О чем молчат легенды

Весна одна тысяча семьсот шестьдесят пятого года выдалась на редкость холодной, мрачной. В апреле, не далее как на прошлой неделе, завыла вьюга, заснежило, завалило белыми хлопьями все кругом — и высокие башенки старого замка, и резные балконы, и просторный двор. Изумрудные холмы — те, что радуют глаз по весне — сейчас стояли, укутанные белым покрывалом. Снег хрустел под ногами, будто бы назло весне не желая таять. Странная весна. Странная, даже для этих суровых северных мест. Свадьбы в мае — самые красивые. Так говорили промеж себя жена с дочерью, разглядывая нарядные ткани, из которых позже будет сшито подвенечное платье. Айви Маккензи и ее нареченный — сэр Джеймс Эбенезер Спенсер, пятый граф Инвернесс, выбрали для венчания первый день мая. Праздник Бельтайна — загадочный и в какой-то мере для рода Спенсеров судьбоносный. Отец Джеймса тоже венчался в этот самый день. Свадьбы в мае — самые красивые… С этим утверждением Роберт, лэрд клана Маккензи, хозяин Эйлин-Донан, пожалуй, был согласен. Если бы не снег и чертовский холод, который заставлял кутаться в тяжелый шерстяной плащ теперь, когда они с женой возвращались из церкви, где их дорогая Айви сегодня стала женой. Она была так прекрасна — в атласном белоснежном платье, расшитым цветами и украшенном крупными жемчужинами. Отец не поскупился, желая, чтобы его девочка в свой самый счастливый день затмевала всех присутствующих красотой и изяществом. А легкая прозрачная фата, вплетенная в прическу Айви, казалась воздушным облаком, что скрывало красоту мисс Маккензи до той самой секунды, когда священник разрешил жениху поцеловать невесту. — Она словно ангел божий, — прошептал Роберт, от волнения крепко сжимая пальцы жены, что сидела рядом на церковной скамье. — Сентиментальный ты дурень, — шепнула ему на ухо миссис Гвен Маккензи. Впрочем, муж не сердился на жену за «дурня». Зачем сердиться на правду? Роберт скосил глаза влево, туда, где через проход от них, на такой же точно скамье наблюдала венчание синьора Катарина Сфорца, мать жениха. Было время, синьора Катарина носила имя Кэтрин Спенсер и была женой четвертого графа Инвернесс. После его гибели, после того, как их с сыном чуть было не лишили титула и состояния — к бунтовщикам-якобитам и их семьям английское правительство не знало жалости, и только вмешательство брата Кэтрин, Генри Моубрея, спасло их с Джеймсом от позора и разорения… Так вот после того, как улеглись страсти, как похоронили мужа леди Кэтрин, сэра Уильяма… вернее, то, что от его тела осталось… После того, как они с Джеймсом, долгое время оставаясь на севере Италии, в Милане, могли быть уверены — никто не лишит наследника Спенсер-гров причитающегося ему по закону… Только после этого Кэтрин вышла замуж повторно. Франческо Сфорца — представитель рода куда более древнего, чем Спенсеры… Он был уже не молод, и, говорят, отличался особой набожностью. Для того, чтобы вступить в этот брак, Кэтрин пришлось перейти в католичество. Впрочем, ее сын по-прежнему оставался в лоне англиканской церкви, что не мешало его матери и отчиму порадоваться сегодня за Джеймса в день его свадьбы. Завещание сэра Уильяма Спенсера было составлено таким образом, что никто, ни при каких обстоятельствах не смог бы претендовать на замок Спенсер-гров и земли, принадлежащие фамилии. Все должно было достаться Джеймсу, включая немалую сумму золотом, что хранилась в банке Эдинбурга. Разумеется, какая-то часть состояния графа Инвернесс отходила его супруге, но самое главное — титул и поместье — оставались в руках сына погибшего графа Инвернесс. И его дядя, сэр Генри Моубрей, позаботился о том, чтобы завещание Уильяма — хоть они и считали друг друга заклятыми врагами — было исполнено в точности. Уж почему сэр Генри так точно следовал этому документу? Вероятно, он просто заботился о сестре и племяннике. А может быть, таким образом он просто скидывал с себя ответственность — не нужно было тратить собственные средства на содержание овдовевшей сестры и ее малолетнего сына. Так или иначе, Джеймсу удалось сохранить состояние отца. Как и родовой замок. И теперь он с радостью готов был ввести в дом свою супругу, леди Айви Спенсер, новую графиню Инвернесс. Отзвучали свадебные гимны. Молодые скрепили свои клятвы поцелуем. И все собравшиеся в церкви в этот не по-весеннему холодный день поспешили принести счастливым супругам свои поздравления. — Моя дорогая девочка… — Роберт обнял дочь — аккуратно, как будто боялся, что от его грубых сильных рук разрушится, растает это воздушное белоснежное великолепие, что украшало сейчас Айви. — Мой дорогой мальчик… — Маккензи пожал протянутую ему руку — узкая аристократическая ладонь с длинными — совсем как у его отца — пальцами… Рукопожатие Джеймса было неожиданно сильным. Как и он сам — сын Уилла вымахал выше отца на целую голову, к тому же и в плечах был шире. Бабкина порода — в Джеймсе было больше от шотландцев, нежели от англичан, и Роб, несомненно, не мог этому не радоваться. Он любил племянника. Редко его видел — Джеймс часто уезжал на континент, но когда возвращался в Шотландию, они с дядей проводили много времени вдвоем. Роб учил его всему, что знал сам — обращению с мечом, выездке, охоте… Маккензи помнил, о чем писал ему Уильям Спенсер накануне гибели… Перед той самой битвой, которая унесла жизни многих… Роберт выжил. Предстал перед судом короля. Был осужден на каторгу, из которой вернулся спустя пять лет. Его оправдали, позволив оставить себе Эйлин-Донан, вот только Роб понятия не имел, кого ему благодарить за чудесное возвращение. Он подозревал, что тут не обошлось без новоявленной синьоры Сфорца, но Кэт отрицала свое участие в судьбе шотландца. Роберт выжил. А его любимый племянник погиб. Письмо, которое Уилл написал лэрду незадолго до гибели, тот помнил практически наизусть… — Мой дорогой мальчик, — Роберт пожал протянутую ему руку, а после обнял Джеймса, от души желая ему счастья. — Твой отец так гордился бы тобой. Те же слова произнесла леди Кэтрин, но уже позже, когда новобрачные усаживались в карету. Улучив минутку, она шепнула их сыну на ухо и тут же отвернулась к мужу. Синьор Франческо… Он встретился Кэт через три года после того, как та овдовела. Это было трудное время — их с малышом Джеймсом положение стало шатким, неопределенным. После того, как погиб лорд Спенсер, после того, как его имя заклеймили позором, посчитав изменником — да он таким и был… Нужно ли говорить, что графиню Инвернесс теперь считали парией в приличном обществе. Перед ней и сыном были закрыты все двери, и если бы не участие брата… Генри Моубрей… В той самой битве, что унесла жизнь графа Инвернесс, он принимал участие в командовании британскими войсками. Ставка находилась в некотором отдалении от Каллодена, и все приказы передавались исключительно через вестовых. Ему повезло — ни одно ядро не могло поразить шатер, где расположились штабные офицеры — и среди них маркиз Хексем. Так что он выжил, а после громко праздновал победу — над всеми восставшими и над своим давним соперником Уиллом Спенсером. А его жена и сын — о них Генри позаботился. Улеглись страсти. Стали забываться имена бунтовщиков. Леди Спенсер и ее сын вернулись на Родину после долгого отсутствия, но как только Джеймс вступил в права наследования — этому тоже способствовал сэр Генри Моубрей — тотчас же вернулись на север Италии, в Милан, на виллу, которую муж леди Кэтрин снял заблаговременно, как будто бы знал, что его жене и ребенку понадобится убежище. Впрочем, почему как будто? Граф Инвернесс словно предвидел собственную гибель и то, что последует после. Об этом Уильям писал в последнем письме к леди Кэтрин. Подробное, обстоятельное — в нем Уилл просил прощения у супруги за то, что не смог стать ей хорошим мужем. Полное сожаления — в письме Уильям Спенсер надеялся на то, что Кэт сможет стать счастливой после того, как обретет свободу. Ее муж просил беречь их сына и выражал надежду на то, что в будущем, когда Джеймс подрастет, он поймет, почему его отец поступил так, а не иначе. Почему он ввязался в эту династическую грызню, что закончилась так бесславно. Прежде чем в очередной раз надолго покинуть Спенсер-гров, Кэт отвела Джеймса на могилу отца. Они не присутствовали на похоронах Уильяма — его останки предали земле Дункан МакКоннел и верные слуги, и дворецкий писал леди Кэтрин в Италию, что тело ее супруга было столь обезображено, что для нее это было бы зрелищем невыносимым. Но не посетить семейный склеп Спенсеров Кэт не могла. Там, стоя рядом с надгробием, где высечены были даты рождения и гибели ее мужа, она давала Уильяму обещание — стать счастливой, как и завещал он ей в своем последнем письме. Стать счастливой — и сделать таким же их любимого Джеймса. И она стала. Не сразу. Но теперь, в день, когда пятый граф Инвернесс вступал в законный брак, леди Кэтрин… синьора Катарина… могла с уверенностью сказать — она, наконец-то, обрела счастье. То самое, о котором после гибели супруга и мечтать не могла. Ее нынешний муж — синьор Франческо из знаменитого итальянского дома Сфорца… Они познакомились на приеме в английском посольстве, куда Кэтрин привел ее брат, сэр Генри Моубрей. Она тогда только-только стала выходить в свет, и ее тут же привлек этот мужчина: серьезный и немногословный, черты его лица, немного грубоватые, казались Кэтрин приятными, а в том, что он говорил, чувствовался опыт и незаурядный ум. К тому же Франческо был добр, набожен, вдов и… И влюбился в молодую англичанку без памяти. Брачное предложение последовало незамедлительно, и через несколько месяцев Кэтрин Спенсер, приняв католичество, стала синьорой Катариной Сфорца. И если что и огорчало новоявленную донну Сфорца, так это невозможность вновь зачать ребенка и сопутствующие этой невозможности женские неприятности. Но и тут синьоре Катарине, можно сказать, повезло. Ее горничная — девица легкомысленная, чересчур смелая, но безусловно преданная своей госпоже, свела знакомство с местной повитухой. Слава у бабки была дурная, но снадобья, которыми она пользовала захаживающих к ней женщин, работали безотказно. Синьора Катарина, принимая горький настой всякий раз прежде чем лечь с мужем, могла быть уверена — последствий супружеской близости можно не опасаться. К тому же и синьор Сфорца не очень-то горевал от того, что молодая еще супруга не может подарить ему ребенка — он уже имел двоих сыновей от первой жены, что скончалась от лихорадки десять лет назад. Так что если муж и жена тяготились невозможностью иметь еще детей, то никак это сожаление не выказывали. Франческо не смог заменить отца маленькому Джеймсу. Да он в отцы и не навязывался. Скорее, он сделался для будущего пятого графа Инвернесс кем-то вроде наставника — синьор Сфорца взялся лично обучать пасынка наукам, и под его руководством Джеймс получил знания едва ли не большие, чем если бы к нему приглашали итальянских учителей. Джеймс Спенсер свободно владел пятью иностранными языками, отлично знал математику, прочел едва ли не все философские трактаты, разбирался в банковском деле, немного знал медицину. А всему, что касается военного искусства, обучил Джеймса его шотландский родственник — Роберт Маккензи. С тех пор, как Джеймсу Спенсеру минуло пятнадцать, он стал часто наезжать в родовой замок и подолгу оставался в Шотландии. Ему нравился этот суровый северный край, нравились изумрудные холмы, нравились поля, золотистые от расцветающего дрока, нравилось бурное серое море, что разбивало свои волны о скалы. Джеймс полюбил родную землю так, как будто бы и не прожил почти всю свою недолгую жизнь вдали от шотландских берегов. Нередко в Спенсер-гров наезжал лэрд клана Маккензи. Бывало, Джеймс отправлялся в гости к Роберту, в его родовой замок Эйлин-Донан. Там-то он и встретил Айви. Встретил, и уже не захотел отпускать. Частенько они совершали долгие конные прогулки втроем: Джеймс Спенсер, лэрд Маккензи и его дочь Айви, причем юная леди могла скакать наравне с мужчинами. Более того, Айви Маккензи могла бы дать фору своему будущему мужу, вздумай они посоревноваться в стрельбе, к тому же кузина любила охоту и могла часами выслеживать оленя, невзирая на непогоду. Стоит ли удивляться, что в один из дней Джеймс Спенсер посватался к лэрду Маккензи, и тот согласился отдать дочь за графа Инвернесс — не только потому, что для Айви это была, несомненно, хорошая партия, а просто… Роберту нравился Джеймс. Не так, разумеется, как нравился когда-то его отец, но он питал самые дружеские, самые светлые чувства к этому мальчику, который так по-настоящему, так искренне привязался и к их семейству, и к этой благословенной, исстрадавшейся земле. Роб, бывало, подолгу рассказывал Джеймсу о том, что это за место такое удивительное — шотландский север. Пересказывал легенды и преданья. И об его отце — Уильяме Спенсере — они тоже часто говорили. Для Джеймса Уильям стал кем-то… Одним из героев этих самых легенд — он почти что не помнил отца, не помнил его голос, его жесты, не помнил, чем пахли его ладони, когда он вытирал детские слезы, если Джеймс умудрялся заплакать, свалившись с пони, не помнил… Да много чего стерлось из памяти. Остался образ — непонятный, но тем не менее любимый. Сын, конечно же, прочел отцовское письмо. То самое, что написал тот незадолго до своей гибели. Теперь Джеймс знал, почему Уильям поступил именно так, знал, что побудило его примкнуть к якобитам. И нет, он не озлобился на дядю Роберта, хотя, наверное, должен был. И на отца Джеймс не злился тоже. Разве что иногда, когда было трудно, когда мальчик так нуждался в отцовском совете, он яростно сжимал кулаки и обещал, что обязательно со всеми трудностями справится. Что станет сильнее, мудрее, нежели был Уильям. Со временем такое вот своеобразное соперничество прошло. Джеймс все реже вспоминал Уильяма, редко бывал на его могиле. Иногда, когда он чувствовал потребность поговорить с родителем, пятый граф Инвернесс приходил к старому капищу друидов. Рассказанная дядей Робертом легенда — она была красива, хотя и пугала немного. Но тем не менее, время от времени Джеймс приходил к камням, подолгу ходил от одного к другому, касаясь их шершавой холодной поверхности. И говорил. Как будто бы отец мог его услышать, но его светлость это почему-то не смущало. Он отчего-то был уверен: Уильям — где бы тот ни был, на том свете или на этом — знает, что его сын помнит о нем. Помнит и любит, несмотря ни на что. Так было в тот день, когда Джеймс посватался к Айви. Они с лэрдом Маккензи и его супругой гостили в Спенсер-гров, и во время ужина лорд Спенсер объявил Роберту, что любит его дочь и желает взять в жены. Тот дал согласие, не раздумывая, и они еще долго просидели после в отцовском кабинете за виски и сигарами, планируя будущее молодых супругов. А после, когда все уснули, Джеймс это почувствовал. Как будто кто-то звал его. Он не понимал, чей это был голос. Он даже не был уверен, что голос принадлежит человеку. Возможно, это была музыка. А, быть может, чья-то неясная песнь. Что он знал точно, так это то, что зов этот звучит со стороны старого капища. И Джеймс откликнулся, встал с кровати, наспех оделся и поскакал к древним камням. Светало… Наступал тот самый час, когда вокруг все кажется серым, призрачным, немного пугающим, но сэр Джеймс был не робкого десятка. Каменные исполины казались ему седыми призраками, но он не боялся их. Напротив, стало интересно — чьи души скрыты в камне? Граф Инвернесс прошел по кругу, приветствуя каждый камень касанием руки. И обернулся, когда почувствовал нечто… Оно было там — что-то… как будто бы сверкающая рябь разрезала серые сумерки. Джеймс видел, как мерцает перед ним пространство, как искрится и переливается. А потом он увидел человека. Он стоял по ту сторону серебристой ряби. Стоял и смотрел на Джеймса. Одетый странно, непривычно. У этого человека были длинные темные волосы, знакомые черты лица и добрая улыбка. Такая светлая, такая… — Отец? — легкий шепот слетел с губ. Джеймс замер, не веря тому, что видят его глаза. Ему не ответили. Человек, что улыбался Джеймсу, словно родному, поднял руку, и тут же пропал, будто и не было его. А следом погасло и сияние, что позволило сыну увидеть отца — теперь у его светлости не было сомнений в том, с кем он только что повидался. — Отец… — как зачарованный пробормотал Джеймс, присаживаясь на лежащий плашмя валун — ноги вдруг сделались, словно ватные, и не хотели держать своего хозяина. — Боже! Спенсер рассмеялся — счастливо, светло. А когда поднялся на ноги, было уже утро. Солнце ласкало каменные глыбы и снег, что искрился меж камнями. Тогда-то Джеймс и заметил ее — монетку, что поблескивала в снегу. Кто-то обронил, быть может? Юный граф поднял серебряный шиллинг, удивляясь тому, что серебро в его руках теплое, словно живое. Джеймс спрятал монету в карман — на счастье. И поспешил домой. А через год они справляли свадьбу. Пышную — поздравить графа Инвернесс приехали со всех концов Британии, не говоря уже об итальянских родственниках отчима. Прошли те времена, когда знаться со Спенсерами считалось зазорным, и теперь граф Инвернесс принимал поздравления с гордо поднятой головой — все эти люди искали его расположения. И так должно быть. Джеймс был счастлив. Так счастлив, что в эту ночь не сомкнул и глаз — и не потому, что до утра ласкал любимую жену, а… Он вновь это почувствовал — тот зов, что привел его год назад к старому капищу. Не будучи в силах противиться этому зову, Джеймс опять поспешил к камням. Только вот ничего не произошло. Не было странного сияния. Не было человека, так похожего на отца. Но это было неважно. Все было неважно. Джеймс прикоснулся к одному из камней. К тому, на котором какой-то чудак процарапал непонятные инициалы и цифры. Прикоснулся, желая сказать что-то… О том, как ему хорошо сейчас. О том, как он влюблен. О том, что мечтает назвать сына — пусть он еще не родился — именем Уильям. Но Джеймс промолчал. К чему слова? Отец и так знает — его сын счастлив. А все остальное приложится.