О чем молчат легенды

Охотникам везло — зверь как будто нарочно шел в их силки или выходил на засады. Как было с кабаном, которого Роберт сразил первым же выстрелом, попав свирепой зверюге прямо в глаз. Маккензи как раз разделывал тушу — собаки кинулись на требуху, будто их неделю не кормили, — когда хлынул ливень. Нет, это был не просто дождик — потоки воды низвергались с небес, как, должно быть, происходило во времена Ноя. Роб огляделся в поисках Уилла. Мактавиша с Ридом искать не пришлось: они, настреляв в этот день достаточно уток, решили, что с них довольно, и отправились к домику. — Уильям! — позвал Роберт, пытаясь перекричать стихию, и поежился — свой плащ он оставил, не желая обременять себя лишней поклажей, и теперь горько жалел об этом. На его зов никто не ответил, и тогда Маккензи, рассудив, что собаки станут охранять тушу, углубился в чащу, надеясь отыскать отставшего племянника. Уильям обнаружился неподалеку: он успокаивал свою лошадь и кутался в плащ — в отличии от Роберта, он посчитал разумным не пренебрегать такими вещами. — Я тут! — Спенсер взял коня под уздцы и пошел навстречу. Дождь, казалось, только усиливался, и оба уже промокли до нитки, однако бросать такую добычу из-за погоды было неправильно и, совместными усилиями погрузив выпотрошенную тушу на одну из лошадей, они пешком, ведя коней в поводу, отправились обратно к охотничьему дому. Спенсер предложил было поделиться плащом, но гордый Маккензи отмахнулся, гордо заявив, что все это мелочи, он и не такое за свои годы переживал. От пробирающего до костей холода не спасал даже виски, да и тот вскоре закончился — что такое небольшая фляжка для промокшего насквозь шотландца? И если Маккензи рассчитывал по прибытии в охотничий домик согреться древним, как мир, способом, то и тут он мог не питать особых надежд — с того памятного разговора, когда он заставил Уильяма принять на себя руководство якобитским движением, тот не допускал близости между ними, и хотя вел себя все так же дружелюбно, не позволял касаться себя иначе, кроме как по-родственному. Роберта такое отношение если и обижало, то он предпочитал держать обиды при себе. Возможно, так оно даже лучше. Слишком уж все далеко зашло. Не хватало еще влюбиться в Уильяма — достаточно того, что он заставляет себя желать. Да к тому же ночи, проведенные в жарких дебатах по поводу стратегии и тактики выступления якобитов, не располагали к постельным сражениям. Дни охотники проводили в лесу, гоняясь за добычей, а после ужина собирались в гостиной, где Роберт вместе с Ирвином и Лесли делились с графом Инвернесс подробностями борьбы, которая велась уже не один год. — Ну наконец-то! — с явным облегчением воскликнул Маккензи, когда между деревьями, спрятанные за пеленой воды, показались призрачные очертания охотничьего домика. Они ввалились в дом, где их уже ждали. Как и было оговорено, ловчий и несколько слуг явились, чтобы помочь хозяевам собраться и приготовить трофеи. Уильям выдохнул с облегчением, когда у него забрали потяжелевший от воды плащ, а после отправился в купальни, где его ждала деревянная купель, полная горячей воды, и где бы ему удалось согреться. Роберт наотрез отказался идти первым и сам забрался в горячую воду уже после того как Спенсер закончил омовение, и расторопные слуги подготовили новую бадью, благо ожидание его скрашивал горячий виски с медом. Однако, уже утром стало понятно, что ни ванна, ни виски не помогли: Роберт Маккензи был бледен и его бросало в жар. Как большинство мужчин, с детства привыкших проводить большую часть времени на свежем — отнюдь не всегда теплом — воздухе, часто по нескольку дней не заходя в дом, ночуя под звездами, когда кроватью служит плащ, а то и вовсе сырая земля, Маккензи обладал отменным здоровьем. И если его укладывали в постель, то лишь в тех случаях, когда он бывал ранен. Простуда и прочие болячки обычно обходили Роберта стороной — он не помнил, когда страдал от лихорадки в последний раз, должно быть, он тогда совсем еще мальчишкой был. И вот теперь он метался по мокрым от его пота простыням, сгорая от жара, и проклинал себя за то, что поленился взять на охоту плащ. К вечеру он кое-как поднялся с кровати — дела вынуждали графа Инвернесс вернуться в поместье, и охотники не могли долее оставаться в лесу. — Я доеду, вот еще глупости! — отмахнулся Роберт от предложения Уильяма остаться в охотничьем домике под присмотром слуг до тех пор, пока он не поправится. И теперь Маккензи, стараясь не показывать, как его штормит от высокой температуры, отправился седлать лошадь. От предложения ехать в телеге с трофеями он отказался тоже, и Уильям только хмуро посмотрел ему вслед. Этот упрямый горец… Вот как он предлагает командовать несносными шотландцами, когда Спенсер с ним с одним совладать не может? Однако, когда по пути Роберт свалился с неспешно шагающей лошади, крыть ему стало нечем, и оставшуюся дорогу лэрд провел в телеге, закутанный в теплые плащи. Когда шесть футов и двести фунтов шотландского тела слуги заносили в замок, сознание Роберта Маккензи оставалось затуманенным. Он чувствовал, будто парит на мягком облаке, и его несет ветер неведомо куда. Кажется, он звал в забытьи Уильяма, и тот позволил Маккензи держать себя за руку все время, что потребовалось для того, чтобы отнести здоровяка наверх, в комнату, которую он обычно занимал, когда гостил в Спенсер-гров, и уложить на чистые простыни. Миссис Куикли — вот уж кому приходилось сиделкой бывать едва ли не чаще, чем горничной — принялась ловко избавлять больного от одежды, в то время как Уильям распорядился послать за доктором Россом — состояние Роберта ухудшалось с каждым часом. Теперь он не просто горел в лихорадке, его начал мучить удушливый кашель, и Уилл не без оснований подозревал пневмонию. И когда прибывший эскулап подтвердил диагноз его светлости, тот всерьез разволновался, как бы дядюшка не отдал богу душу — отвары и порошки, что посоветовал доктор, не то, чтобы сильно помогали, скорее не давали окочуриться раньше времени. — Надобно послать к старухе Гейлис, — улучив минутку, Гвен Куикли постучала в кабинет Уильяма, где тот коротал ночь, не желая идти в постель, пока его родной человек мечется в бреду. — Лэрд Маккензи куда как плох, милорд, — женщина покачала головой, отчего пышное золото волос, уложенное в косу вокруг чистого лба, как будто бы вспыхнуло нимбом. — Не помогают лекарства, что доктор Росс оставил. — Да, я сейчас же распоряжусь, — кивнул Уильям. Гвен рассказала ему что нужно попросить у знахарки, упомянув, что однажды ее старшая дочь болела именно точно так же тяжело, как сейчас Роберт, и снадобья Гейлис быстро поставили ее на ноги. Девочка действительно появилась в поместье не так давно. Кэтрин дала миссис Куикли разрешение привезти подросшего ребенка, который уже мог помогать слугам на кухне по мере сил, начиная осваивать профессию горничной. В целом, в этом не было чего-то экстраординарного. Если восьмилетние дети работали в шахтах, то почему десятилетняя девочка не могла мыть посуду или таскать дрова для каминов? Спенсер сунул несколько монет и записку в небольшой кошель и передал его Дункану, велев отправить лакея с рассветом.

***

Роберт пришел в себя на исходе вторых суток. Все это время он пребывал в вязком полузабытьи, время от времени выныривая из этого состояния, чтобы потом снова провалиться в некое подобие сна. Он не ощущал хода времени, не испытывал голода, ему казалось, что он даже не чувствует жажды, хотя миссис Куикли, которая почти что не отлучалась от постели больного, слышала, как тот молит о стакане воды пересохшими, истрескавшимися от жара губами. Ей не впервой было ходить за больными. Здесь, в Спенсер-гров, мужчинам частенько нужна была помощь, и Гвен, давным-давно позабыв про стыд или брезгливость, выполняла обязанности сиделки исправно. Ей даже пришлось как-то присутствовать при том, как доктор Росс отнял руку у бедняги Джека Доусена, мельника, который умудрился повредить конечность жерновами. Уж как старина Джек убивался, как плакал — без руки-то никак в мельничном деле, — а только доктор Росс был непреклонен: руку сохранить никак не удастся. Тогда они вдвоем помогали лекарю — Гвен и Джон Лансель. А после того, как все закончилось, ее стошнило в передник, и это был единственный раз, когда миссис Куикли не совладала с собой, и то она списывала дурноту на беременность — тогда Гвен носила своего первого ребенка. С тех пор прошло десять лет, и миссис Кукли, пожалуй, и сама была бы способна провести несложную операцию. Если бы только кто-то доверил женщине ланцет и пилу. Сейчас же, выхаживая шотландского лэрда, Гвен и вовсе не приходилось беспокоиться: знай меняй компрессы да следи, чтобы больной вовремя принимал капли, которые привез гонец от старухи Гейлис. Ей даже удавалось заглянуть в детскую, к Джеймсу и Айви — пока Гвен сидела возле постели больного, за детьми приглядывал кто-нибудь из служанок, да и ее светлость леди Кэтрин — храни ее господь — сама любила играть с малышами и проводила в детской гораздо больше времени, чем иная госпожа. Так что миссис Куикли даже скучала немного, занятая однообразной, монотонной работой, и когда Роберт Маккензи открыл глаза и взглянул на сиделку вполне осознанно, а не затуманенным взором, каким он оглядывал пространство все время, пока был в забытьи, Гвен обрадовалась — наконец-то можно будет вернуться к своим привычным делам. — Давно я здесь… — Роберт облизал сухие губы, пытаясь вспомнить, как зовут эту рыжеволосую красавицу, которая тут же поднесла к его губам кружку с водой, как только он открыл рот, — валяюсь? — закончил вопрос шотландец, утолив жажду. — Два дня, — коротко ответила Гвен и сложила руки на груди, придирчиво оценивая на глаз состояние больного. — Сэр, — прибавила она, вспомнив, что больной куда выше нее по положению. — Не называй меня сэром, — попросил Роберт, и миссис Куикли почувствовала, как кольнуло в груди воспоминанием. Отец малышки Айви, что исчез как… Как все эти мужчины, что бывали так падки на красоту и стать Гвен… Так вот Майкл Фрейзер тоже не любил, когда она добавляла к его имени эту частицу. — Не желаете ли перекусить? — спросила сиделка выздоравливающего. — Ужин, должно быть, уже остыл, но на кухне наверняка найдется окорок и… — Как тебя зовут? — перебил Роберт ту, что ходила за ним двое суток. — Гвен, сэ… Меня зовут Гвен Куикли… — А там кто у тебя? — Роб попытался приподняться на локтях, заметив за спиной женщины какое-то шевеление, а через секунду из-за широкой юбки показалась маленькая рыжая головка. Девочка, что глядела на Маккензи, улыбалась во весь рот, демонстрируя ровные белые зубы. Впрочем, один детский зубик сверху был сбит наполовину — должно быть, малышка упала и повредила его. — Эрин, — нахмурилась Гвен, обращаясь к девчушке. — Кто сказал, сидеть смирно? — Эрин, значит, — отчего-то улыбнулся Маккензи. Девчонка была презабавная. И смелая — глаза не прячет в присутствии чужака. — Это моя старшая, — пояснила миссис Куикли, — я учу Эрин штопать белье, чтобы она, когда вырастет, могла исполнять обязанности горничной. — И, наклонившись к дочери, Гвен тихо попросила: — Беги-ка на кухню и скажи миссис Томпкинс, что я прошу принести кусок окорока, хлеба и пива для мистера Маккензи. И пока мать инструктировала дочь, Роберт окончательно вспомнил. Гвен Куикли, кормилица Джеймса, будущего пятого графа Инвернесс. Кажется, у нее есть еще ребенок… Айви… Айрис… Черт, почему мозги с таким скрипом работают? Видимо, болезнь еще не выпустила его из своих цепких лап. А она красавица, — подумал Маккензи, окидывая восторженным взглядом ее высокую, статную фигуру. То, как она жестикулирует — неожиданно сильные для женщины руки и длинные пальцы, которые прикасались так нежно, так аккуратно, пока Роберт болел. То, как она говорит — полные губы приоткрываются, и видно, как влажно поблескивает белая полоска ровных зубов. То, как она смотрит — прямо и открыто, и глаза ее — ореховые, с едва заметным вкраплением золотистых точек, готовы улыбнуться приветливо. То, какой атласной кажется кожа в скромном вырезе ее форменного платья. То, как гордо держит она голову, украшенную короной золотистых волос. Уилл пошутил — присмотрись, мол… Роберт тогда смотрел только на него, Уильяма Спенсера, а тут вон какая красота, оказывается. Маккензи поймал себя за язык, когда с него чуть было не сорвался сомнительный комплимент. То есть… Он действительно хотел сказать этой женщине, что находит ее привлекательной, но что-то подсказывало ему — едва ли не каждый второй из тех, за которыми ей приходилось ухаживать, а таковых наверняка было немало, Гвен оказалась опытной и расторопной сиделкой, говорил миссис Куикли о том, как она хороша. И чуть ли не каждый третий после этих слов норовил залезть Гвен под юбку — Роберту не нужно было рассказывать о том, что иные представители мужского пола обходились с прислугой достаточно фривольно. Он не хотел обижать ее. Напротив, Роб хотел… «Похотливый ты козел», — сам себя обругал Маккензи и, приподняв одеяло, поспешил убедиться, что он не обнажен. К облегчению, обнаружилось, что кто-то — наверняка это и была миссис Куикли, — надела на него кальсоны, пока он валялся в отключке, да и нижняя рубаха тоже оказалась на месте. И хорошо — скоро должна была вернуться Эрин с ужином, не хватало еще девчонке глядеть на голого мужика. — Могу я пригласить тебя на прогулку, Гвен? — спросил Роберт после того, как с ужином было покончено, и Эрин унесла посуду. Миссис Куикли взглянула как-то так, что Роб не сразу понял, оценили его предложение или, быть может, такая дерзость вызвала гнев, и… — Уверяю, просто прогулка, — затараторил выздоравливающий. — Я спрошу позволения у его светлости, и мы с тобой прокатимся в коляске… Возьмем корзину с провизией и этим чудесным пивом, и… Позовем с собой твоих девочек, Гвен. И малыша Джеймса, если разрешит его мать. И… Черт, соглашайся, миссис Кукли! Тебе мало слова Роберта, лэрда клана Маккензи? Я не притронусь к тебе и пальцем… — Я согласна, лэрд, — улыбнулась Гвен. Ей нравился этот здоровяк. Она не хотела загадывать. Глупо — двое дочерей… Ее безрукий мельник не возьмет, не то что благородный лэрд. Но кто сказал, что она должна забыть о том, что все еще молода? Что все еще привлекательна. Что кто-то может смотреть на нее вот так, как этот рыжий шотландец. — Я согласна… Однажды она произнесет эти слова, стоя перед алтарем, и рука Роберта Маккензи будет лежать в ее руке, а преподобный Эван отслужит свадебную мессу. Однажды…

***

Осень одна тысяча семьсот сорок четвертого года выпала на редкость теплой. Зима как будто бы не желала приходить в эти суровые северные края, предпочитая оставаться там, в сказочной Лапландии, и тут, у подножия шотландских гор, в конце октября было по-летнему зелено и солнечно, разве что некоторые деревья надели осенние одежды, и теперь в лесах то тут, то там мелькали яркие желтые пятна листвы. Изредка шли дожди — короткие, торопливые. Непогода как будто боялась, что солнце, спрятавшееся за тучи, выглянет и прогонит дождь, потому он стремился пролиться как можно быстрее и сам сбежать, не попав под яркие солнечные лучи. Джон Лансель любил эту пору — когда уходит летняя духота, и на смену ей приходит вот такая вот яркая, праздничная, мягкая осень, когда не дуют с моря ледяные ветра, а низкие свинцовые тучи не наползают с гор, скрывая от людей светило. Но причина, по которой сэр Джон не любил длинные шотландские зимы, крылась вовсе не в том, что он так уж сильно не терпел холод и снег. Просто чем чаще выпадали погожие деньки, тем больше возможностей у него было насладиться общением с той, которая поселилась в его сердце прочно и, как сам Джон полагал — навсегда. Леди Кэтрин Спенсер… Вряд ли она подозревала о том, какую бурю эмоций испытывает старый вояка, находясь в непосредственной близости от нее. По крайней мере, Лансель делал все возможное, чтобы графиня Инвернесс никогда не узнала о том, что начальник замковой стражи питает к ней чувства иные, нежели уважение, почтение или нечто подобное. Кэтрин — в девичестве Моубрей — воспитывали так, чтобы она всегда оставалась вежлива и приветлива к тем, кто ей служит, и конечно же с сэром Джоном эта женщина вела себя учтиво и даже дружелюбно — ее муж часто поручал Ланселю сопровождать леди Кэтрин в поездках и прогулках, поэтому им приходилось общаться, так или иначе. Часто это были долгие беседы — особенно если Кэтрин отправлялась прогуляться верхом, а не в коляске. Иногда они просто перекидывались парой вежливых фраз, но Лансель был рад и этому. Разумеется, не было никакой возможности дать понять леди Кэтрин, что она любима. Жена самого Уильяма Спенсера, графа Инвернесс, лорда земель, что простирались на много миль вокруг фамильного замка — словно супруга Цезаря, она должна была оставаться вне всяческих подозрений. Даже намека на возможную неверность не мог внушить ей сэр Джон Лансель, одно лишь его признание оскорбило бы эту женщину, поэтому он молчал, понимая, что, во-первых, со своими чувствами он вполне способен совладать, а во-вторых… Во-вторых, графиня Спенсер, конечно же, никак не могла ответить сэру Джону взаимностью. Разве юная красивая женщина, воспитанная в лучших традициях Англии, утонченная, образованная, и прочее, и прочее… Разве такая женщина променяет супруга — молодого, полного сил, привлекательного, богатого и влиятельного… Разве можно мечтать о том, что леди Кэтрин сможет когда-нибудь посмотреть на сэра Джона, который едва ли не в отцы ей годился, как-то иначе, нежели как на верного слугу и доброго друга? Нужно было быть наивным глупцом, чтобы поверить в этакую нелепицу. Джон Лансель глупцом не был. К тому же преданность, которую испытывал он к семейству Спенсеров и лично к его главе, никуда не девалась, напротив, в последние два года Уильям Спенсер раскрылся перед сэром Джоном с совершенно новой стороны, чем вызвал к себе еще большее уважение. Лансель никогда особо не скрывал того, что симпатизирует якобитам. Нет, он не кричал об этом на каждом шагу, но даже в присутствии его светлости позволял себе комментарии о том, что действия англичан, наглым образом попирающих права шотландцев на их же собственной земле, считает недостойными. Поэтому, когда два года назад Уильям Спенсер, вскоре после охоты, на которой его дядюшка, Роберт Маккензи подхватил пневмонию — хвала небесам, что оправился быстро — вызвал к себе сэра Джона и прямо рассказал ему о той роли, которую отвели ему, владельцу Спенсер-гров, повстанцы. И что он, сэр Уильям, на эту роль согласился. Сказать, что Лансель был удивлен, значит промолчать. Он понимал, каких трудов стоило юному графу лавировать между двумя враждующими мирами, не принимая сторону ни англичан, ни шотландцев. Но то, что он поддержит якобитский бунт… — Не сомневайтесь, милорд, — почтенно склонил голову сэр Джон. — Я и мои ребята… Мы, если хотите знать, сыты по горло тем, что творят здесь парни из форта Джордж. И если понадобится, готовы выступить против них и тех, кто придет с ними, хоть завтра. И конечно же, мы станем охранять замок еще более бдительно. Ваша супруга и наследник… Я лично прослежу за тем, чтобы их безопасности ничто не угрожало. А если позволите, сэр… То я бы нанял еще людей. Отряд замка не столь многочисленен, но те, что есть… На этом лорд Спенсер перебил его, пообещав не скупиться на расходы, особенно те, что требовались на жалованье солдатам и приобретение необходимого оружия. С тех пор в замке часто гостили люди с севера. Сам лэрд Маккензи или кто-то из его подручных — они теперь тесно взаимодействовали с гарнизоном замка. Часто в полях, прилегающих к Спенсер-гров, проходили совместные тренировки. Бывало, Джон сам отправлялся в Эйлин-Донан с каким-нибудь поручением от его светлости. А полгода назад граф и графиня Инвернесс и вовсе отбыли на материк, в Италию. Официально, его светлость с семейством должен был присоединиться к английскому посольству, дабы исполнить некую дипломатическую миссию при итальянском дворе. Сэр Джон не вникал в тонкости британской дипломатии. Ему достаточно было своих обязанностей — охранять супружескую чету и их наследника во время пребывания на чужбине. И он с этой миссией вполне неплохо справлялся. Леди Кэтрин… Узнав о предстоящем путешествии, она повеселела. Не сказать, что графиня Инвернесс до этого предавалась унынию, но до сэра Джона доходили слухи о том, что бедняжка тяжело переживала, не будучи способной подарить своему супругу еще одного ребенка — рождение мастера Джеймса подорвало ее не слишком крепкое здоровье, и теперь Кэтрин Спенсер попросту не могла понести. Как относился к этому сам Уильям — про то сэру Джону было неведомо, но часто ему думалось, что между супругами как будто бы что-то… Не разрушилось, нет, просто иногда со стороны казалось, что те ведут себя друг с другом, будто брат с сестрой. Но даже видя это, сэр Джон не помышлял о том, чтобы встать между мужем и женой. Так вот леди Кэтрин предвкушала путешествие. Она как будто стала даже еще краше — или же это просто так казалось влюбленному Ланселю. Как бы там ни было, он сам радовался предстоящей поездке. Ему не терпелось увидеть величественный Рим. О чем Джон узнал в последний момент, так это об истинных причинах, заставивших Уильяма отправиться за море. Принц Чарльз из династии Стюартов, тот, который, по мнению якобитов, и должен был занять престол под именем Карла Третьего, теперь поселился в Риме и терпеливо ожидал, когда же представится случай вернуться на родину, чтобы править, как завещано предками… Граф Инвернесс добился аудиенции у его высочества, и в один из дней Уильям и принц Чарльз провели не один час, совещаясь о чем-то за закрытыми дверями. Уже после, когда путешествие подошло к концу, и семейство Спенсеров, а с ними и Джон Лансель, возвращались домой, Уильям поведал командующему стражей о том, что будущий король Карл Третий следующим летом прибудет в Шотландию, и тогда… Тогда-то все и начнется. То, к чему якобиты готовились не один год. Восстание. Не просто разговоры, не просто тайная переписка или болтовня на тайных сборищах. Те, кто поддерживает Стюартов, те, кто верит в Шотландию — они схлестнутся с полчищами англичан, и… — И да поможет нам господь, — перекрестился сэр Джон, когда Уильям закончил свой рассказ. Они как раз подплывали к родному побережью — вот уже на горизонте показались зеленые холмы. Лансель заметил это… То, с какой тоской вглядывается сэр Уильям вдаль. Как будто мечтает увидеть что-то… Или, быть может, кого-то — старый вояка не смел спрашивать о том, что за грусть поселилась на сердце юного графа.

***

Это было полгода назад, а сейчас сэр Джон возвращался от лэрда Маккензи, из его вотчины, Эйлин-Донан, что лежала к северу от Инвернесса. Он выехал еще затемно, надеясь прибыть домой до того, как падет ночь. Не то, чтобы Лансель был особенно суеверен, но не хотел бы, чтобы его в дороге застал Самайн. Ведьмино время — самая нечисть выходит из своих нор в эту дьявольскую ночь, и Джон гнал коня так быстро, как только мог, вот только ему не повезло. Уже на подъезде к Инвернессу конь захромал, и сэр Джон был вынужден остановиться в городе, чтобы подковать жеребца. Он остался бы переждал эту ночь в трактире Дагги — та была женщиной гостеприимной, особенно это гостеприимство распространялось на Джона Ланселя, и он, что уж греха таить, с удовольствием пользовался радушием Дагги. Но только не в этот раз. Сэр Уильям ожидал сообщение, которое должен был доставить Джон из Эйлин-Донан, поэтому старый вояка пустился в путь сразу же, как его конь был готов двигаться дальше. Ночь укрыла землю, и сэр Джон теперь ехал не спеша, пусть даже он знал эти места превосходно, а все же опасался скакать в столь темное время во весь опор. Потому и старого капища друидов он настиг уже на исходе ночи, в то самое время, когда, если верить старым легендам, разная нечисть принимается творить свои темные делишки. Лансель чуть пришпорил коня — хотелось поскорее миновать каменных исполинов, и он почти уже оставил их за спиной, как вдруг что-то заставило его обернуться. Какое-то движение. Или же ему почудилось за камнями что-то… Там как будто бы кто-то был. Словно тень мелькнула меж валунов, а миновав каменный круг, тень сделалась человеком. — Стой где стоишь! — скомандовал сэр Джон, вскидывая мушкет. — Стой, или, богом клянусь, я пущу пулю тебе в лоб. Страха не было. Ему встретился не демон — человек из плоти и крови. И надобно выяснить, какого дьявола он тут ошивается. А ну как замыслил недоброе против его или ее светлости? — Джон! — услышал он свое имя. Произнесенное радостно. — Джон, чертяка! И человек, невзирая на мушкет, которым вооружен был сэр Джон, кинулся к нему со всех ног. — Да быть того не может! — всплеснул руками Лансель, убирая оружие за пояс. — Да что б меня черти взяли! Фрейзер? Ты? Он спешился, когда Майкл Фрейзер — а это был он, вне всякого сомнения, — подбежал совсем близко. И двое мужчин обнялись — словно хорошие друзья после долгой разлуки. Джон похлопывал по спине крепко сжимающего его плечи Фрейзера и все думал: как это он вдруг здесь оказался? Ночью… На чертовом капище… — Ты как здесь? — удивленно спросил сэр Джон, когда они разомкнули объятья. — Ты где пропадал? Черт возьми, Фрейзер, заставил же ты нас всех переживать. То пропадаешь, то появляешься, словно дух Самайна… Одет как-то по-дурацки. Что это за портки на тебе? А куртка? Я такие даже в Риме не видал… — Я все объясню, — пообещал Майкл, залезая на коня и устраиваясь за спиной сэра Джона. — Обязательно, только отвези меня в замок. Как можно скорее. Сэр Уильям… Он же там, да? Скажи, что он дома и никуда не отъехал? — Точно так, — кивнул головой сэр Джон, понукая коня. — Их светлость дома. Они с супругой принимают у себя графиню Далрой с семейством. — С супругой… — повторил Майкл тихо и, повысив голос, попросил: — Быстрее, Джон! Пожалуйста, быстрее! — Ну вот, приехали, — проворчал сэр Джон, когда за ними закрылись ворота Спенсер-гров. — Ты так торопишься, будто черти за тобой гонятся. — Не за мной, — покачал головой Майкл. — Но насчет чертей ты угадал. Мне нужно увидеть Уильяма немедленно. — Ишь чего, — хмыкнул Лансель. — Его светлость еще почивают, рань-то какая, еще и пяти часов нет. — Успеет еще выспаться, — пробормотал себе под нос Майкл и, ухватившись за дверной молоток, принялся тарабанить в дверь. Ему открыл сонный дворецкий. В забавном ночном колпаке и с оплывшей свечей в руке… Майкл и не представлял, что обрадуется ему, как родному. — Дункан! — широко улыбнулся он. Вот только обниматься не полез. МакКоннел слишком уж дорожил своим высоким статусом, чтобы обниматься по утрам с непрошенными гостями. — Дункан, доложи его светлости… А! Он махнул рукой и, бесцеремонно оттеснив старого дворецкого, устремился вверх по лестнице. Туда, где — он помнил — была спальня Уильяма. Оставалось надеяться, что у них с супругой были разные комнаты, как и предписывал этикет того времени. И надежда эта подтвердилась. Распахнув дверь, Майкл почувствовал, как сердце будто кто сдавил шершавой, твердой ладонью, и оно сжалось болезненно, перестав биться на какие-то несколько мгновений. — Уилл… — выдохнул Фрейзер и в два шага оказался возле кровати, где тот спал, натянув одеяло чуть ли не на самые уши. — Уилл, солнце… Пальцы коснулись розового, аккуратного ушка, дотронулись до широкой, темной брови, погладили висок. — Уиииииил, — пропел Майкл. — Просыпайся, моя светлость.