Фото со звездой

      Затворы камер щелкают со всех сторон, вспышки ослепляют. Хуа Чэн хмурится и сосредоточенно всматривается в толпу.       Кишащее полчище агонизирующих малолеток, пребывающих в эйфории от предстоящей встречи с кумиром, только на первый взгляд выглядит невинно. На прошлой такой автограф-сессии на Се Ляня бросилась поехавшая сасэнка, пытаясь отстричь прядь волос. Не понятно, на что она надеялась — на таких мероприятиях охраны едва ли меньше, чем при президенте, но подобная возможность сносит крышу и напрочь отбивает желание мыслить здраво. Хуа Чэн лишь на мгновение отвлекается от разглядывания толпы, скользя взглядом по тонкой загорелой шее — телесного цвета пластырь, прячущий до сих пор незажившую рану от острия ножниц, царапает изнутри, упрекая одним своим видом.       «Это твоя вина. Ты облажался».       Он скрутил девку настолько быстро, что та и взвизгнуть не успела. Экстренно прерванная автограф-сессия, разгон обезумевшей публики и разборки с правоохранительными органами заняли добрые несколько часов, в течение которых он не допускал даже ноты эмоций, что помешают его работе. После — долгая дорога домой. Сидя за рулем и вслушиваясь в телефонный разговор Се Ляня с его менеджером, Хуа Чэн до скрипа кожи под пальцами сжимал руль, на автопилоте следуя монотонному голосу навигатора. И только оказавшись за закрытой дверью номера отеля, он позволил сковывающему изнутри напряжению захлестнуть его с головой, упав на колени перед своим, — не клиентом, вовсе нет, — любимым и разрыдавшись от ужаса, шепча мольбы о прощении.       Се Лянь, жизнь которого в тот день висела на волоске, весь вечер утешал своего трясущегося в истерике парня, — Хуа Чэн, конечно, преувеличивал, но одного шанса на то, что заточенное лезвие ножниц могло войти в шею Се Ляня чуть глубже, было достаточно, чтобы у того сорвало крышу.       — Если бы, о мой бог, если…       — Саньлан, посмотри на меня. Я жив. «Если» не случилось. Ты был рядом и смог защитить меня вовремя.       — Но я…       Глубокий поцелуй затушил вновь разгорающуюся панику, лишая Хуа Чэна воли к сопротивлению. Если быть честным, он до сих пор считает, что со стороны Се Ляня это был до обидного подлый поступок.       Сморгнув дымку воспоминаний, Хуа Чэн вновь обратил взгляд к толпе. Количество охраны и стаффа сегодня было впечатляющим — организаторы потрудились на славу, не желая повторения ситуации с прошлого концерта. И тем не менее, количество фанатов, не поскупившихся на покупку билета meet&greet, меньше не стало.       Очередная пятерка уже застыла в ожидании у стола Се Ляня, желая урвать свою минуту славы подле кумира, пока последний M&G из прошлой группы вдохновлено благодарил певца, вцепившись в его руки и грозясь залить слезами стол. Хуа Чэн напряженно выдохнул:       — Руки.       Парнишка запнулся на полуслове, словно ошпарившись отдернул руки и усердно закивал, неловко подскакивая и роняя стул, на котором сидел. Хуа Чэн закатил глаза, но, как подобает приличному человеку, от комментария воздержался. На сирых и убогих срываться совсем как-то недостойно. Переволновался ребёнок, с кем не бывает?       Мальца сменила девушка европейской внешности в до неприличия открытых топе и юбке, прикрывающих интимные зоны сантиметров на десять суммарно, и сходу набросившаяся на Се Ляня на ломаном английском:       — Привет-привет, Се Лянь-гэгэ! Меня зовут Лесли! Ты сегодня был особенно прекрасен! Я даже заплакала на «White lily»! Я не знаю, как описать мои эмоции!       — Ахах, благодарю, ваши эмоции для меня бесценны.       Хуа Чэн усилием воли не скривился, не зная, что вызвало в нем большую волну ревностной злобы, — это корявое «гэгэ» от фанатки с ужасным испанским — наверное, без разницы, все они убого-одинаковые, — акцентом, или вылизанный до идеала ответ Се Ляня — и ведь как бы ни хотелось верить в фальш в его голосе, Хуа Чэну казалось, что сердце Се Ляня готово принять всех и каждого, кто нуждается в его тепле.       — Ты ведь не будешь против фото, правда? — невинно хлопая вульгарными нарощенными ресницами продолжала напирать нахалка, явно не имеющая представления о том, как именно стоит вести себя со звездами такого уровня, как Се Лянь. Хуа Чэн не собирался давать ей поблажку, оправдывая отсутствие манер разницей менталитетов.       — Конечно!.. — начал было Се Лянь, но его резво перебила девушка, у которой явно сорвало тормоза — разве что на лбу не горело неоном: «Дорвалась».       — Но прежде, не мог бы ты оставить свой автограф? — елейным голосом прощебетала фанатка, протягивая кислотно-розовый маркер. Какая пошлость.       — Да, давай. Где мне стоит расписаться? — Голос Се Ляня не дрогнул, и Хуа Чэн был уверен, широкая улыбка на его лице была самым искренним проявлением эмоций, с которым сталкивалась эта девчонка. Без сомнений, любой смотрящий со стороны был бы уверен на все сто — Се Лянь в восторге от разговора с этой Лесли.       Чего нельзя было сказать о Хуа Чэне.       Честно сказать, Хуа Чэн никогда не думал, что он из лиги «ревнивых бойфрендов».       Возможно, это заблуждение брало свое начало из его аромантичного прошлого — для Хуа Чэна отношения с Се Лянем стали первыми и единственными. Любовь со всеми её вытекающими последствиями Хуа Чэн считал обременительным излишеством и напрасной головной болью, предпочитая большой и чистой любви большую и чистую кровать пусть и дорогого, но все-таки отеля в компании случайной барышни, подцепить которую в ночном клубе проще, чем оплатить проезд в маршрутке картой через валидатор.       Отношения с Се Лянем разбудили внутри него спящую ревнивую мегеру. Любой случайный взгляд на его любимого, любое неуместное касание приводили его в бешенство. Особенно тяжело ревнивой натуре Хуа Чэна давалось чтение постов откровенного содержания в соцсетях, публикуемых сотнями на дню и посвящаемых его драгоценному гэгэ. Известность Се Ляня сыграла с Хуа Чэном злую шутку — от бесконечной ревности его нервная система была постоянно на взводе.       Девушка обворожительно, — если только по ее собственному, безусловно, скромному мнению, — улыбнулась и, привстав, облокотилась на стол, как бы невзначай выпячивая полную грудь на всеобщее — Се Лянево, если быть точным, — обозрение, заговорщицки зашептав:       — А прямо здесь.       Палец с неприлично длинным ногтем уперся в разрумяненную щеку девушки, смазывая плотный слой тональника, определенно точно не подходящего по цвету к ее тону кожи. Хуа Чэн был готов оттащить ее за волосы как можно дальше, задыхаясь от приступа жгучей ревности.       Се Ляня же, казалось, ни просьба, ни поза совсем не смутили. С легким смешком взяв предложенный маркер, он плавным движением снял с него колпачок и, приподнявшись, наклонился над столом, приблизившись к девушке. Хуа Чэн немигающим взглядом следил за тем, как изящная кисть дотронулась до подбородка девушки, легко сжимая его, пока наконечник маркера оставлял изящные линии иероглифов на чужой щеке.       — Надеюсь, он не перманентный, — со смешком сказал Се Лянь, отстраняясь от девушки на социально приемлемую дистанцию.       — Надеюсь, что он как раз-таки не смоется водой, — поддержала шутку девушка, легко касаясь щеки пальцами.       «Надеюсь, ты попадешь в аварию, и этот автограф хирурги будут собирать по кусочкам», — подумал про себя Хуа Чэн, и от темного удовлетворения у него полегчало на душе.       Наконец, девчонка достала свой мобильный и, развернувшись спиной к Се Ляню, сделала парочку фото, но, посмотрев результат, дергано развернулась и раздраженно бросила Хуа Чэну резко скакнувшим на несколько тонов вниз голосом:       — Мужчина, выйдите из кадра! Я вам что-то сделала что ли, вы во мне сейчас дыру прожжете! Хватит своим кислым лицом портить мне кадры, я за это деньги заплатила! Алло, ты хоть понимаешь по-английски?!       Хуа Чэн словно в замедленной съемке видел, как обернулся Се Лянь и как непонимание в его глазах сменилось осознанием. Внутренности обожгло кипятком, когда золотистые глаза хитро сощурились, и он судорожно сглотнул, собираясь отойти на пару шагов в сторону, как услышал голос Се Ляня, вновь обернувшегося к фанатке:       — Прошу прощения, но мой телохранитель останется стоять на месте. В свете последних событий надеюсь на ваше понимание.       Девушка сразу переменилась в лице и, согласно кивая и заходясь в писклявых извинениях, стала просить «еще один, самый последний снимок». Хуа Чэн не мог видеть эмоций Се Ляня, но отчего-то ему казалось, что невинное «Я бы с радостью, но наше время вышло», было подкреплено холодной, как лезвие меча, улыбкой.       Недо-скандалистка попыталась как-то запротестовать, но вовремя подоспел стафф и попросил ее пройти на выход. Та закатила глаза и, прошипев что-то на испанском, дергано поднялась с места, чтобы ее сменила очередная фанатка. Хуа Чэн испустил страдальческий вздох, понимая, что впереди еще как минимум час. Он не понимал, как у Се Ляня после концерта остаются силы на эти автограф-сессии. Чёртовы фото со звездой, будь они неладны.

***

      Хуа Чэн расслабленно откинулся на мягкие подушки, чувствуя, как холодит распаренную ванной кожу шелковое постельное белье. Мгновение — и его затягивают в объятия сильные руки. С губ Хуа Чэна срывается тихий вздох наслаждения — Се Лянь утыкается носом в его мокрые волосы, и это совсем чуть-чуть щекотно. Хуа Чэн и сам с наслаждением втянул носом воздух, находя возбуждающим то, что от них пахнет одинаково — одноразовым гелем для душа из пакетиков с какой-то травянисто-медовой отдушкой, но даже этот запах не способен перебить естественный аромат его мужчины — сладкий и немного мускусный, очень пряный и до безумия родной. Губы Се Ляня находят капли воды на длинной шее Хуа Чэна, замирая на горячей коже чувственным сухим касанием. Ленивая ласка дарит ощущение безграничного покоя и уюта, и Хуа Чэн разворачивается, ложась на грудь Се Ляня лицом к лицу, чувствуя себя наглым домашним котом. Родные руки скользят по его обнаженным бедрам, пуская мурашки по всему телу. Между ними один вдох и почти осязаемая тишина, осыпающаяся пеплом с первым влажным звуком поцелуя. Хуа Чэн распахивает рот, и язык Се Ляня сталкивается с его собственным. Они вылизывают друг друга неспеша, глубоко, и вкус зубной пасты ничуть не портит сладости желанной близости.       Хуа Чэн пораженно вскрикивает, когда острые зубы Се Ляня кусают его губу, а шаловливая рука с силой сжимает ягодицу. Его подбрасывает в воздухе, мгновение — и вот он уже распластан под оседлавшим его бедра Се Лянем, обнаженный и дезориентированный. Поплывший взгляд скользит по нависающему над ним поджарому телу, с удовольствием подмечая, что на его мужчине тоже нет одежды. Родные ладони оглаживают его плечи, скользят по безвольным рукам вниз, к изящным запястьям, чтобы сильным рывком задрать их к изголовью кровати — Хуа Чэн позволяет. Такие резкость и порывистость не свойственны обычно спокойному и мягкому темпераменту Се Ляня, и Хуа Чэн понимает — что-то случилось.       Кажется, сегодня он сделал что-то не так.       Глаза Се Ляня горят каким-то бесноватым огнем — или, возможно, так в полутьме преломляются огни ночного города, проникшие в номер сквозь распахнутое настежь окно, — и если бы не лукавая улыбка на его губах, Хуа Чэн бы подумал, что тот не на шутку зол. Се Лянь не святой, он действительно способен на холодную и всеобъемлющую ярость, но, справедливости ради, этот сокрушительный поток никогда не находил Хуа Чэна своей целью.       «Я слишком сильно люблю Саньлана, чтобы он хоть сколько-нибудь мог меня разозлить».       И тем не менее…       — Сегодня Саньлан был очень плохим мальчиком, — нависая над Хуа Чэном, шептал ему на ухо Се Лянь. — Ты ведь знаешь, что у меня могли быть проблемы?       — Да, да, прости меня, гэгэ… — Хуа Чэн был готов согласиться с чем угодно, лишь бы Се Лянь продолжал говорить этим своим до неприличия горячим голосом.       То, каким тоном говорил с ним Се Лянь… Внутри что-то сладко заныло, и кожа головы онемела от нахлынувшего возбуждения. Боже, Хуа Чэн чувствовал, как начал крепнуть его член.       У него явно были какие-то фетишистские наклонности.       Пока одной рукой Се Лянь продолжал удерживать его запястья, вторая опустилась вниз — Хуа Чэн почувствовал легкое касание пальцев на покрывшемся мурашками бедре. Невесомое касание скользнуло выше, оглаживая крепкие мышцы, втянувшийся от легкой щекотки живот, задело напряженную бусину розового соска, задержалось на беззащитной шее и замерло на вздернутом подбородке, обернув показательную нежность крепкой хваткой. Хуа Чэн распахнул глаза, стоило ему услышать игривое:       — Кажется, именно так я держал подбородок той девчонки. Как ее… Стейси?       — Лесли, — сглотнув, просипел Хуа Чэн, которому резко перестало хватать воздуха.       — Воу, ты даже помнишь ее имя? Забавно — кажется, тем, кому пора начать ревновать, должен быть я?       И тут Хуа Чэн все понимает, заведомо принимая поражение. Он попался. Се Лянь не забыл.       — Что скажешь в свое оправдание прежде, чем я начну твое наказание?.. — сквозь улыбку сказал Се Лянь, ведя холодным носом по его щеке, словно никак не мог надышаться запахом его кожи, и Хуа Чэн, закусив губу, подавил стон наслаждения.       — Гэгэ, я правда старался держать себя в руках, но… Но боже, ты видел, во что она была одета? А как фривольно она с тобой говорила? Если бы не люди вокруг, она бы запрыгнула на тебя верхом! Автограф на щеке? Серьезно? Почему сразу не на сиськах?! Там было так мало ткани, что места хватило не то, что на пару иероглифов, но и на тысячу записей «Дао дэ…»!       Поцелуи Се Ляня всегда вышибали из него дух. Чужой язык протолкнулся в его рот, и громкий стон зазвенел в стенах комнаты. Хуа Чэна подбросило на кровати, зажатые крепкой хваткой руки дернулись, желая притянуть Се Ляня к себе еще ближе, так, чтобы втереть в себя его плоть и кости. Да, он ревновал. Безумно. Ему мало было безгранично обладать своим божеством. Хуа Чэну малодушно хотелось быть ближе, стать единым целым, чтобы ни единый вдох, взгляд, улыбка, эмоция и желание не ускользнули от него. Рядом с Се Лянем Хуа Чэн становился до отчаяния жадным.        И сколько бы Се Лянь ни подкалывал его за эту дикую манеру, Хуа Чэн знал: Се Лянь наслаждается его ревностью, ведь сам ревнует его едва ли меньше.       Хуа Чэн разорвал их поцелуй, хватая ртом воздух, чтобы вновь вгрызться в чужие губы. Неряшливо, мокро, так глубоко, будто желая высосать душу. Ему так хотелось вцепиться руками в тело возлюбленного, сжимая кожу пальцами до красных горящих следов и терзая ногтями до жгучих царапин, что на утро останутся лишь воспоминаниями. Хуа Чэн почувствовал, как Се Лянь толкнулся пахом в его бедро, а потом еще и еще, притираясь возбужденным членом в попытке унять зуд под кожей, и его сердце пропустило удар, зайдясь сумасшедшим восторгом. Ощущать чужую нужду было восхитительно.       Когда их отношения только завязались, Се Лянь уже был неприлично известным певцом. Настолько, что выход на улицу без маски и очков приравнивался к самоубийству — его легко могли растащить по кускам на сувениры. И тем не менее, одного взгляда хватило бы, чтобы понять: слава не смогла развратить этого человека. На первых порах их проявления чувств были настолько невинными, что даже засними их папарацци, люди не увидели бы в этих кадрах ничего предосудительного. Больше полугода взаимных притирок понадобилось, чтобы Хуа Чэн был уверен в том, что услышав его признание, Се Лянь не убежит на другой конец света, не справившись с собственными эмоциями. И примерно столько же — чтобы выйти за рамки держаний за ручки и пусть и горячих, но только поцелуев. Серьезно, ему даже моментами казалось, что Се Лянь страдает от импотенции, — нет, не страдает, во время особо активных обменов слюнями в него очень явственно упирался чужой стояк, — или, на крайний случай, асексуален. Хуа Чэн старался не давить, отвечая на любой Се Лянев порыв и не требуя ничего большего. Ситуация приняла неожиданный оборот как раз в день их годовщины — они отмечали первые полгода, когда слишком переволновавшийся Се Лянь потерял чувство меры и перебрал с алкоголем.       Ох, Хуа Чэн до сих пор помнит, как его весь следующий день носили на руках и отпаивали горячим чаем в попытке вернуть сорванный голос. Невинный образ Се Ляня никак не вязался с тем, что этот мужчина вытворял в постели. Как оказалась, Се Лянь — влюбленный по уши обладатель высокого либидо — чуть ли не каждый день завершал под холодным душем в медитации, ведь искренне боялся, что Хуа Чэн подумает, будто бы им хотят воспользоваться!       Слава богам, в их случае проблема решалась простым разговором и марафоном спонтанного секса на каждой поверхности их дома. Так что теперь Хуа Чэн чувствовал себя надрессированной собакой — стоило ему почувствовать, как накаляется атмосфера между ними, его тормоза срывало к черту в предвкушении крышесносящего удовольствия.       Хуа Чэн протестующе замычал, почувствовав, что Се Лянь начал отстраняться, разрывая поцелуй. Попытку дотянуться до чужих губ прервала рука, решительно опустившаяся Хуа Чэну на плечо и вдавившая его в мягкие подушки. Се Лянь, непринуждённо сидящий на его паху, мягко рассмеялся, видя, насколько брыкающийся под ним мужчина остался недоволен таким раскладом. Начав мягко раскачиваться на Хуа Чэновом возбуждении, Се Лянь заполошно прошептал, пронзительно смотря ему в глаз:       — Нет, сегодня я диктую правила. Ведь если все будет как обычно, это нельзя назвать наказанием, верно?       Толкнувшись возбуждением в чужую промежность, Хуа Чэн с удовольствием смотрел на то, как широко округлились глаза Се Ляня, а из растревоженных поцелуями губ вырвался стон в перемешку со смехом. Сложно воспринимать происходящее между ними, как наказание, когда наслаждаешься каждой минутой близости между вами.       — Неужели грех этого жалкого смертного настолько тяжек, что искупить его может лишь жестокое телесное наказание?.. — кончик языка Хуа Чэна пробежался по резко пересохшим губам — казалось, его мучает смертельная жажда. — Неужели мое Высочество настолько бессердечны, что не найдут в себе и толики милосердия для этого слуги?..       Жидкий огонь в глазах Се Ляня вспыхнул золотым росчерком, и вся игривость улетучилась вместе с безмятежной улыбкой. Потяжелевший взгляд замер на губах Хуа Чэна, и Се Лянь, наконец, отпустив его руки, обхватил обеими ладонями его щеки, с силой проходясь большим пальцем правой руки по нижней губе, еще мокрой от слюны. Казалось, что если еще секунду назад он просто дурачился, не имея четкого плана на «наказание» для Хуа Чэна, то сейчас недостающий пазл, наконец, встал на свое место.              — Да, определенно… Твое Высочество и правда лишились сердца, раз заставили этот рот молить о прощении… — время застыло для Хуа Чэна, когда Се Лянь склонился над ним, ненавязчивым движением заправив за ухо упавшую на лицо прядь, и не разрывая взгляда глаза в глаза, широко прошелся языком по его распахнутым губам, оставляя мокрый след от подбородка до ямочки купидона. — Но ничего, я найду ему лучшее применение.       Хуа Чэну казалось, что перед его лицом махнули красной тряпкой.       Матрас мягко спружинил, когда Се Лянь встал на ноги и, крепко схватившись за изголовье кровати, развернулся спиной, вновь опускаясь на колени, до хруста погнувшись в спине.       — Саньлан, будь хорошим мальчиком, — Хуа Чэн был уверен, что щеки Се Ляня сейчас горели от удушающего румянца. — Высунь язык. Докажи мне, что этот рот способен не только скулить о прощении.       Заведенная до пределов тварь внутри него, наконец, сорвалась с цепи.       Хуа Чэн вцепился пальцами в полные, покрытые испариной бедра и дернул вскрикнувшего Се Ляня вниз, сажая себе на лицо. Мокрый язык с чувством прошелся по промежности, пачкая слюной гладко выбритые яички, нежную кожу шовчика и бархатное колечко мышц. Се Лянь над ним, казалось, покачнулся, и вспотевшие ладони вцепились в торс Хуа Чэна — куда более надежную опору, нежели скользкая лакированная спинка кровати.       Движения наглого языка становились все настойчивее и настойчивее. Хуа Чэн с каким-то изощренным удовольствием продолжал напористо тереться языком о сжатое отверстие то долгими и длинными, то резкими и короткими толчками, перемежая бесстыдное вылизывание с откровенными кусачими поцелуями, красными пятнами и следами зубов оседающими на ягодицах и внутренней стороне бедер жалобно постанывающего Се Ляня. Хуа Чэн, казалось, слетел с катушек — «унизительное наказание» казалось ему величайшим наслаждением, и сложно было понять, кто кайфовал от процесса больше — потерявшийся в ощущениях Се Лянь, или он сам.       Когда напряженное анальное отверстие, наконец, стало мягче, постепенно раскрываясь под его касаниями, Хуа Чэн распахнул блестящий от слюны рот и жестким движением прижался ко входу в желанное тело языком, стараясь как можно глубже погрузиться в горячее, хаотично подрагивающее нутро. Се Лянь над его головой протяжно завыл, изворачиваясь в крепкой хватке рук, словно не понимая, чего хочет больше — насадиться глубже или соскочить с ввинчивающегося в его нежную плоть языка. Хуа Чэн почувствовал, как на его грудь упала холодная капля, и ладонью потянулся к напряженному члену своего парня — тот был мокрым от обильно сочащейся естественной смазки.       — Саньлан, я, Саньлан… Мм!.. — сквозь стоны лепетал Се Лянь, и без того крепко стоящий член Хуа Чэна болезненно дернулся. — Твой рот был создан для… того, чтобы, мнх, ублажать меня…       Кто бы мог подумать, что эти невинно-розовые губы способны выдавать такие грязные пошлости. И Хуа Чэна это абсолютно устраивало.       Продолжая трахать Се Ляня языком, что хаотичными движениями разминал стенки покрасневшего от трения ануса, он сжал в кулак пальцы на его члене, принимаясь медленно надрачивать поскуливающему на его лице парню. Собственное возбуждение тугой болью отдавало внизу живота, и Хуа Чэн был уверен, что одного единственного прикосновения хватило бы, чтобы он спустил. Вот только Се Лянь, поглощенный погоней за собственным удовольствием, был до злых слез жесток с ним, оглаживая влажными ладонями поджарое тело Хуа Чэна, и при этом с деланным равнодушием игнорируя его колом стоящую плоть. Воспаленный мозг насквозь прошила шальная идея, и Хуа Чэн, высунув язык из дрожащего нутра, пережал пальцами основание Се Лянева члена, и, не вслушиваясь в недовольные протесты, свободной рукой отвесил увесистый шлепок по сочной заднице.       — Ахаа!.. — болезненный крик сменился слезливыми всхлипами, и Хуа Чэн, не сдерживаясь, продолжил оставлять шлепки на потревоженной коже. Се Лянь над ним визжал от «боли» и молил прекратить, но Хуа Чэн знал — в этих словах ни капли правды.       — Саньлан, боже, Саньлан, прошу тебя, хватит! — верещал Се Лянь, пока из его члена ручьем текла смазка, пачкая руку и грудь лежащего под ним мужчины. Заигравшийся Хуа Чэн с трудом удержал себя от очередного шлепка, кладя ладонь на поджавшуюся горячую ягодицу и крупно растирая покрасневшую кожу ладонью, с удовольствием слушая чужое шумное дыхание.       Как легко из бессердечного палача Се Лянь превратился в молящего о помиловании смертника.       — Ну-ну, гэгэ, не надо делать вид, будто тебе не нравится, — прошептал Хуа Чэн, кротко целуя пострадавшую от его рук ягодицу. — Как-никак, я просто исполняю свое наказание, верно?       И было уже не понятно, для кого именно происходящее было карой.       Возобновив движения руки по члену и продолжив вылизывать мокрую от его собственной слюны расселину, Хуа Чэн потянулся пальцами к колечку мышц, что уже достаточно расслабилось под движениями его языка. Оттянув большим пальцем край сфинктера, Хуа Чэн сплюнул на подрагивающее отверстие, чтобы после растереть слюну указательным и средним пальцами. На пробу погрузив их на две фаланги внутрь и не почувствовав сопротивления мышц, Хуа Чэн под довольное охание Се Ляня ввел пальцы до упора, сгибая их и поглаживая мягкие стенки изнутри.       — Ммм… Да, вот так, — подталкивал его к более активным действиям Се Лянь, покачивая тазом в попытке насадиться глубже.       Бесстыдный, охочий до наслаждения развратник.       Эта дырка так жадно засасывала его пальцы, будто бы засаженных двух пальцев сразу ей было мало. Ухмыляясь, Хуа Чэн тер языком растянутые края входа, без лишней нежности вводя третий, а за ним и четвертый палец, мощными толчками трахая Се Ляня и спереди, и сзади. Парень уже еле держался, его бедра крупно дрожали, из последних сил стараясь удержать таз навесу, давая Хуа Чэну полную свободу действий.       — Сань Лан, Сань Лан, Сань… А-аа!!!       Изогнув пальцы и погрузив их внутрь до уперевшихся в промежность костяшек, Хуа Чэн остервенело огладил подушечками чувствительный бугорок простаты, с темным удовлетворением слушая, как Се Лянь задыхается от сжавшего горло спазма — от остроты ощущений его нежный, чувствительный гэгэ, наконец, заплакал. Нежная мякоть его нутра начала бешено сокращаться, выдавая с потрохами приближающийся оргазм, и Хуа Чэн, резко вынув из родного тела пальцы, опрокинул Се Ляня на спину, вновь меняя их положение. Он мог сколько угодно играть в поддавки, передавая Се Ляню мнимое чувство полного контроля над ситуацией, если того требовало его «наказание». И тем не менее, не иметь возможности видеть, как в золотистых глазах погаснет рассудок, когда его любимого накроет волной оргазм, было бы самым жестоким и единственно возможным для него наказанием.       Раскинувшись на сбитых, прохладных простынях, Се Лянь громко простонал, одной рукой вцепившись в скользкий шелк над головой, а другой потянувшись к Хуа Чэну, цепляясь за его шею и подталкивая лицом к истекающему мутной смазкой возбуждению. Сглотнув вязкую слюну, Хуа Чэн высунул язык и с тяжелым грудным урчанием слизал натекшую жидкость, чтобы после одним слитным движением заглотить пульсирующий член до основания, пропуская его прямиком в горло, — спасибо отсутствию рвотного рефлекса и инстинкта самосохранения. Хуа Чэну было достаточно несколько раз с силой сглотнуть, сжимаясь глоткой вокруг перевозбужденной плоти, чтобы Се Лянь закатил глаза и, подавившись громким вздохом, кончил ему в рот, несколько раз крупно вздрогнув и обмякнув на впитавшей его пот постели. Хуа Чэн с удовлетворением сглотнул в последний раз горьковато-соленую жидкость, собираясь продержать обмякающий член во рту до тех пор, пока Се Лянь не придет в себя окончательно, но его оттолкнули дрожащие, слабые руки. Шало улыбаясь, Се Лянь встал на колени и одной рукой вновь притянул голову ничего не понимающего Хуа Чэна к своему паху, чтобы другой рукой, обхватив свой мокрый от слюны и спермы член, провести чувствительной головкой по его горячей щеке, бесстыдно пачкая кожу.       — Запомни хорошенько, мой милый Саньлан, — Хуа Чэн был уверен, что то ревностное обожание, горевшее адским огнем в глазах Се Ляня, было лишь отражением его собственного. — Сколько бы росписей я ни оставил на случайных незнакомках, такой автограф будет только на твоем лице.       — Только мой? — прошептал невпопад Хуа Чэн, закатив глаза, когда Се Лянь, слизав оставленные на щеке разводы, наконец, опустил руку на его все еще стоящий член.       — Только твой.

***

      Сидя на борту самолета и бездумно пялясь в собственное отражение в иллюминаторе, Лесли на автопилоте чесала ногтями щеку, на которой кислотно-розовым пятном горел автограф ее любимого певца. Девушка тысячу раз успела пожалеть о своей нелепой просьбе и зареклась спорить с друзьями на слабо. Кожа на щеке до жути чесалась, и девушка про себя молилась, чтобы это была не аллергия. Хотя, вспоминая того стремного вышибалу, что испортил ей фотки, впору было думать на сглаз. И что она ему только сделала? Если бы у людей были лазеры вместо глаз, от нее не осталось бы и мокрого места.       Боясь расчесать щеку до кровавых корок, Лесли отвлеклась от собственных мыслей, подзывая стюардессу и спрашивая, есть ли у них что-то холодное, что можно было бы приложить к лицу.       Чтобы она еще раз попросила звезду поставить автограф на лице?..       Да ни в жизнь.