничего на свете нет. Только бы услышать еще раз этот запах — горьких трав и свежего ветра. Только бы прикоснуться к бархатной коже. Только бы… — Кхм… — рядом раздалось сухое покашливание, и братья Фрейзеры, расцепив объятия, принялись подниматься с земли, отряхивая джинсы, которые теперь разве что химчистка могла спасти, да и то вряд ли. — Я всю сознательную жизнь искала возможность… — Бриджит Льюис, не обращая на мужчин ни малейшего внимания, обходила каменный круг, по очереди прикасаясь к каждому высокому камню. — Я прочла сотни книг и переслушала тысячи историй… Ничто не могло убедить меня, что перемещение возможно. И вот появляетесь вы, Майкл. Девушка резко обернулась, чтобы взглянуть на старшего брата с некоторым сочувствием. Так матери смотрят на непослушных детей, которым велено было играть во дворе, а они убежали на улицу да еще и выпачкались в грязи и разодрали коленки. — Как это было? — спросила мисс Льюис. — Вы что-то чувствовали в тот момент, когда вас носило из одного времени в другое? — Меня не… Меня не носило, — Майкл, понимая, что отрицать все бессмысленно: Ли наверняка уже успел рассказать своей подруге об их вчерашнем разговоре, решился на откровенность. — Это… Не ощущалось никак. То есть вообще никак. Раз — и ты уже в прошлом. — Лиам говорит, вы хотите вернуться… — Я должен, — перебил говорившую Фрейзер. — Я обещал. Там, в одна тысяча семьсот сорок первом, осталось… Остался мой любимый человек… — Трогательно, — Бриджит поежилась: было холодно, особенного здесь, где ветер гулял среди камней. — И вы хотите, чтобы я вам помогла? — Это вам тоже Лиам сказал? — озвучил очевидное Майкл. — И я вам помогу, — проигнорировала этот его вопрос Бриджит, зато дала ответ на самый главный. — Вот это кольцо… — девушка достала из сумочки массивный серебряный перстень с темным камнем. Он был бы сильно велик Бриджит, если бы она захотела надеть его на палец — кольцо явно делали под мужскую руку. — Оно когда-то принадлежало моему далекому предку, и вот теперь я хочу отдать его вам, Майкл. — Я… Я, право, не знаю… — Фрейзер взвесил на ладони перстень, чувствуя не просто тяжесть… Кожа как будто бы чуть нагрелась там, где его касалось серебро. — Как меня отблагодарить… — закончила за него Бриджит. В ее взгляде было что-то знакомое. Что-то едва уловимое, но Майкл был уверен — он когда-то видел эти глаза. Кто-то смотрел на него вот так же — жестко, бескомпромиссно. — Ваш далекий предок… Его звали Генри Моубрей? — Его звали Генри Моубрей, и он, так же как и я, всю жизнь положил на то, чтобы разгадать тайну капища, — честно призналась Бриджит. — Почему вы помогаете? — недоверчиво спросил Майкл, замечая, как напряженно глядит на них обоих Лиам. — Почему отдаете мне кольцо? Вы бы сами могли… «Потому что я не хочу убегать в прошлое, — Бриджит произнесла это про себя, не имея намерений откровенничать со старшим Фрейзером. — Потому что я не хочу оставлять здесь твоего брата». — Считайте, у меня случился острый приступ альтруизма, — улыбнулась Бриджит и, развернувшись, пошла к ожидающему неподалеку автомобилю. Мужчины поспешили следом.

***

Следующие несколько месяцев Майкл потратил на то, чтобы перелопатить гору материала, что предоставила ему Бриджит. Пропадая все свободное время — а такового было не так уж и много, учитывая, что Фрейзер работал как каторжный, задумавшись о покупке Спенсер-гров, — в университете Эдинбурга. Он читал запоем — все исторические факты, все даты смог выучить наизусть так крепко, что даже разбуди его ночью — мог бы без запинки рассказать обо всем, что случилось в тот недолгий промежуток времени, начиная со дня, когда он сам покинул Уильяма Спенсера, и заканчивая трагической гибелью графа Инвернесс шестнадцатого апреля тысяча семьсот сорок шестого года. Историю самого сражения Майкл изучил особенно тщательно — он даже то самое поле, где столкнулись англичане с шотландцами, пешком исходил вдоль и поперек, визуализируя мысленно то, как располагались полки, как они двинулись навстречу друг другу, и как в итоге оставшиеся в живых сторонники якобитов были обращены в бегство. Он словно слышал лязг мечей и копий, видел дерущихся, слышал их крики и хрип лошадей, звук горнов и барабанную дробь. Ему казалось, что он даже может представить, где именно, на каком из участков широкого поля принял смерть граф Инвернесс — страшную на самом деле: Уильяма разорвало ядром, и там, под тяжелым мраморным надгробием в семейной усыпальнице Спенсеров лежат останки… те, что удалось опознать. Мысль о том, чтобы просить Сару Спенсер провести эксгумацию, посещала частенько. Майкл жил одной лишь надеждой, что каким-то образом ему все же удастся когда-либо оказаться рядом с Уильямом и предотвратить его гибель. Что, если в могиле вовсе не его кости? Что, если Уилл все-таки выжил? Этими самыми «что если» Майкл даже поделился с Дианой Линч, но мать Уильяма ко всем его доводам относилась скептически. А может, просто боялась, что надежды их обманут. И не сказать, чтобы Фрейзер ее не понимал — однажды она смирилась с тем, что ее сына нет в живых. Зачем пытаться воскресить Уилла, не будучи уверенным в том, что попытка окажется удачной? Но проблема была вовсе не в нежелании леди Дианы ворошить прах ее сына. Разрешение на эксгумацию могла дать только лишь Сара Спенсер — а объяснять владелице — пока еще владелице — Спенсер-гров причину, по которой Майкл Фрейзер — чужой человек — желает вскрыть могилу ее пращура… Достаточно того, что в тайну их с Уиллом отношений посвящены Лиам и его девушка. Так что Майкл оставил эту идею и снова углубился в изучение истории. Сотни источников — и среди них дневник Уильяма Спенсера… Фрейзер отсканировал себе каждый листок, и с жадностью вчитывался в рукописные строчки, надеясь найти хотя бы словечко… хотя бы маленький намек на себя самого. На то, что Уилл продолжал любить и не устал ждать. Но увы, кроме того самого упоминания — одного единственного, где Уилл писал о проведенном без Майкла Рождестве — в его записях не было более ничего, что касалось бы гостя из будущего. И Фрейзер тешил себя надеждой, что Уильям просто не хотел давать повод для сплетен тем, кто может этот дневник обнаружить. Также Майкл хотел бы знать, что стало со всеми, с кем он успел если не подружиться, то хотя бы сойтись близко там, в далеком прошлом. Джон Лансель… Дункан МакКоннел… И конечно же Гвен Куикли, ночь с которой он провел прежде чем покинуть тысяча семьсот сорок первый год. Он нашел только одно имя. Нашел в том самом списке, который составил священник, отпевший погибших в битве при Каллодене. Джон Лансель… Он пал, сражаясь вместе со своим господином, и Майкл по-настоящему горевал, узнав о судьбе командующего гарнизоном Спенсер-гров. И конечно же, Фрейзер искал сведения — любые, включая слухи и передающиеся из поколения в поколение сказки — касающиеся старого капища друидов. Он удивлен был, узнав о том, как много людей — даже самых молодых и продвинутых, вся жизнь которых сосредоточена в их смартфонах — верят в старые легенды. В то, что каким-то образом древние камни могут… А вот дальше сведения разнились. Кто-то говорил, что меж тех камней раньше, в старину, вызывали самого Дьявола, совершая человеческие жертвоприношения. Кто-то считал, что капище на самом деле построили инопланетяне — привет, агент Малдер! Кто-то верил, что капище — портал в параллельный мир. И лишь одно упоминание, которое нашли они вместе с Бриджит, касалось путешествий во времени. Одно более-менее казавшееся им правдоподобным. Если вообще можно говорить о какой бы то ни было правдоподобности, когда речь шла о том, чтобы оказаться в прошлом. Ей было лет девяносто или даже больше — пожилой женщине, бабке хозяйки паба «Хромая утка»… Майкл, впервые оказавшись в заведении уже в своем времени, впал в некоторое замешательство, поняв, как мало все здесь изменилось за два с половиной столетия. Так вот эта бабуля — она-то, прошамкав почти что неразборчиво беззубым ртом, поведала о том, что якобы слышала от своей бабки, а та от своей, а та от… В общем, выходило, что кто-то из далеких предков ее знался с самой Гейлис. Услышав это имя, Майкл едва не подпрыгнул на стуле, который он вынужден был поставить поближе к кровати, где лежала рассказчица. Так вот из ее сумбурного бормотания Фрейзер понял, что камни работают два раза в год. В Бельтайн раскрываются врата в будущее. А в Самайн — в прошлое. И вот эта самая информация заставила Майкла задуматься. Ведь в тот день и был Самайн, когда он очутился в тысяча семьсот сороковом. Самайн, мать его. Который неумолимо приближался. И вот в ночь на первое ноября Фрейзер, попрощавшись с Лиамом, выслушав кучу наставлений и обещаний «заявиться в твое гребаное прошлое и отхуярить там тебя, если вдруг не вернешься», крепко обняв брата и заверив, что он обязательно вернется, как только станет ясно, что Уильяму ничего не угрожает… Как будто бы он на самом деле был уверен, что камни пропустят его во второй раз. Как будто бы и не помнил о том, что говорил ему Уилл там, на пороге домика старухи Гейлис. «Раз в семь лет открывается червоточина…» Майкл не мог столько ждать. Не было у Уильяма этого времени. Если верить расчетам — нехитрым весьма — то получается, что в следующий раз червоточина откроет… может быть откроет… двери перед Майклом Фрейзером в ноябре две тысячи двадцать первого года. Там, в веке восемнадцатом, в ноябре тысяча семьсот сорок шестого года Уильям Спенсер будет уже мертв. Битва, в которой, согласно документам, погиб четвертый граф Инвернесс, состоялась в апреле… В апреле, черт дери! Значит, Майкл должен успеть предупредить свою светлость о грозящей ему гибели. Значит, он должен пытаться. Каждый долбанный Самайн должен пытаться. Или же найти способ, как еще можно пробраться в прошлое раньше, чем минует семь лет с момента первого его путешествия. Так вот в ночь Самайна — самую жуткую ночь в году, если верить преданиям, — Майкл, надев на шею кулон, что отдала ему леди Диана, и водрузив на палец перстень Бриджит, отправился из Эдинбурга на север. Была мысль выехать еще накануне днем и дождаться ночи в гостеприимном Спенсер-гров, хозяином которого он вскоре должен был стать. Должен будет, если у него не получится этой ночью перенестись почти что на триста лет назад. Так вот Майкл выехал в ночь. Дороги были не так забиты машинами, и он гнал автомобиль на предельно допустимой скорости, добравшись до окраин Инврнесса, когда стрелки часов показывали без четверти четыре. Самое муторное время. Самое мистическое. Час волка. Час, когда можно ожидать от судьбы любой пакости… Или милости — Майкл рассчитывал на последнее. Однако, судьбе было угодно лишить Фрейзера этой надежды. Он появился из-за поворота — фургон, небольшой, но водитель его явно превысил скорость, из-за чего машина вылетела на встречную, и Майкл, хоть и среагировал мгновенно, пытаясь отвернуть, справиться с управлением так и не смог. Удар — он почувствовал его раньше, чем услышал. Майкла бросило грудью на руль — это было последнее, что он помнил, а первое, что увидел, очнувшись — белые стены больничной палаты и перепуганное лицо Лиама. — Самайн… — прошептал Майкл непослушными после наркоза губами. — Проебал… — Дурень! — шмыгнул носом Ли, хватаясь за руку брата, лежащую поверх одеяла, словно это ему, а не Майклу нужна была сейчас медицинская помощь. — Какой же ты все-таки дурень…