pandemonium

CHAPTER IX

✞

«А смерть с кривой косой уже приходит к тебе во снах... Но за тобой ли?»

      Джисон пугается, чувствуя внутри смесь омерзения, несправедливости, боли и такого липкого непонимания, что так невовремя еще сильнее лишает его контроля над собой. Сердце бешенное просит остановиться, не бежать за тем, кто уже причинил достаточно боли, за тем, кто, по всей видимости, решил, что ее было недостаточно, и добить.       Кошмары, открывающиеся наяву, меняются, стоит Хану только разозлиться, взять сквозь противные мурашки преимущество, выведя главного призрака на чистую воду, не переживая о последствиях. Но не хватает одной детали. Объятий, что каждый раз спасают от уловок голодных теней, рук, что обвивают тело, обещая найти в них спасение. Он не думает об этом, взор полон сгоревшей трухи, выкинуть которую стоило уже давно.       Уже замечая яркий свет от фар впереди себя, он ускоряет шаг, надеясь догнать, но ноги непослушные путаются в снегу, не позволяя побежать, когда Джисон, кряхтя, вздрагивает на месте, почти испуская свой дух к всевышнему. Цепкая ладонь удерживает на месте так, словно он вот-вот свалится с обрыва, и, казалось бы, в этом нет никакой надобности, но Минхо напуган не менее его.       — К-какого черта? — спрашивает Джисон, резко отворачиваясь от него, дабы убедиться, что шанс догнать преследователя не улизнул прямо перед его носом.       — Тебя хочу спросить, — с одышкой проговаривает Ли, чувствуя, как в ушах все еще звенит. — Куда собрался в такой час?       — Я… Черт, — свет блеклым отблеском растворяется вдали, не давая и шанса подтвердить любую из своих догадок. — Упустил! Зачем ты… — на повышенных тонах срывается на него, даже если на деле лишь трясется внутри от страха, сковывающего его трахею. — Ты… — уже тише, когда в едва освещенном пространстве замирает глазами на подбитой щеке, явно припухшей, с заклеенной пластырем ссадиной.       — Кого ты упустил? — нарушает молчание старший, отворачиваясь поврежденной щекой к дому, дабы не зацикливать чужое внимание на себе.       — В чем дело? — сухость в горле, недомолвки со стороны обоих — бьет под дых отчего-то сильнее, чем, казалось бы, должно. — Что с твоим лицом? — противные мысли сами собой заполняют его мозг, но он не верит ни в одну из них, ожидая лишь того, что скажет ему Минхо.       — Торопился отнести бумаги в полицию… Не вписался в дверной проем, — к подобным оправданиям приучен с детства, потому дается не сложно. Однако, Джисон все же сомневается, разочарованный ответом. — Куда ты собирался идти?       — Прогуляться. Хотел поймать машину, чтобы доехать до центра, но упустил, — врет не хуже собеседника, только в отличие от него смотрит прямо в глаза, предательски злясь внутри, — на кого?       — Что с этой? — кивает на машину Хенджина.       — Я хотел выпить, поэтому за руль неразумно было бы садиться, — Ли сжато усмехается, и Хан явно понимает, по какой причине, сам сдерживая улыбку. — Учусь на ошибках, да.       — Похвально. Но вид у тебя… не прогулочный, — смотрит прямо на его домашние штаны, заправленные в высокие носки, и с усмешкой поднимает свой взгляд на чужой свирепый. — Может, мне подвезти тебя? — лукаво спрашивает Джисона, когда тот подходит ближе, в темноте возвращая свой взор на его скулу. Его теплое дыхание прохладным вечером согревает, заставляя забыть о собственном, застыв на паре, выходящем из приоткрытых губ.       — Не стоит, — коротко отвечает младший, и приподнимает в воздухе ладонь, чтобы коснуться. — Могу я?       — Зачем? — сам ведь уже все обработал.       — Болит? — игнорирует вопрос и слегка все же переживает, смотря, как блестят такие непохожие друг на друга глаза, отливая лунным светом.       — Не то чтобы, — пожимает плечами, проглатывая волнение, и хочет сбежать от пытливых глаз, ступить назад, но не выходит. Точно прирос к вязкому снегу, что держит его ботинки со всех сторон, а взгляд бегает по уверенному лицу собеседника, смягчающемуся, стоит увидеть, как волнуется Ли. — Как голова? Кошмары все еще беспокоят?       — Куда же они денутся? — усмехается Джисон и сжато осматривает местность, бессознательно двигаясь телом ближе к Минхо, словно желая, чтобы тот прикрыл, но особо и не от кого. Тени отступают, только появляется рядом с ним мужчина, словно дающий противоядие своим присутствием, и Хан снова путается в мыслях, не зная, какой из посланных в разум вариантов правдивый. — Рядом с тобой всегда становится тихо.       — Рад, — сжато отвечает он, прежде чем добавить еле слышное: — У меня же наоборот…

Голосов буйное множество.

И все из-за него.

      — О чем думаешь? — по правде желает узнать, что творится в голове Ли. Тот же качает головой, не считая нужным открывать ему свой внутренний мир. — Что-то плохое?       — Смотря что для тебя это значит, — и Джисон понимающе кивает, поджимая губу, потому что и сам уже не уверен в значениях тех или иных вещей для собственного разума, для сердца и для души.       — Не хочешь прогуляться? — предлагает он, желая использовать любой удобный момент, только вот не уверен, по какой из двух причин — для дела или же для себя, прочно подвиснув, растворяясь блеском в чужих глазах.       — Поздно уже, — осматривает он темную местность, вновь возвращаясь к неподходящему для погоды образу, в котором тот уже так или иначе начинает подрагивать, стоит ветру слегка подуть. — Ты чего-то хотел?       — Не знаю, — честно выдает тот, не находя ни единой причины, которую не стыдно было бы озвучить. — Небо чистое сегодня, — поднимает глаза, ощущая, что Минхо повторил жест не сразу, рассматривая бесстыдно его лицо. — Живя в городе, вынужден отказываться от столь чудесной россыпи звезд…       — Кажется, совсем недавно была полная луна, а сегодня уже и половины нет, — поддерживает разговор Ли, а Хан, пользуясь моментом, не опуская головы, глазами исследует его холодное лицо, краснеющее щеками на морозе. Сейчас бы протянуть согретые в карманах куртки ладони и спрятать его в них, даря заслуженное тепло. Обязательно останавливается и на необычной радужке, замечая, как похожа она на ночное полотно. — Красиво.       — Очень, — и старший случайно опускает свой взгляд, встречаясь с чужим. Чувствует, как невыносимо достает сердце до самого горла, мешая дышать. — Перед моими глазами две луны… Не иначе как чудо, — сладко выдыхает Джисон, а Минхо теряется в мгновении, не понимая, к какому из кричащих до звона в ушах ощущений будет наиболее правильным прислушаться сейчас.       Его глаз еще никто не сравнивал с луной, принимая за недостаток, мутацию и прочие оскорбительные слуху ребенка высказывания. Но младший уже второй раз делает так приятно больно, говоря то, что неожиданно для себя хотел услышать уже множество тихих лет. Зачем же?       Ли хочет сбежать, ему неуютно, незнакомые эмоции, забытые чувства тяготят, не объясняя то, что творится сейчас внутри. Мужчина перед ним сейчас так спокоен, буквально умиротворен, вновь отворачиваясь к звездам, будто и не сказал сейчас нечто до одури прекрасное. Нечто, что заставило внутренний мир Минхо пошатнуться, сбивая с пути.       В голове боль прошлого, подсказывающая, что не может быть все так просто. И за нее он вынужден цепляться, хотя обмануться приторными словами нового знакомого было бы приятно сердцу. Но не сегодня.       — Возвращайся в дом, пока не замерз, — отпускать в ночи Джисона не хочет, а потому мнимой заботой пытается не подставить себя.       — Хочешь — иди, я еще подышу, — отвечает Хан, коротко улыбаясь. Обстановка могла бы быть крайне романтичной, если бы не обстоятельства и чувства, которые, по всей видимости, начинают цвести только в его груди. — Или переживаешь? — Ли сжато кивает, смотря себе под ноги, вызывая у младшего огонек в глазах.       — Поздно уже, а мысли неясные у тебя… Вдруг снова утащат в лес, — пытается шутить, однако говорит вполне серьезно.       — Я позову тебя, — он бросает взгляд на ногу, что хромала совсем недавно. — Как скоро сможешь добежать? — казалось бы, флирт в его голосе совсем незаметный, но Минхо начинает теплеть щеками, точно согретые ладони более и не нужны.       — Хочешь проверить? — удивляется, как даже не дрогнул, подняв свои глаза вновь к его, пытаясь распознать хоть одну каплю из океана лжи. Джисон же хитро улыбается и нагло бросает взгляд на его губы, пугая старшего. Но не спешит. Ему нравится тягучесть их разговоров, неспешность и словно бы все временное распутье, как козырь в его рукаве.       — Как-нибудь, может, и выпадет шанс, — глаза запоминают лицо, которое неизбежно придет к нему во сне, и он точно так же будет его ждать, как сладкую награду за все мучения, что ждут его в лесу. — Спокойной ночи, Минхо, — он касается его локтя всего секунду, чтобы, оставив ласковую улыбку, вернуться в дом.       — Спокойной… Джисон, — говорит ему неслышно в спину, когда, оставшись наедине с собой, замечает, что вновь может дышать.

Дотрагивается до его прикосновения к себе.

И запоминает каждое слово наизусть.

…

      Темнота. Столь присущая его обычной ночи, что дыхание даже не колышется, уже будучи готовым к первым теням сумрака. Шея по обычаю сжата, хотя крепких ладоней на ней замечено не было. Запах хвойного зимнего леса настораживает, готовый оказаться вновь в том же месте, но непривычно. Непривычно чувствовать под ногами влагу, точно он босой вступил в теплое море. Однако, холодает. Легкие наполняются вдруг влагой, когда он наконец едва видит красное утреннее небо, сквозь мутную от сопротивления воду. И лишь тогда он понимает, чье место в собственном сне он занимает сейчас. Белинда, не в силах глотнуть хоть немного спасительного воздуха, хватается за черные ладони своего призрака, вколачивающие ее в камни под фарфоровыми лопатками. Пытаясь отодвинуть его от себя, не замечает, лишь как сильнее давит на него, помогая топить себя, все же теряя сознание, а с ним и последние жизненные силы, не позволяющие более существовать в этом мире.       Джисон гулко вдыхает, оказываясь на берегу озера, когда тело чуть поодаль тонет все глубже, легким течением двигаясь ко дну. Он смотрит на свои руки, измазанные в черной — убийственной — крови, замечая повисший через пальцы кулон, испуганно отбрасывая его от себя куда-то в сторону, и не может перестать задыхаться.       Оглядываясь по сторонам, он видит лишь множество осуждающих его глаз, навязывающих ему то, что, по его мнению, не могло произойти в реальности. Качает встревоженно головой, пытаясь смыть грязь, что по локоть украшает его кожу, но та не поддается, словно приросла, въелась глубоко, окрасив собственную кровь, что течет в нем, очерняя некогда теплое сердце.       Хан встает, практически не ощущая мороза на себе, пытаясь сбежать от пытливых глаз, ловя себя на мысли, что сейчас не хотел бы попасться хоть кому-то на пути. Мысли спутанные не выстраиваются во что-то общее, в то, что можно было хоть как-то обдумать. Он не может прийти ни к чему толковому, понимая, что путается только сильнее.       Забегая в тот же дом, стоящий неподалеку, надеясь снова спрятаться от монстров, он врезается позвонками в закрывшуюся в мгновение от сквозняка дверь. Перед глазами знакомый гроб, с чуть приоткрытой крышкой, но заглядывать туда, как нет, так и не было никогда никакого желания. Тело пронзает озноб, и сейчас безумно хочется проснуться, продолжать игры разума, еще и в такой изощренной форме, нет более никакого желания. Понимание, что подобного не может происходить в реальности, одновременно и отрезвляет, и стискивает под ребрами, напоминая, что выбраться отсюда не так просто, даже скорее невозможно, пока не достигнет последней точки развития кошмарного сценария. Он во сне, но это не дает ему никакого преимущества, а осознание стирается, стоит ему только почувствовать страх и сжимающееся внутри от боли сердце.       Джисон выламывает ручку, надеясь выбежать отсюда, не встречаться с главной неизвестностью в своей жизни, которая после похорон не раз навещала его во снах, преподнося самые уродливые фигуры его изуродованного до неузнаваемости брата.       Немо с губ слетает имя Хвана, будучи уверенным, что тот единственный, кто поймет и не бросит, пока короткие ногти боязливо скребут дверной проем, пальцами собирая занозы. Хенджин — его спасение, его прибежище, где тот может почувствовать себя в безопасности.       Дом сотрясается, ломая половицы. Возрождается некогда застывшая в жилах кровь, плескаясь прямо из холодной земли, окрашивая пол и гроб, что насыщается изнутри и уже трещит по швам, когда Джисон, зажмурившись, спускается на колени, моля не трогать хотя бы это воспоминание.       Мертвые души продолжают шептать о необходимом действии:       — Подойди… Подойди… Посмотри…       А Хан не может и пошевелиться, поднять лица из рук, вдохнуть поглубже запах плесневелых цветов, распустившихся в доме. И вдруг родной голос заставляет затихнуть любой шум, любое движение вокруг, парализуя напуганного сильнее пущего:       — Брат… — подзывает его ласково. — Неужели не желал меня увидеть?       Ладони черные перестают дрожать, медленно опускаясь, хоть и не от собственного желания. Он не знает, что увидит в следующую секунду, но его словно бы насильно разворачивают, поднимая глаза с пола, на сидящего в гробу некогда любимого сердцем Сынхо. Все лицо его в бурлящих язвах, оголяющих обожженные белки, жевательные зубы полуразрушены, виднеются сквозь рваную кожу, а улыбка премерзкая, не предвещающая ничего хорошего, обещает вот-вот забрать его с собой. Костюм, который Джисон, помнится, крепко обнимал, прежде чем тетя Ёнмиль забрала, дабы подготовить тело племянника к похоронам, весь промокший в крови, тяжелым грузом давит на плечи брата. Хан видит подобное не впервые, но страх подкрадывается к затылку, как новый. Сынхо, подзывая к себе, протягивает изуродованные конечности для объятий, на что призраки вокруг с восторгом выдыхают, подгоняя мужчину вперед.       — Я не хочу… — шепчет Джисон, видя, как прозрачная пелена закрывает ему взор на мгновение, пока не сморгнет.       — Не хочешь? — удивляется сон. — Разве это не было твоим желанием последние тринадцать лет?       Хан отрицательно качает головой, ища в себе силы сбежать отсюда, когда тот поднимается со своего места, дабы самому настигнуть его. Хрустящие кости, словно встают на места в кожаном мешке, заставляя, Джисона панически оглядываться в поисках защиты, но дом совершенно пуст, помимо… Помимо, конечно же, сдвинутых изломанных половиц, одну из которых он хватает в момент, когда тот приближается, как нельзя ближе, ударяя угловой частью прямо по виску, пугаясь, когда та застревает, ломая чужой череп.

Есть ли другой выход?

      Он не может найти ни одной уловки, поэтому отталкивает живой труп от себя, пачкая руки в новой крови. Теперь же дверь поддается с первого раза.       — Почему ты не отговорил меня ехать? — последнее, что он слышит, прежде чем захлопывается за его спиной дверь.       С подрагивающих пальцев стекает черно-красная кровь, напоминая о себе. Хан в незнакомом месте леса, повсюду лишь опасность, которая не приближается к нему, лишь запугивает, давая понять, что он не спрячется и бежать ему некуда. Но он продолжает. Знает, что, добежав до конечной точки, он выберется отсюда.       Деревья незнакомые, а луна напоминает лишь об одном. О том, чьего спасения сегодня не ждет, не надеясь на хоть малейшее понимание.

Сегодня он не жертва.

Спасать нужно от него.

      Внезапно под ногами на белом снегу появляется тело, с которым он столкнулся лишь раз при самых случайных обстоятельствах. К несчастью, он не успевает затормозить и спотыкается о его туловище, падая лицом в заснеженную землю. Отряхивая лицо, он оборачивается, чтобы взглянуть на захлебывающегося в пене Вилли, с закатившимися от судорог глазами. Отступает назад, когда замечает, как собственные ноги, соприкоснувшись с ним, точно так же пачкаются в алой жидкости, оставляя теперь за собой следы.       Животный смех повсюду напрягает, заставляет молиться, шепча в крестик, который он пальцами подносит к губам. Господь милостивый, он единственный знает, что именно произошло здесь. Знает, что Джисон не виноват, знает и то, как пытается свести с ума его дьявол, забирая последние остатки сознания, так умело вешая вину за все, что бы ни произошло.       Ноги устают, сердце бешено качает замерзшую в теле кровь, заставляя голову тяжело кружиться, раздваивая картинку перед глазами. Он слышит увесистые шаги позади себя и хрипло смеется, надеясь, что именно это его крайняя точка, но мысль прерывается, когда он понимает, что стоит меж домов — гостевого и соседского. И в разум вторгается столь ясное осознание, о незабытом мертвеце, чей образ только некоторое время назад начал потихоньку стираться из его головы, очищая от травмирующих воспоминаний.       Он мог бы пойти к себе в комнату сейчас, но дошел бы? В гостевом доме свет выключен абсолютно везде, так, что темное пятно просто сливается сейчас с лесом позади и ночным небом. В соседском же лампа вновь мигает в комнате на втором этаже, словно приглашая его войти, и выбора не остается, когда темная фигура грудью прижимается к его лопаткам, тихонько усмехаясь, когда просовывает ручную косу через его руку.       — Бежишь? — и Джисон лихорадочно кивает. — Так беги, — и тот срывается, забегая в дом слева от себя, уговаривая, что осталось потерпеть еще немного.       Те же ступени, та же прихожая и тот же коридор меж нескольких комнат, из числа которых дверь открыта лишь в одну. Домашние часы тикают, напоминая о времени, когда он, глубоко вдохнув, заходит в нее, стараясь осмотреть пространство, не опуская взгляда на уродливое месиво, некогда живого человека.       Случайно натыкается на вид из окна, надеясь увидеть хоть что-то в темных окнах собственной комнаты, но тишина встречает его разочарованием. Повторяющиеся просьбы у своих ушей уже порядком раздражают, чувствуя, что он словно должен смириться со своей судьбой, не преподносящей иного выхода, иной развилки, и он смотрит. Остервенело, испуганно и с отвращением. Однако вдруг замечает его.

Кулон.

      Красивый, довольно чистый, в сравнении с остальным, что буквально кишит голодными опарышами, доедающими останки пьяницы. Хан, глотая порывы тошноты, хочет опуститься рядом, ощущая, как давятся черви под кровавым ботинком, как лезут проворные под штанины, кусая его оголенную кожу, пропахшую чужим железом. В голове крутится мысль о том, как и Вилли держал у шеи нечто подобное, что словно бы душило его, вызывая ту самую пену. Он осторожно откидывает полумертвую живность, точно уснувшую под сонной травой, спрятанной в молебном кулоне с выгравированной Девой Марией, оплакивающей смерть собственного сына.       — Что ты делаешь? — резко раздается в дверях, заставляя Джисона осесть на своих ногах.       Минхо смотрит прямо на него. Он пришел, как завершение испытания, неужели? Младший, задыхаясь, вымученно улыбается ему и жаждет упасть в спасительные объятия, застывшего на пороге Ли. И, не думая ни о чем больше, бросается к нему, окольцовывая его грудь, сердце в которой не бьется. Улыбка замирает в удивлении, когда он поднимает на него свои глаза, встречаясь с теми, что имел возможность видеть на протяжении нескольких лет совместной жизни. С теми, что видел в тот день в чужом доме. С теми, что предадут еще не раз, даже не задумавшись. С теми, что улыбаются сейчас, когда коса в его руке пронзает внутренние органы, распарывая живот вдоль.       Изо рта Джисона мгновенно сочится неостанавливающаяся кровь, окрашивая черное пальто, которое совершенно не подходит когда-то любимым глазам. Лицо Минхо усмешкой становится последним, что ему приходится увидеть, а голос его шепчет не успокоение, а новый страх, с которым тому придется жить оставшееся время наяву:       — Следующая кровь на твоих руках будет принадлежать тому, кто уже задыхается на соседней от тебя койке.

И тишина звоном наконец спасает его уши.

Темнота светом закрывает его глаза.

А грудь снова вздымается от пыльного воздуха.

      Он приходит в себя.       Сминает спальную рубашку на своей груди и осматривает пространство, не торопясь вставать, ведь кажется, что не сможет и секунды устоять на ногах. Капли пота стекают по его вискам, западая в уши, в голове каша из мыслей и чувств, он словно бы все еще во сне, и чужой шепот отголоском отражается от стен.       Конечности стиснула судорога, но он, кривясь, пытается присесть. За окном уже светло, а в дверь, как он понимает только через несколько минут, долбят с необычайным упорством. Взгляд падает на Хвана, не сводящего с него своих уставших глаз.       — Ты как? — сиплым голосом интересуется Джисон. Благое — увидеть его сейчас живым и спокойным. Хенджин лишь кивает, обдумывая нездоровое состояние друга, но сил нет ни на что.       Хан повторяет его движение, не решаясь давить — нужно лишь немного подождать. Встает и со вздохом подходит к двери, поправляя на себе одежду. На пороге стоит довольно строго Рубина, а за ее спиной такой же, как и он сам, полусонный Минхо, который, убедившись, что те на месте и живы, мгновенно пятится обратно к себе.       — Сколько вас нужно будить?! — встревоженно спрашивает женщина и, щелкая большим и средним пальцами перед его лицом, возвращает внимание к себе. — Завтрак.       — Завтрак? — хмурится Хан в непонимании.       — Ешьте то, что осталось, после нужно будет приготовить обед, — говорит она, смотря на тонкие винтажные часы на руке. — Уже почти полдень.       — Обед, — он поворачивается к Хвану, все еще тяжело соображая. — Погоди, мы будем готовить? — чешет затылок, глядя на ее раздраженное лицо. — В плане…       — Мы все, да. Белинда мертва, если вдруг ты забыл. Готовить некому, а есть что-то нужно, — выплевывает она. — Или вы планировали повесить это на меня? Я, к сведению, тут совершенно никто. Так, бесплатная сиделка.       — Тише-тише, — неловко смеется он. — Я не отказывался же, просто не понял. Обед — замечательно, я хорошо готовлю, — кивает он, слыша из спальни тихий смешок.       — Подтягивайтесь, — кивает Рубина, уходя вниз.       Джисон же взъерошивает волосы на макушке и подходит к окну, чтобы проветрить в комнате. Глазами встречается с соседним домом, вдруг думая, что показалось, что кто-то закрыл штору на первом этаже. Поворачивается под кряхтение Хвана и все же переключается, думая сейчас скорее о его состоянии.       — Пойдем позавтракаем, — тот, канюча, отворачивается, не в силах встать с постели. — Тебе никуда сегодня не надо?       — М-м, — отвечает отрицательно он, а перед закрытыми веками обещание, данное священнику вчерашним днем.       — Принести чего-то? — беспокоится тот и дотрагивается до его плеча.       — Не голоден, хочу еще поспать, — Хан не спорит, оставляет его отдыхать, не желая сейчас давить, решая, что в обед все равно покормит.       — Витамины, — напоминает он, но в ответ получает лишь тихий вздох возмущения.       Переодевшись, выходит умыться, а после застывает у чужой двери, решая все же спуститься вниз, не зная, о чем вообще может с ним поговорить. В голове лишь крутиться мысль, что он должен поделиться, но для чего?       Спустившись, он мгновенно прячется за дверью, замечая ругающуюся с Ли Рубину. Она явно чем-то недовольная, точно отчитывает его за проступок. Какие у них отношения и почему она ведет себя так, словно главная в доме — непонятно. Но не подчиняться не входит в планы.       — На кой черт ты полез к нему? — обрывком доносится до его слуха. — Кем ты себя возомнил? Защитником? Говорила же не лезть, — Джисон нервно кусает губу, пытаясь понять, о ком они говорят, но Минхо, словно молчит, не произнося и звука.       — Не лезь, Руби. Я знаю, что делаю, ладно?       — Знаешь? Хорошо, — на кухне начинает греметь посуда, подготавливаемая для приготовления еды, а потому Хан больше не видит смысла скрываться и выходит, наливая из графина себе в стакан воды.       Зрачки касаются щеки старшего, но также быстро возвращаются к полу, не желая даже влезать в их перепалку. Все утро уже какое-то сумбурное, особенно после тяжелой ночи.       — Как спалось? — уточняет Ли, ловя на себе сразу два взгляда.       — Н-нормально, — неловко отвечает он и смотрит на продукты, не решаясь сейчас попадать под горячую руку такой же горячей — про темперамент — женщины. — Что будем готовить?       — Овощи и рис, мясо стухло, — на мясо, особенно тухлое, у Джисона и нет ни малейшего желания даже смотреть. — Вивьен нужно будет приготовить еще суп.       — Она в порядке? — переживает Хан.       — А ты как думаешь? — резко отвечает она, когда Минхо его за локоть просит замолчать. Встречаясь взглядами, тот качает головой, прося к ней понимания. — Чего встали-то? Чистите картофель, морковь и остальное. Я пока воду поставлю.       Младший мгновенно берет овощечистку и принимается очищать овощи от кожуры, когда Ли пристраивается рядом, видимо, ожидая, что они будут делать это по очереди. Джисон же думает, что это было бы крайне нелогично и странно, поэтому переводит взгляд с него на Рубину, ожидая, что та даст задание.       — Он чистит, ты нарезаешь, ну, — словно очевидное говорит она, когда слышит, что кто-то пришел. И Хан услужливо подает ему нож, лезвием направляя на себя.       — Так ведь и порезаться можно, — наконец подает голос, когда та скрывается за их спинами.       — У меня есть знакомый врач, — шутливо флиртует с ним Джисон, чувствуя, что сейчас есть такая возможность, а Минхо, едва улыбнувшись, забирает ее у него.       — Я не латаю. По крайней мере живых точно, — напоминает он ему.       — Да-да… Неизменный принцип?       — Вроде того, — младший залипает на то, как тот орудует ножом, забывая про собственную работу. — Ты на Рубину косо не смотри и не бойся. Она, когда устает сильно, раздражается, а тут уже столько времени практически не отходит от Вивьен, поэтому…       — Все в порядке, честно. Я как раз за нее и переживаю, не за себя, — Ли лишь благодарно на это кивает и ждет еще овощей, закончив с предыдущими.       — Привет, — осторожно за их спинами появляется молодой священник, заставляя мужчин моментально склонить головы за благословением.       — Здравствуйте, — говорит первым Хан, заставляя остальных усмехнуться.       — Все в порядке, — остужает Чонин остальных. — Можешь на «ты». У нас небольшая разница в возрасте, да и сейчас мы не на службе.       — Зачем пришел? — интересуется Минхо, возвращаясь к делу.       — Я… — глазами натыкается на Джисона, давая понять причину.       — Ах, он… Он приболел, отдыхает, — подхватывает его мысль.       — Поэтому не пришел, — с облегчением выдыхает Ян. — Да, он вчера выглядел неважно… Сильно приболел?       — Можешь сходить проведать его, — он заглядывает на второй этаж, показывая ему рукой. — Первая дверь у лестницы.       — Благодарю, — жмет он его влажную руку, тепло улыбаясь. — Я еще хотел предупредить, что Люций был не в духе, когда узнал, что похороны переносятся, — Минхо прекращает резать морковь, нервно застывая на месте, когда Рубина поглядывает то на него, то на Чонина. — Он собирается зайти после обеда поговорить об этом. Церковь и так сделала исключение, согласившись отпевать самоубийц подобно иным…

Кого?

      Джисон буквально сливается с воздухом, точно услышал то, что не должен был. Верно, они говорили о ком-то другом, явно не о Белинде, ведь там никакого самоубийства быть не могло, так?       — С кем он собирается говорить? — отбрасывает нож Минхо и вытирает руки полотенцем, высокомерно опираясь на столешницу поясницей. — Со мной? Я буду занят после обеда.       — Надолго? — осторожно уточняет Чонин, ему самому претит эта ситуация, в особенности оказываясь меж двух огней.       — Скорее всего, до позднего вечера, — после глубокого взгляда на Джисона, надеявшегося, что про него забыли, отвечает он.       — Я думала, ты со всем закончил, — негромко говорит Рубина, интересуясь, чем тот будет занят.       — Мы идем в кафе, — Хан рдеет, совсем забыв об этом, и чувствует, как начинает кружиться голова, ловя все взгляды в комнате на себе. Возвращается к овощам и встает неудобно, потому что половину раковины все еще перекрывает Ли. — Так что, возможно, завтра, если у меня не возникнет планов важнее. Послезавтра? Не знаю. Священникам злость не к лицу, а решения я своего не поменяю.       — Я все понимаю, Минхо, — кивает Ян. — Не переживай об этом, он остынет.       — Всего хорошего, — автоматическая улыбка, и он возвращается к ножу, только сейчас замечая, что потеснил Джисона. — Прости.       Рубина только тяжело вздыхает, забирая у друга нарезанные продукты, начиная их обжаривать. Лезть к нему более не собирается, а потому оставляет их взаимоотношения под его ответственность, надеясь на лучшее.       Тем временем Чонин тихонько стучится в дверцу на втором этаже, после так же беззвучно открывая ее, видя свернувшееся в одеяло тело. В комнате прохладно, рядом с мужчиной беспорядок, кажется, он спит в тех же джинсах, в которых приходил вчера на встречу. Неужели так плохо?       — Это я, — заявляет о своем присутствии, не желая пугать. Хенджин же накрывается вместе с головой, чувствуя стыд за нарушенное обещание. — Тебе что-нибудь нужно?       — От объятий бы не отказался, — глухо шутит в подушку, чувствуя, что сейчас снова упадет в осадок. Тяжело хоть как-то взаимодействовать с людьми, находясь в подобном состоянии, но делает все, чтобы приложить ради него максимум усилий — не выходит.       — Не двигайся, отдыхай, — он кладет рядом с его тумбочкой маленькую иконку, которую всегда носит с собой, надеясь, что та поможет поскорее прийти ему в порядок, и садится на постель рядом. — Можно?       — Тебе все можно, — отвечает, даже не зная, чего ожидать, и чуть вылезает носом из укрытия, когда чувствует, как тот ложится рядом, согревая теплом своих рук его измученное тело. Его начинает чуть потряхивать, не понимая сбитый с толку рой чувств внутри, а глаза мокрые закрываются, погружаясь в самый приятный сон за последнее время. — Что это? — шепчет он, ощущая грудью, как тот сжал в своем кулаке одеяло.       — Думаю, что бог учит любви через искренность. Он был со мной в любое время, в хорошее и плохое, давая тепло, в котором я нуждался… И сейчас я искренне хочу поделиться им с тобой, потому что вижу и слышу, что тебе это нужно, — еще крепче прижимает его к себе. — Я знаю, что ты не веришь в него, но ты веришь в любовь. Веришь же?       — Верю, — тихо проговаривает Хенджин.       — А он и есть любовь. Для меня — да, — Хван кивает, впервые теплея от разговора о боге. — Искренняя любовь, чистая и настоящая, она в нас самих и исходит из нас же… Я думал об этом во время вечерней службы и после ночью.       — Думал обо мне? — ухмыляется незаметно для него старший.       — Скорее о нас, — беззаботно отвечает Чонин, явно имея не то, о чем в первую очередь задумывается Хенджин. — Нам не нужно учиться этому, мы все рождаемся подобными богу, то есть, по сути, мы и есть любовь, — мужчина в его руках кивает, и Ян незаметно для себя начинает рассматривать небольшую россыпь родинок на его шее. — Думаю, обстоятельства, через которые мы вынуждены проходить, делают нас черствыми, закрытыми и эгоистичными, и с помощью остатков тепла друг в друге, мы могли бы развести огонь…       — И согреться? — ловит его на мысли, понимая лишь единственное верное для себя значение этих слов, до которых Чонин пока еще не дошел. — Открыть то, что спрятали от мира когда-то давно, правильно?       — Да, что-то вроде того, — кивает он, чуть прикрывая глаза, в спокойствии согреваясь ответным теплом.       — Мне нравится, — не замечает, как в расслабленном состоянии засыпает под чужим теплым дыханием.       Чонин еще недолго лежит, отчего-то и сам проникаясь прошенными объятиями, и, когда чужое дыхание выравнивается, лбом утыкается в его шею, желая вот так в тишине отдохнуть головой хоть немного, когда никто не беспокоит, не учит и не следит. Когда он вот так находит безопасность в незнакомом еще до конца ему человеке.       Действия его пропитаны невинностью, духовностью и искренним желанием помочь. В мыслях нет ничего даже близко подобного тому, что так болезненно трогает сердце Хвана, но тот и не думает отказываться от сладостного обмана. Обмана его души.       Уходит так же беззвучно, убеждаясь, что тот в порядке, ощутив, как потеплела его заледеневшая кожа. На лице его улыбка, в груди распускаются цветы, словно Господь держит за руку, говоря, что тот делает все правильно.

…

      Остаются считанные минуты, когда Джисон, наконец завязывает веревочки на вельветовых темно-бордовых штанинах, перерыв перед этим кучу одежды, которая не смотрелась на нем так, как ему было нужно. Собственное отражение не нравится от слова «совсем». Темные круги под глазами и полопавшиеся капилляры на белках напоминают о тяжелых кошмарных ночах, вызывая единственное желание — не смотреть на себя вовсе.       Он пытается понравиться тому, кто нравится ему, — в новинку, ведь ранее обычно он был тем, кому предлагали завести определенного типа знакомства, а здесь же намного сложнее, учитывая, что он совершенно не уверен в возможной ориентации объекта своих чувств.

Да и зачем все это?

      Вопросы одного и того же характера паразитируют его разум на постоянной основе, обязательно оставляя за собой мысль, что он всего-навсего не достоин подобного. Никто попросту не захочет быть с таким, как он. Теперь, даже сомневаясь в здравости рассудка, он как кандидат — не самый завидный.       Мягкий шоколадный свитер обнимает его кожу, и он смотрит на свои ладони — чистые и аккуратные. Былых мозолей нет, а приснившейся крови и подавно. Он — это он и потому знает, какой на самом деле. Этому городу и призракам вокруг он не позволит сбить его с верного пути, с того знания, что есть у него внутри о себе. А Полу и подавно.       Мысль об этом человеке точно разобьет сейчас небольшое зеркало перед собой одним лишь только взглядом. Правда он или выдумка, таким же призраком преследующая, наступающая на его следы — неизвестно. Единственное, в чем он уверен, — это в себе и друге, который не предаст. Хотя и не о предательстве сейчас, в ушах заевшая пластинка о следующей жертве и опасности, что поджидает Хенджина, куда бы тот ни пошел.       — О, ты уже собрался, — с новыми силами заходит Хван, опираясь о дверной косяк. — Доктору понравится, — прикусывает губу, шепча хитро слова, зная, что Ли уже стоит за его спиной у лестницы, поджидая мужчину.       — Я смотрю, тебе лучше, — настроение друга и в правду поднялось, сравнивая с тем упадком, что видел утром. — Я рад. Он хорошо на тебя влияет.       — Еще бы, — витает в мыслях друг. — Помылся бы с утра, думаю, он пролежал со мной дольше.       — Твоя правда, — усмехается Хан. — Пахло от тебя жутко.       — Ой, иди ты, — тот накидывает на себя куртку и ждет, когда Хенджин скажет окончательное мнение об образе. — Животик втягивай и брови не хмурь.       — Ублюдок, — в шоке проговаривает старший, чувствуя, как тот задел за живое.       — Как ты меня назвал? — в ответ Хван получает лишь средний палец и захлопнувшуюся дверь и усмехается, доставая свой телефон.       В коридоре такой же взволнованный Минхо, ждущий его уже порядка пяти минут, хотя Джисон и не опаздывал. Ли предпочитает приходить пораньше, боясь потратить чужое время, не особо беспокоясь о своем. Глаза обоих падают и встречаются одновременно, теряя дыхание, рты открываются в немых фразах, но произнести не решаются, и, прежде чем Хан заметит румянец на чужих щеках, тот убегает от его пытливого взгляда вниз по лестнице, сам не понимая, что происходит.       Пальцы нервные повторяют одно и то же движение, когда он наконец решает заговорить, хотя и не поворачивает взгляда к нему. Джисон совершенно не понимает, как расценивать данное поведение, надеясь, что все же вызывает в нем ответные чувства, когда вновь замечает шевеление в соседском окне.       — На машине? — интересуется Ли.       — Да, сегодня прохладно, — отвлеченно отвечает он, всматриваясь в темные окна. — В тот дом кто-то переехал? — и вот сейчас Минхо поворачивается, чтобы, проследив за взглядом, понять, о чем тот говорит.       — Нет, как я знаю, у него никого нет из родственников. Похоронили тихо и быстро, — пожимает плечами он. — А что?       — М? Да показалось, что кто-то там был, — тихонько хмыкает с улыбкой он, ловя на себе беспокойный взгляд старшего. — Нет-нет, не призраки.       — А вообще… тревожат? — Хан сжато кивает и садится за водительское сидение, чувствуя бедром вибрацию от сообщения.       «Никаких игр в моей машине» — злобной гримасой отпечатывается на лице Джисона, когда он вновь высовывает из окна средний палец и отбрасывает на заднее сиденье ненужный телефон.       — Все в порядке? — переживает тот, не понимая, почему ему так важно, чтобы все обязательно прошло хорошо. Даже не так — ему важно, чтобы тот увидел, что он не плохой. Что ему можно доверять.       — Да, вполне, — он еще раз осматривает мужчину и, поджимая губы, улыбается. — Ты очень красив, — Ли одет в черный джемпер с треугольным вырезом, который совершенно не скрывается шарфом, и черные, чуть свободные джинсы — в его стиле, но, по-видимому, случай, по которому тот так оделся, заставляет Хана смотреть на него иным взглядом.       — Обычно, — пожимает плечами, ощущая, как волнуется. — И ты обычно. Но как-то по-другому, не знаю… Не могу объяснить, — он гулко выдыхает, и младший без просьбы, слышит, что тот молит не сжигать его взглядом. — Мне нравятся твои кофты, вот.       — А мне твои комплименты, — ехидно шепчет мужчина, заводя машину.       — Я не особо это умею, просто вид у тебя приятный, и я не знаю, как об этом лучше сказать, не повторяясь, — признается Минхо.       — Тебе нравится мой вид? — переспрашивает он его.       — Ну, я это вроде и сказал, — сглатывает и приоткрывает окошко. — Ты… Твой вид… Да. Ты понял.       — Я понял, — улыбается он, следя за дорогой, а Ли случайно засматривается, не понимая, как тот так легко сохраняет спокойствие.       Что такого в его словах, что глаза мужчины рядом постоянно светятся? Каждый раз так странно отражают солнце, забирая весь его интерес от неба. Легкая щетина, о которой тот, видимо, забыл, собираясь в спешке, добавляет лицу некой изюминки, совершенно не портя. Едва заметные на взрослом лице щеки врезаются в память сильнее всего, а маленькая родинка в виде шоколадной крошки на левой и вовсе заставляет ладони тяжелеть, не в силах убрать ее с его лица, столь сильно она манит коснуться.       Минхо не понимает, что происходит с его сердцем, что замирает каждый упрямый раз, когда они встречаются взглядами, как сейчас, когда младший устает чувствовать на себе неморгающий взор Ли на себе, переживая, что что-то не так.       Старший не понимает, но все же принимает такую часть себя, потому что именно она каждый раз вызывает у Джисона улыбку. Теплую, осторожную, но его и ему.       — Ты все еще считаешь меня дурашливым? — уточняет он, желая понять, как тот к нему относится в данный момент.       — Даже сильнее, чем раньше, — смеется Хан, удивляясь, что тому так запомнилась эта фраза.       — Это хорошо, — вроде хотел и спросить, а вроде и уверен, снова получая свет на его лице. — Хорошо.       Подъехав к единственной нормальной, по словам Минхо, кофейне, Джисон наскоро глушит двигатель и оббегает машину, но все же не успевает открыть перед старшим дверцу, пиная землю под ботинками.       — Ты куда-то торопишься? Еще планы? — уточняет у него Ли, получая озадаченный взгляд. — Так выбежал, — объясняется.       — Ах, нет… Хотел помочь, — чешет неловко нос, избегая прямого взгляда. — Открыть дверь, чтобы тебе было… комфортнее?       — Зачем? — не понимает старший.       — Не знаю, — оправдания и причины, крутящиеся в голове, слишком волнующие, чтобы произнести их вслух.       — Ладно, — не заостряет на этом внимание и смотрит через стекло на пустые столики, коих в будний день довольно много. — Пойдем?       — Мгм, — неловко плетется за ним, спохватившись, придерживая входную дверь, вновь получая непонимающий взгляд. Ему хочется ухаживать осторожно, даже слегка незаметно, чтобы тот сам испытал к нему необходимые чувства и в нужный момент признание было бы необходимым, а не позорным, после которого Хан сбежит, оставив лужицу своей разбитой души.       Садятся около широкого окна, открывающего вид на неработающий фонтан. Площадь довольно красивая, но, как обычно, немноголюдная. Снег медленно оседает на зданиях, создавая сказку, которую можно лицезреть через розовые очки, упрямо спадающие на переносицу Джисона, поворачивающего голову к Минхо, что занят за чтением меню.       — Что планируешь делать со мной до позднего вечера? — с ухмылкой спрашивает его младший, напоминая о словах, сказанных Ионину. Вдруг вспоминается и другая часть диалога, о которой он обещал себе уточнить у мужчины в удобный момент.       — Ох, — усмехается Ли, слегка щурясь. — Не переживай, я не планирую задерживать тебя надолго. Сказал, просто, чтобы не доставали, — улыбка спадает с лица Хана, когда он утыкается в свой буклетик с теплыми напитками.       — Что посоветуешь? — рассчитывает узнать его вкусы получше, а глаза, неспособные спрятаться, проворно пробегаются по его небольшим ладоням, обрамленным паутинистыми венами. Из-под джемпера все же видны черные узоры, которые мужчина тщательно пытается скрыть, и, как думает Джисон, — правильно делает, ведь желание внутри него провокационно возрастает с каждым представленным в голове кусочком. Ключицы аккуратные, заметны даже на подтянутом теле, устраняют любую сухость во рту, пророча захлебнуться, но он держится вполне неплохо. — Кофе?       Симптомы подле него уходят, становится довольно спокойно, а в голове тихо, но волнение, мурашки, пробегающие по позвоночнику и нагло колющие бедра, не дают сосредоточиться, открывая в нем то самое дурманящее, с непривычки будоражащее чувство влюбленности, которое без оглядки хотелось бы испытать взаимно.       — Не пью кофе, — напоминает ему Минхо. — Поэтому точно не скажу. Рубина обычно берет покрепче и без сахара, поэтому тоже не уверен, что тебе будет по вкусу, — хмурит брови и закусывает губу, просматривая вдумчиво еще раз список. Желает угадать с выбором, не испортив Хану трапезу.       — А что ты будешь? — пытается расслабить и, подставив ладонь под подбородок, двигается чуть на него, надеясь заглянуть прямо в глаза. В глаза, которые он, кажется, никогда не устанет изучать. Как же необычно выглядит светло-серая часть радужки, когда сливается с темным, практически черным — как вчерашнее ночное небо. Другой же глаз на первый взгляд выглядит обычным, однако и здесь младший отмечает еле заметное обрамление таким же сероватым оттенком по краю и тонет бесповоротно.       Минхо чувствует себя напряженно, когда кто-либо разглядывает его, особенно так бессовестно, словно он какая-то дивная конфета, привезенная откуда-то издалека, а Джисон — маленький ребенок, сопливым лицом прислонившийся к стеклу витрины, надеясь заполучить шанс попробовать. Воспринимает это стыдливо, точно с ним что-то не так, и он убежден, что знает, что именно, вновь желая прикрыться, не понимая, что Хан не пытается оскорбить, лишь запомнить въевшийся в клетки разума лик. Лик, что приходит к нему по обычаю уже каждую ночь.

А ему все еще мало.

      — Сок, — он смачивает губы, вздыхая, когда взгляд касается фигуры, стоящей поодаль от здания, и кулак сжимается прежде, чем мысли распознают ее принадлежность, предвещая, что и здесь у него не получится свободно выдохнуть и перезагрузить голову. И когда только успел здесь оказаться? — Гранатовый, — он опускает меню и ласково улыбается собеседнику, вдруг читая в его глазах тепло и даже восхищение, сбивающее с толку. Неужели Ли не прав на его счет? Или тот лукавит слишком искусно, что он вновь не может распознать, ведясь на отношение, которое жаждет его недостойная душа.       — Не против, если я тоже возьму? — Минхо качает головой, чувствуя, как на веках скапливается лишняя влага, и мгновенно смаргивает и в попытке отпугнуть преследователя совершает то, что не сделал бы никогда с тем, к кому равнодушен. Касается выбившейся пряди и, чуть прокручивая меж двух пальцев, заправляет ему за ухо. Нежная кожа с еле ощутимым пушком не вызывает раздражения, сковывающего движения ладоней, напротив, вытаскивает из глубин сердца желание дотронуться еще.       — Думаю, тебе мог бы понравиться чай. Ежевичный с мятой и мелиссой, — Джисон точно не слышит его, зависнув в воздухе от неожиданного прикосновения. Сглатывает вязкую неловкость и негромко прокашливается, возвращаясь в реальность. — Здесь еще готовят просто чудеснейшие эклеры.       — Я… Не очень хочу сладкое, — сбивчиво проговаривает, ощущая, как теперь тот прожигает его своим взглядом.       — Почему? Они правда того стоят, — убеждает его Ли, зная, что в Эдинбурге, помимо всего прочего, таких эклеров точно не попробуешь.       — Сейчас не в лучшей форме, — сжато улыбается ему, не желая заострять на этом внимание, а после смотрит вниз, напрягая мышцы живота, одной рукой обнимая себя за талию, лишь бы чужой взгляд не коснулся его.       — Глупость! — выпаливает Минхо, пугая в моменте Джисона. — Я уже говорил, что объективно ты хорош собой, — младший жмется, чувствуя смущение. — Из-за такой ерунды отказываться, — он недовольно качает головой и кладет перед ним меню, указывая на вкусы, которые предлагает заведение. — Марта точно не оставит тебя равнодушным, возьми разных, а вечером угостишь друга.       — Хорошо, — соглашается он и сладко улыбается, заставляя мужчину напротив так же осторожно осветить собой его день. Искренность чувствуется от обоих, что одновременно и радует, и сбивает с толку, не зная, что делать дальше, оставляя любые обещания позади.       Хан безвольно плавится и, каждый раз хватаясь за вопросы в голове, боится задать хоть один из них, рискуя испортить встречу. Разговор не льется, каждый переживает, что начнет что-то, что затронет одну из рискованных тем.       Ли ведет себя каждый раз непредсказуемо и странно, приводя в замешательство. Джисон более чем уверен, что не вызывает у него ответных чувств, однако каждое движение или слово того безрассудно сеет в мыслях беспорядок, надеясь на нечто большее.       — Расскажешь о своей работе? — решается на вопрос Минхо, желая узнать его получше, одновременно рассмотрев его со стороны лживой маски, которую тот по, как ему кажется, очевидной причине вынужден носить.       — А что рассказывать-то? Разъезжаю по разным городам-странам, да и… — Хан вмиг замолкает и глядит испуганно в непонимающие глаза Ли, желая ударить себя за то, что чуть не спалился. — Изучаю культуру и историю богом забытых земель, — нервно усмехается и получает подавленную усмешку старшего, ощущая, что облажался.       — А в каком университете учился? — и вот на этот вопрос Джисон уже не решается врать, думая, что лучше сказать полуправду, надеясь, что тот просто переведет тему.       — Абердин, жил там некоторое время, — вздыхает и рассматривает покрытый инеем угол большого окна. — Я по образованию менеджер. Работал управляющим в нескольких отелях, наскучило… Заинтересовался историей и вот. Теперь я здесь, — ложь царапает язык.       — Ясно, — по серьезному лицу сложно понять, насколько правдивы его слова, потому Минхо, как бы ни старался, все же верит. — Самоучка, да?       — Вроде того, — кивает он и все же возвращает к нему взгляд, решая ответно поинтересоваться его прошлым. — А ты? Где учился?       — Глазго.       — Глазго?! — выпаливает Хан удивленно. — Это же… Вау. Да ты... ты... Ничего себе, я не ожидал, — он, все еще широко открыв рот, выдает удивленный смешок. — Нет, серьезно? Не шутишь же?       — Серьезно, — кивает смущенно Ли. — И дипломы есть, и даже сопроводительное письмо имеется.       — Невероятно. Погоди, — он теряется в смятении, — письмо? Так какого черта ты забыл в этой дыре?! Ты мог бы… Мог бы все! Работал бы сейчас в столице, а то и в другой стране… Почему?       — По своим причинам, — отказывается отвечать он, и Джисон понимающе кивает.       — Но, ох… Я восхищен, честно, — продолжает льстить ему.       — Спасибо, — вежливо отвечает он ему, касаясь осторожно его ладони, когда Хан, вдруг дернувшись, замирает. И так не вовремя приносят напитки, заставляя Ли вернуть себе самообладание, не разрешая действовать столь открыто.       — Так ты жил какое-то время в Эдинбурге, — делает вывод младший, ведь студенты обычно выбирают остановиться именно там, нежели в Глазго.       — Да, — попивая сок, отвечает ему мужчина. — Во время обучения, практики и еще пару лет сверху.       — И как тебе? — Минхо ведет плечом, не особо желая об этом говорить. Эдинбург невероятный, спокойный и такой свободный. Воспоминания о нем делают до невозможного больно. — Как ты вообще здесь оказался? — вопрос встал неприятными картинками перед глазами, и он тяжело вздохнул, все же решая поделиться.       — После получения Кореей независимости от Японии моя прабабушка уехала оттуда при первой же возможности, не желая оставаться в тех условиях, пережив достаточно… — он смачивает губы и делает глоток сока, замечая, как Джисон все еще не притронулся к своему чаю — ждет, пока остынет. Мило. — Бабушка же, когда отец женился, уехала сюда же, в Шотландию, а после дом здесь перешел в наследство ему. Мы переехали, когда мне было пять-шесть, — кадык дергается, когда он опускает множество ненужных Хану деталей, и он ожидает, когда тот хоть что-то скажет в ответ.        — Это интересно, — кивает он. — Но ведь, если у тебя есть дом, почему ты живешь в гостевом? — логично донельзя, а Минхо смотрит на него в упор, не зная, как лучше вообще ответить на этот вопрос. Пальцы нервно теребят друг друга, когда мозг начинает концентрироваться на шуме вокруг, вызывая не самые правильные в ситуации эмоции. — Хей? — старается вернуть его в реальность Джисон, а тот слышит лишь звуки старой кофемашины, щелкающей в руках мужчины ручки за соседним столом и сквозняка, раздающегося из-за неплотно закрытой двери. — Минхо, — не замечает и когда тот машет ладонью перед его лицом, вдавливая короткие ногти в ладони, которые младший заботливо перехватывает в свои, и только после этого все звуки, помимо чужого обеспокоенного голоса, затихают. Ли отбрасывает от себя его ладони, боясь, что может сделать больно, и быстро-быстро лепечет извинения, желая уйти. — Минхо, — старается все же обратить на себя внимания, успокаивая, — все в порядке. Я в порядке, — уговаривает его поверить. — Ты просто перенервничал, да? — он явно догадывается, что с ним происходит, и старается убедить, что тот в безопасности.       — Я завис, — глупо отмахивается он, криво усмехаясь. — Ты спрашивал про дом… — а Хану уже без разницы на его ответ. Он лишь переживает. — Я его продал, нужны были деньги, — кивает сам себе, думая, что лучшего варианта придумать сейчас он не сможет.       — Зачем, если не секрет? — все же решается спросить.       — На похороны, — и это именно та самая точка, задевать которую Джисон ни за что не хотел.       — Прости, — он поджимает губы и пальцами нащупывает колено, желая сбежать подальше от сжирающего его стыда. — Прости, я не хотел.       — Все хорошо, — ком в горле не отходит. — Ты не мог знать.       Неловкое молчание виснет в воздухе, и Хан лишь через некоторое время решается отпить немного остывшего чая. Ли ведет себя спокойнее, берет эклер первым и разрезает на две части, медленно откусывая кусочек. Джисон следует его примеру, но от неловкости следующего вопроса давится, закрывая позорно красное лицо.       — Возвращаясь снова к тому дому… Ты хотел, чтобы это был я? Поэтому был не против? — боковым взглядом он более не видит силуэта сквозь падающий снег, но вопрос все же интересует. То, как быстро старший переключается от неприятной темы к столь непредсказуемо смущающей, удивляет. Мужчина напротив вмиг закашливается, заставляя думать, что спрашивать не стоило, и он сразу же протягивает несколько салфеток, помогая привести себя в порядок.       — Ох, — выдыхает младший и удивленно смотрит на Минхо. — Какой ответ ты хочешь услышать?       — Мне просто интересно, — пожимает плечами Ли. — Думаю, я сумею воспринять любой.       — Хотел, — резко отвечает Джисон и понимает, что юлить здесь будет неправильно. — Лучше бы это действительно оказался ты.       — У тебя появились мысли? Есть кто на примете? — ладони потеют, он волнуется услышать ответ, переживает, что не смог уберечь раньше, чем тот догадался.       — Есть, — он смотрит на улицу, снова вспоминая противное разуму лицо. — Надеюсь, что все же я не прав.       — Почему… я? — неловко вопрошает он, по правде, желая знать, какие чувства он может вызывать в едва знакомом ему человеке. Или же это очередная игра?       — Потому что ты, — он смотрит долго, выжидающе долго в его глаза, молясь, что большего объяснять не придется.       Минхо, неловко кивнув, возвращается к своему напитку. Мыслей довольно много, и все, как он считает, совершенно неверные. Все происходящее вокруг безумно странное, точно бы кто-то засунул его в кукольный домик, давящий и издевающийся над его мозгом, над душой, которая давно потерялась где-то между адом и землей. Каждый день был похож на день сурка, не разочаровывающий и не радующий нутро от слова совсем. Мысли были связаны с небом и землей, точнее сказать — с тем, что закопано глубоко под ней. А теперь их нагло заполняет абсолютно не поддающийся его пониманию приезжий, с которым неизбежно связывает самый отвратительный момент его жизни. Каждый день, видя его лицо, он вспоминает тот вечер. И каждый раз ждет заточенное лезвие глубоко в сердце.

Но тот зачем-то согревает.

      Неужто издевается? Ждет момента, когда Ли привяжется, и ранит сильнее, чем мог бы сейчас. Должно быть, что так. И Минхо понимает, что тот в любом случае будет прав, ведь оправданий в его рукаве ни одного.       — Ты все еще не думаешь уехать? — беспокоится старший.       — Хочешь, чтобы я уехал? — и словно бы сейчас положительный ответ мог бы быть воспринят пренебрежительно, несмотря на то, сколько заботы вложено в обычное «да».       — Хочу, чтобы ты был в безопасности, — есть совершенно нет никакого желания, как бы ни была приятна сладость десерта.       Джисон лишь вздыхает, снова не понимая, о чем ему думать, как выйти с ним на правильный разговор, чтобы расставить в головах обоих все по полочкам, чтобы не было недомолвок. А они будут. Будут, пока он сам продолжает врать. Но сознаться тяжело, ведь намерения мужчины скрыты под тяжелым слоем пыли прошлого, в которой тот невыносимо задыхается, не идя на контакт.       — Уже стемнело, — казалось бы, просидели не так долго, но вечные паузы забрали больше времени, чем следовало, вынуждая возвращаться домой. — Поедем?       — Мгм.       Вечер был неплохим, но Хан хотел бы, чтобы был лучше. Хотел узнать его осторожно, не затрагивая больных тем, но оба, пока еще неумело подступаются друг к другу, не в силах узнать, что сейчас творится в голове у каждого, совершая обязательно ошибки.       Джисон, более не переживая о том, что тот может подумать, ведь успел сказать достаточно, забирает с вешалки его мягкое теплое пальто, надеясь надеть на его плечи. А Минхо тупит глупо взгляд и, чуть заливаясь краской от неловкости, с хмурым лицом осматривает пространство, убеждаясь, что никто не смотрит, и лишь после этого поворачивается к нему спиной, просовывая, держащие ткань джемпера, кулочки в рукава. Повязывает на шее шарф и прячет ладони, снова теребящие пальцы, в карманах.       — Можем как-нибудь повторить? — спрашивает его в спину Хан, когда они выходят из заведения. — Я бы не хотел, чтобы у нас обоих оставались такие… смешанные воспоминания об этом.       — Хорошо, — соглашается вновь он, хотя и не видит в этом особого смысла, но желание, сам не знает откуда взявшееся, присутствует. — Я не хотел испортить встречу, но мне все же было приятно расслабиться в компании с тобой.       — Правда? — заглядывает в глаза, смаргивая легкий снежок с ресниц.       — Правда, — тепло улыбается Минхо, невзирая на виноватый взгляд.       — И ты не портил ничего… Мне тоже нравится проводить время с тобой, — признается он, открывая перед ним дверцу автомобиля. А старший незаметно для него улыбается, случайно все же веря почти каждому его слову.       Как бы больно ни было потом, он хочет насладиться тем, что приятно в данную секунду. Ведь другого такого шанса может никогда и не выпасть.       Едут в машине вновь молча, каждый думая о своем. Радио никогда не работает, ведь Джисону даже в голову не приходит беспокоить чужое дыхание своей музыкой, наслаждаясь каждым мгновением. День довольно спокойный, особенно не чувствуя присутствия призрачных монстров, обычно нарушающих его мнимый покой.       — Сегодня снился один из худших кошмаров за все время, — решает осторожно поделиться он. — Снились кулоны на трупах, что я успел увидеть за все время здесь. Как думаешь, может ли это что-то значить?       — Я посмотрел кулон Белинды, он был запаян, и я все еще не понимаю зачем, — трогает задумчиво волосы, пытаясь уложить их так, чтобы не выбивалась седина. — Внутри были успокаивающие травы — для Найтмер Хилл обычное дело, тут многие подобным занимаются.       — Зачем? — интересуется Хан.       — Поверья всякие, религия и в целом народ очень смутный, вот и успокаивают себя разными травками, — пожимает плечами Минхо. — Я не думаю, что в этом есть какой-то скрытый смысл, но буду придавать значение в будущем, вдруг действительно в этом есть некая зацепка. Спасибо, — Джисон лишь кивает, вновь думая, что ничего из себя не представляет. А после вдруг задумывается над его словами, приходя к возможному выводу, что тот тоже расследует. Легкая улыбка накрывает его губы, и он ощущает, как тот все сильнее завоевывает его расположение.       Но секретный сейф все еще не выходит из его головы, переживая, что тот может прятать внутри. Хотя и сильно не беспокоится, все равно не выбрасывает эту мысль, охлаждая себя убеждением, что не знает этого человека полностью.       Подъезжая к дому, взгляд снова касается соседского, где вновь шевелится штора, заставляя подозрения роиться внутри. Он думает о собственной полезности или правильнее — бесполезности, о том, что дом, возможно, хочет подсказать ему то, что в нем есть нечто важное, поэтому забытый сквозняк шевелит изредка шторы, привлекая его внимание к себе. Решается все же сходить проверить позднее вечером, когда в доме станет по-ночному тихо, чтобы никто не смог проследить и узнать о том, чем он занимается.       Выходить из машины вдруг не хочется. Он вспоминает, как ночевали вместе однажды, и тоскует по тому, что было бы чудесно уснуть под его пальто еще как минимум раз.       Он глушит машину, освещение тусклое, и он бы сейчас очень хотел коснуться чужой ладони, которую лишь чувствует мысленно, но не видит вживую. Вибрация телефона убивает весь решительный пыл, вмиг заставляя сердиться. Номер Эндрю на экране сбивает с толку, что он должен ему сказать при Минхо? Звонок может быть действительно важным. Но он не может ничего с собой поделать, прося позвонить Хенджину, объясняясь, что сейчас занят.

Даже это дело не сумел довести до конца.

      — Спасибо за вечер, — говорит Ли, не желая отнимать еще больше времени. Выходит из машины, но Хан просит остановиться, побыть с ним еще немного.       — Погода приятная, — поджимает губы и мнет снег под ногами. Минхо же присаживается на капот и осматривает местность. Натыкается вновь глазами на того, кто уже порядком надоел, вызывая отцовскую злость, скрипящую в жилах. И он вдруг смотрит на Джисона, отчего-то смущающегося стоять в его присутствии, и действует опрометчиво и быстро, не успев подумать, как минимум дважды.       Поравнявшись с ним, он замечает легкий испуг и, прислонив прохладную ладонь к его щеке, лишь опирается на его лоб своим, останавливая себя. Дышит тяжело, загнанно, но не хочет поступать, как другие, не хочет причинять боль, а потому, не нарушая границ, просит:       — Останови меня, — губы едва касаются, но плавятся под дыханием обоих, хотя Хан, словно окаменевший, не дышит, думая, что снова во сне. Ли не знает, как правильно подступить, не знает, стоит ли ему отойти, ведь тот ничего не предпринимает, но самого бросает в легкий жар от взявшегося из глубины души желания.       Совершает ошибку. Может быть, да. Но сейчас, словно это отнюдь неважное, ведь сомнения отступили так правильно на второй план.       Джисон в руках неуверенно сжимает его пальто и тянет ближе к себе, отвечая на поцелуй. Он чувствует себя в сознании, уверенно стоит на ногах и понимает, что сходит с ума лишь от близости, но никак не от тумана в собственном разуме.       Губы Ли мягкие и суховатые, где-то немного покусанные, видимо, от нервной работы. Они совсем не шевелятся, лишь приоткрываются навстречу Хану. «Не умеет» — улыбкой проносится в голове младшего, когда он совершенно не переживает по этому поводу, самостоятельно вовлекая его в свои движения, отдавая предпочтение чужим прикосновениям, таким осторожным, словно Джисон — фарфоровая кукла, которую сожмешь где-то сильнее, и она разобьется осколками, что Минхо будет собирать, долгие годы, пытаясь склеить.       Нежные пальцы Ли все же проходят чуть дальше, касаясь кончиков ушей, своим холодом дающих тепло. Шелковистые, чуть витые волосы, которых он уже касался ранее, путаются среди его фаланг.       Младший вблизи пахнет чудесно, ежевичный букет, смешанный с кедром, кисловатой сладостью вызывает легкий голод, который утоляют чуть пухловатые губы, точно так же переживающие о том, чтобы не перейти дозволенной границы. Столь открыт с кем-то он давно не был, а о чувствах романтичных и думать забыл.       Самое больное, что сейчас ощущает, — ему нравится, и останавливаться он бы не хотел, даже несмотря на то, что легкая щетина Хана раздражает его нежную кожу, на то, что тот сейчас неистово мнет пальто, и даже на то, что…

Рубина прямо сейчас стоит на пороге дома.

      — Черт, — выдыхает Джисон, услышав, как скрипнула дверь. Язык проходится по собственным губам, когда он отстраняется от Ли, и, увидев в его глазах, неловкость, но никак не сожаление, он, чуть стушевавшись, наскоро прощается и убегает через удивленную Рубину в дом. А руки Минхо все еще чувствуют чужую копну волос, а легкие забиты запахом, с которым он, должно быть, уснет не только сегодняшней ночью.       Хан забегает в комнату, где, раскинувшись на кровати с документами, подскакивает от шума Хенджин. Джисон, поджав счастливые губы, затылком упирается в дверь и не может вернуть себе спокойное дыхание, кажется, ступив за черту иной реальности. Где все налаживается.       — Идиот, — выдает Хенджин, подглядывавший за ними парой минутами ранее. — Ведешь себя, как подросток.       — Знаю, — он хочет поделиться всем, но одновременно не может выдавить из себя и слова, путаясь в произошедшем. Он не знает, что нашло вдруг на Минхо, но верит, что теперь с взаимностью явно будет легче, а поделиться тем, что глубоко внутри, — тем более.       А Хенджин, скрывая довольное лицо за бумагами, все же невыносимо радуется за друга, так ярко и по-настоящему улыбающегося. Лишь бы Ли не оказался очередным подонком, — чего при работе с ним замечено не было.       — Пол забыт? — уточняет его осторожно.       — К черту Пола, боже… Даже не упоминай имя этого ублюдка, — улыбка спадает с его лица, он лишь цокает и подходит к окну, осторожно наблюдая за Минхо с Рубиной, спокойно беседующих о чем-то своем. Прикусывает губу, все еще тяжело веря в произошедшее буквально только что.

Неужели новая полоса в его жизни?

      Глаза вновь встречаются с домом напротив, и он, переодеваясь, готовит более удобную одежду для того, чтобы чуть позже осторожно туда заглянуть.       — Ты как? — не оборачиваясь, спрашивает у друга.       — Так себе, но… лучше? — спрашивает у самого себя, ощущая себя действительно на пару уровней выше, чем ранее.       — Ионин?       — Он хороший, правда, — мысль о нем такая не прекращающаяся, всегда согревает. — Я крепко поспал после его прихода. А проснулся уже совсем в другом состоянии.       — Надо бы почаще тебе с ним засыпать, — шутливо говорит он.       — Я о том же! Как бы его только уговорить? Ни на что ведь не ведется.       — Уже ведь на что-то повелся, значит, есть у тебя свой козырь, — ухмыляется Хан.       — Хорош собой? Добросердечен? Богат? — вопросительно перечисляет Хван.       — Первые два мимо, а последнее, думаешь, его интересует? — Хенджин лишь пожимает плечами.       — Когда ты переедешь к Минхо? Чтобы я смог звать его на ночь…       — Боже, мы и правда, как отец с сыном, — удивляется Джисон, останавливаясь посреди комнаты. — Я запрещаю тебе водить сюда мальчиков.       — Ой, иди ты, — он замахивается на него подушкой и смеется. — Интересно, а отец Люций пустит меня на ночевку к ним? — глупая усмешка заставляет старшего покачать осуждающе головой.       — Только если поклянешься не совращать его сына.       — Упс, тут уже промах, — довольный собой, он пожимает плечами, как бы говоря, что ничего не поделаешь — каким родился, такого и принимайте.       — Как же с тобой тяжело, — усмехается Джисон, беря зубную щетку и полотенце, чтобы уйти в ванную.       — Кстати, Эндрю звонил, — и как Хан об этом забыл? — Информацию еще ищет, но Малкольм недавно делал пару звонков недалеко от города. Так что вполне…       — Мог быть он, — заканчивает предложение и чувствует облегчение, когда в деле появляется другой подозреваемый, помимо Минхо. — Это хорошо.       — Давай, — не задерживает его на пути в душ. — Там еще кое-что кинул тебе на телефон. Я уже и забыл, как мы в школьное время жили без интернета, грузилось часа три!       — Что ты кинул? — он открывает телефон и заходит в сообщения, видя, что с его стороны пришедшие медиафайлы уже загрузились. — Ты придурок, — злобно качает головой Джисон, желая запустить гаджет ему в лицо. — На кой ты мне отправил это?       — Ну, у тебя, как я понял, с этим проблемы, сам же говорил… Я и попросил Эндрю поискать страничек из той… манхвы, — вспоминает он правильное название. — И сам взглянул, вроде выглядит достойно, — сдерживает смех, наблюдая за реакцией старшего.       — Пошел ты, — он открывает дверь, резко выходя из комнаты.       — Ладони не сотри… еще пригодятся, — смеясь, кричит вслед другу.       — Пошел ты! — вторит разозлившийся Хан.

…

      Хенджин вновь отрубился за прочтением документов, а потому Джисон, дождавшись нужного момента, быстро переодевается в подготовленную одежду. Кладет в карман отмычки и небольшой фонарик и быстро накидывает на себя легкую куртку.       Выходит из комнаты и с улыбкой смотрит на дверь в комнату Минхо, ловя себя на мысли, что скоро может оказаться за ней же — если тот пригласит. Смущенный, спускается так, чтобы никто не услышал, хотя и выходит довольно плохо — скрипучие ступени выдают с потрохами.       На улице темно и тихо, противоядное действие Минхо все еще с ним, а потому он хочет быстренько смотаться туда-сюда и вернуться в теплую постель, надеясь на лучшие сны.       Достает отмычки, держа крепко ручку, когда та сама поддается, оказываясь незакрытой. Неужели на соседского пьяницу было настолько плевать?       Включает фонарик и начинает осмотр с первого этажа, быстро глазами пробегаясь по всему, на что натыкается. Жил покойный довольно бедно, вокруг куча бутылок и вонь от спиртного, смешанного с кровью и трупным разложением, хотя запах не сильно выраженный — видимо, все же проветривали. Закончив осматривать первую комнату, он переходит ко второй, находя на одном из подоконников бинокль.       — Он был еще и извращенцем? — с отвращением произносит он.       Рядом с окном стоит небольшая табуретка, не покрытая пылью, словно кто-то совсем недавно здесь был — эта мысль заставляет поежиться, когда тихий скрип входной двери холодным потом обливает ладони.       Джисон отступает назад, боясь последствий возможной встречи. Все тело колотится, а в кармане он нащупывает небольшой перочинный нож, который в мгновение закрывается не его кулаком. Чужая ладонь закрывает его рот и прижимает крепко к себе, второй через карман, обхватывая талию.       — Ни звука.