kinktober24

Полупрозрачные шторы дрогнут, когда открывается входная дверь. Нова вступает в абсолютно пустую квартиру. Все покинули Гнездо, вылились на улицы, в бары и кафе, когда звезда справедливости, взошедшая над руинами лжи, засияла, открыв перед Обычными истину, на которую те долго закрывали глаза — кто по собственной прихоти, а кто в силу бедности ума: Другие — тоже люди. К ним нельзя относиться как к мусору, людям второго сорта, нельзя унижать, принижать и угрожать при малейшем намёке на достоинство. И, конечно же, стоило отобрать у Обычных «палку», которой те контролировали Других, как те решили, что их собственные права ущемляют, и подняли голову. Источник, добытый Другими и находящийся в их руках, заставил эту голову смирно опустить. Источник, добытый ими. Союзом Сожжения. В Гнезде педантичная чистота сталкивается с творческим беспорядком каждого временного или постоянного жителя: случайно оставленная, но ровно лежащая расчёска на тумбочке, чей-то недопитый, уже холодный чай на столе, растения Хорхе на подоконнике. Каждый шаг даётся Нове с трудом — она идёт, кажется, потерялась, оглядывается, будто в последний раз, забирая в далёкие чертоги памяти приятную сердцу картину размеренного образа места, что стало домом и пристанищем. Дало ей всё и оставит себе... Всё. В конце каждой доброй истории с хорошим финалом герой возносится, а злодей рассыпается в прах. Победитель забирает всё, проигравший остаётся ни с чем. И в этой истории Нова знает, кто герой, кто злодей, кто победил и кто проиграл. И знает, что не принадлежит ни тем, ни другим. Лишняя в мире строго расчерченных чёрно-белых линий, заблудшая в лабиринте чужих истин, между ослепительным светом и холодной тенью, она стоит, как и стояла до этого, между двумя горящими углями. Она получила, но не удержала, вкусила, но не насытилась. Таков её удел. Таков её крест. Пора сделать последний шаг. Нова должна уйти. Она предала их — всех, без исключения. Разрушила доверие, оставила с привкусом лжи на губах и отметиной предательства на спине. Кинжал, вложенный в её ладонь с детства, которым она ранила тех, кто стал ей близок, направила обратно на тех, кого считала другом до этого. Не из чувства мести, а из правды, в которую верила. Верила... до тех пор, пока не пришлось сражаться и с самой верой. Она говорила: «Мне жаль», надеясь на искупление, просила о прощении, чтобы её не оставили падать в пустоту, из которой подобрали, заметили. Ей отвечали закрытой дверью перед лицом, холодным взглядом, сквозь который её душа казалась прозрачной, обнажённой. Она знала — заслужила это. Могла жить с этим, выживать. Но когда он сказал: «Я прощаю тебя» — когда страх её потерять оказался для него страшнее боли от её удара — она не поверила. Не позволила себе. «Я люблю тебя так, что не вижу границ. Не вижу черты, за которой скажу: „Хватит“. Что бы ты ни сделала, я не отпущу тебя». Нова не знала, что ответить. Пряча окровавленные руки за спиной, она приняла единственное правильное решение — бежать. Собрать чемодан, всё самое важное, то, что будет сжимать в пальцах, вспоминая обретённый и в тот же миг потерянный дом. Может, можно ещё что-то сказать? Что-то сделать? Себе? Им? Ему? Нет, это проигранная битва. Нова знает. Нова решила. Так будет лучше — если не для неё, то для них. Для тех, кто стал её семьёй, кто стал ей домом. Для него. Она не будет лишним грузом, напоминанием о потерянном доверии, маяком разбитых надежд, напоминанием о внезапной боли. Её присутствие не станет ядовитой примесью в каждом разговоре, не будет связывать благодарность с предостережением, радость с уколом прошлого. Он заслуживает иного. Заслуживает ту, с кем можно строить жизнь без оглядки, с кем можно сказать: «Я здесь, я в безопасности» — и верить в это. С кем не будет страшно разделить жизнь, невзгоды, быть единым целым против всего мира, стать миром друг для друга. А она? Она заслуживает не искать предательского укора в родных глазах, не чувствовать осторожность в каждом случайном прикосновении. Звук молнии, сомкнувшейся на сумке, пронзает тишину, режет уши, режет сердце. Последнее желание, спонтанная мысль — заглянуть в его комнату, запомнить в деталях, украсть и сохранить в памяти картину, вобрать в себя его запах, последнее воспоминание о нём, становится фатальной — он там. Не пошёл праздновать, не разделил общего веселья. Нова могла бы догадаться, предугадать. Шен остался в тишине, в одиночестве, отдавая честь и безмолвную дань памяти тем, кого потерял, о ком не любил говорить. Память о тех, кого уже нет, с кем не разделить радости победы. Теперь и у Новы есть такой список с парой имён. Теперь она не только понимает — она знает. Его шрамы. Под её пальцами они вспыхивали не рубцами, а линиями судьбы, связавшими и его с ней однажды — в сырых подземельях, в маленькой грязной камере. Под её пальцами они сияли, разливаясь цветами боли и стойкости. Она знала их на ощупь, на вкус, чувствовала их на своей коже. Она собиралась уйти, не мешать, не останавливаться. Но он её останавливает. Кухня. Нова чистит и ставит на место кружку, оставленную кем-то. Шен заваривает чай. Один из набора, подаренного ей когда-то. Было это до..? После? Нова не помнит. Не забивает голову размышлениями. Лишь созерцает. Смотрит на мышцы крепких рук, на знакомое лицо, улыбнётся, нахмурится или задержит взгляд на ней — и всё, контрольный выстрел. Замечает, ловит взгляд. Задумчив. Знает? Чувствует? Говорит: — Отлично выглядишь, ловчая. — Больше не нужно надевать линзы, — Нова отвечает невпопад. — Не нужно, — Шен кивает. Армия, радикалы, борьба за справедливость, равное отношение к Другим... Война. Нечего сказать, сократить или добавить. Они знали, на что шли, они все. Радикалы с неугасающей яростью, как Веспер могла думать, что сможет удержать их под контролем? Магистериум, не желавший терять хоть крупицу своей власти, как он мог пойти на такое? Знали, не бывает побед без потерь и жертв. Не знали только, как жертвовать. Как отделаться от мысли, что холодным телом лежать на земле поля боя со вспышками магии и грязными ругательствами было уготовлено тебе, а не тому, кто вселял надежду, жизнь, храбрость. Кто толкнул в последний момент. Не знали, как просыпаться в холодном поту, возвращаться туда каждый раз. Они победили. Какой ценой? Что она наделала? — Ты была храброй, — говорит Шен, когда садятся. В руке кружка чая. — Храбрая. «Не говори этого», — думает Нова, но слова мольбы не вырываются из плотно сомкнутых губ. Глаза стеклянные смотрят, прожигают дыру. Замершее дыхание застревает, прожигает горло. «Не говори так». Его пальцы находят её, сжимают. Сжимает сердце, беспощадно поглаживая, мозолями на кончиках пальцев царапая приятно. — Если бы не ты... Нова, всего этого бы не было. Победы бы не было. — Я сделала недостаточно, — удаётся выговорить. — Ты знаешь, что это неправда. Нова знает. Любовь туманит его разум, искажает картину, её образ. Заставляет видеть её такой, какой он хочет её видеть, такой, какой она хотела бы быть, для него. Но если влюблённый разум может на время перечеркнуть историю и время, она на это не способна. Любовь не долговечна, однажды он проснётся, посмотрит на неё, и лицо её будет принадлежать не ей, а незнакомке, когда-то заставившей застучать сердце быстрее, когда-то причинившей боль, ставшей всем, чего жаждала его душа. Той, кого он называл хорошей. Ласковой. Необыкновенной. Храброй. Ловкой. Наблюдательной. Несгибаемой. Родной. Любимой. Единственной. Своей. Той, чьи волосы убирал с лица мягким движением, с кем обменивался язвительными шутками перед тем, как переместиться, кого спас однажды по собственному желанию и, может, спасёт ещё из-за воспоминаний о былой любви. Однажды он проснётся, посмотрит на неё и увидит незнакомку. Нова уйдёт раньше, чем это произойдёт. — Ты сделала всё, что могла, отважная, — подчёркивает Шен ещё раз. Нова едва щурится от слов. — Этого достаточно. Он не привык хвалить. Признавать заслуги — да, выражать их вслух — ну уж нет, увольте. В первое время с ним было непросто: много острых углов, недосказанностей, испытаний друг друга на прочность. Оба упрямые, оба непреклонные, стояли на своём, пока лбы не раскраснелись в спорах. Может, это и приглянулось, может, на это и потянуло. Нова уважала его — как сильного, опытного чернокнижника. Смирилась с его характером, работала рядом, рисковала жизнью, доверяла — и чувствовала кожей, что доверие было взаимным. Привыкла к его брюзжанию, к наставлениям, к размышлениям, которые он позволял ей слышать. Но похвала… Похвала всегда сбивала дыхание. Он хвалил её за усердие. За храбрость. За проницательность. Восхищался её умениями Ловчей, называл могущественной. Видел в ней потенциал. И это отбрасывало её назад, в детство. В ту самую комнату, где пахло книгами и тёплым деревом. Где Папа... редко, очень редко мог сказать что-то хорошее, но если говорил — это значило, что у неё получилось. Что она чего-то стоит. Достойна его времени, потраченных усилий, может, имеет право претендовать на то, чтобы значить что-то... Так и с Шеном. Он не бросается словами, но каждый раз бьёт глубже любого заклинания, попадая в самую душу, играя на оголённых струнах, натянутых до предела, онемевших от боли постоянных усилий и попыток. Успокаивает, смягчает, примиряет с самой собой, и Нове хочется слушать и слушать — или закрыть уши и, словно ребёнок, отрицательно помотать головой, потому что не верит. Не может быть! Остановить его от таких разговоров. Отвлечь, угомонить, и себя тоже, направить разлившееся внутри тепло, нежность и ласку... — Шен, — позвать, привлечь внимание, взгляд с вопросом. Ответить так же — глазами. Губами. Целовать его. Единственный верный, приятный способ заставить его замолчать. Для удобства — его и своего — наклониться вперёд, одной рукой обхватить шею, другой опереться на крепкое плечо. Целовать, будто для того, чтобы запомнить каждый неровный выдох, каждое движение его руки, касающейся поясницы, притягивающей ближе, гладящей сквозь тонкую ткань, раз за разом восстанавливая в памяти изгибы её тела. Целовать медленно, осторожно, почти благоговейно, целовать жадно, пылко, как в последний раз. Кружится голова. Дрожат колени. Немеют губы. Покалывание пробегает по телу, расползается волнами жара, заставляя ловчую вздрогнуть в его объятиях, задрожать, потерять дыхание, голову, самообладание. Что он с ней делает? Что она делает с ним? Нова отрывается, судорожно впитывая воздух, утыкается в его щёку. Прерывисто дышит. Между вдохами и выдохами срывается на тихие, тягучие стоны. Образы разгоряченных тел, огня между ними двоими, того, что может быть, что было, что будет, заставляет сильнее прижаться, зарыться пальцами в волосы, целовать лоб, висок, щеки, кончик носа. Другого раза может не быть. Если она отпустит — всё исчезнет. Перед тем, как отпустить, она должна его получить. Возвращаются в её комнату, она ближе к кухне. Роняют одежду на ходу, на пол. Её. Его. Нет времени на сомнения. Нет пространства для воздуха. Губы Шена давят, разрывают, впиваются, требуя ответа. В нём всё — боль, страсть, страх, надежда, отчаяние, нестерпимое желание сказать без слов то, что разрывает душу, что ни ему, ни ей говорить не учили. И сами не поняли, как, хоть и думали, что умнее. Её руки, пальцы по его голой коже, по татуировкам, линиям знаков, блуждают, ищут, может, тоже ответы. Выбивают из него тихие ругательства, тяжкие мольбы. Касания, касания... Как раскалённый металл, оставляющий на коже невидимые ожоги. Полные невысказанного, словно шелест страниц старой книги, лёгкое дуновение ветра среди летней ночи. Нова протяжно стонет, откинув голову назад, отчаянно вбирая в себя воздух, когда он входит слишком резко. Шен извиняюще целует открывшуюся перед ним шею, замедляет темп, затягивая ласку, делая ее слаще, мучительнее. Его широкая ладонь ложится на грудь, выбившуюся из неснятого нижнего белья. Её рука направляет его руку, его пальцы. Она выкрикивает имя Господа, его имя, мычит ругательства, может молитвы. Он сминает простыню, сжимает её бёдра, гладит волосы, шею... Теряется начало, конец стирается. Всё тонет в ласках, в дрожащем дыхании, в желании, в одержимости не отпускать, не терять. Возвращается раз за разом, как заклинание, сплетённое из их прикосновений, застывшее между ними. И они, словно безумцы, кружатся в этом безвременье, скользят по краю забвения... Нова просыпается первой. Тихо выскользает из-под одеяла — Шен лишь недовольно мычит, но глаза не открывает. Найти нижнее бельё, футболку, штаны. Пытаясь не шуршать, надеть, будто вор, взглянуть, украсть секунду безмятежного спокойствия на его лице. Нова подходит, садится на край постели. Его теплота манит, мысли с лихвой заливают голову, едва успевшую освободиться, найти покой, и с судорожным выдохом из Новы вырываются все сомнения. Так много причин уйти. Одна, чтобы остаться. Нова смотрит на него. В последний раз. На безмятежность сна, на родное лицо, которое целовала, ласкала бесчисленное количество раз, но всё равно недостаточно. Всегда недостаточно. Целует ещё раз. На прощание. Встаёт. Выходит. В этот раз её не останавливают.