pandemonium

CHAPTER X

✞

«По созвездиям ладоней найду свой путь к тебе»

      В ушах оглушительная тишина. Не слышно ничего, кроме собственного сердцебиения, которое можно ощутить не столь грудью, сколько влажными от холодного пота висками. Нос чувствует шершавую от нескольких небольших царапин ладонь и едва заметный запах крови, исходящий от них же.       Джисон стоит как вкопанный, в голове пустота, а прикинуть хоть малейший план сопротивления и побега не выходит, из-за неожиданности и страха перед неизвестным. Неизвестным ли?       Тот словно бы не собирается вредить. Приходя потихоньку в себя, Хан замечает, как некрепко тот держит его, как легонько склоняет его идти за собой, пятится по его следам назад. На свой страх он накрывает его ладонь своей, и та поддается, ласково опускаясь на подбородок, когда к младшему понемногу возвращается возможность различать звуки. Первое, что слышит, — скрип половиц в коридоре, сжимаясь от боязни быть пойманным не одним человеком. Второе — теплый шепот, когда тот заводит его в узкое пространство между стеной и шкафом, чтобы затаиться.       — Это я, — выдыхает Минхо, повторяя фразу уже в десятый раз, надеясь, что хоть сейчас младший расслышит его голос, — я, — он, высунув кисть из его кармана, подталкивает ближе к стене, чтобы точно иметь возможность защитить, а сам, кусая от раздражения губы, глядит в пустое пространство.       — Что ты здесь делаешь? — опустив лоб на деревянную поверхность, Хан хочет сбежать от тесноты, от дыхания мужчины, сводящего позвоночник назойливыми мурашками. Мучение — вот так стоять с ним и не понимать происходящее даже на мнимые несколько процентов. — И от кого мы прячемся? — ладонь, застывшая на его талии, начинает медленно подавать признаки жизни, поглаживая успокаивающе большим пальцем.       — У меня к тебе тот же вопрос. Почему не дома? Зачем пришел сюда? — шепчет он все тише, отвлекая вопросами Джисона, сам следя за происходящим вне его поля зрения.       — Я… Ты не ответил, — он осторожно поворачивает голову к Ли, желая заглянуть ему в глаза, понять, что именно тот скрывает. Но случайно соприкасаются носами, что вызывает неловкость у обоих, заставляя вспомнить, что произошло парой часов ранее, обязательно сбивая с нужных мыслей. — Кто в коридоре? — чужие шаги приближаются, а сердце бьется все быстрее, отдавая страхом в горло.       — Ты не знаешь? — Минхо, по правде, удивлен, решив, что тот пришел как раз из-за этого.       — Полиция? Мы поэтому прячемся? — переживает Джисон, но продолжает говорить ему прямо в лицо, не боясь соприкасаться.       — Правда не знаешь? — Хан невинно качает головой, начиная придумывать в голове невозможное. — Боишься? — и тот кивает, накрывая чужую ладонь на своей талии. — Тогда просто доверься мне, ладно?       — Я могу? — и Ли лишь только сглатывает ком, вставший поперек горла, осознавая, что ответить на это честно не смог бы.       — Сейчас — да.       Младший, не понимая, хмурится и отворачивается, повинуясь защитнику. Пальцы прохладные в последний раз касаются узора его ладони, прежде чем опуститься к бедру. Он напоминает себе, что доверять кому-либо здесь — все равно, что рыть себе могильную яму. Насколько бы Минхо не казался ему хорошим, понимание, что секреты, которые тот глубоко хранит в себе, в один момент смогут разрушить все, охлаждает нарастающую привязанность.       Джисон прислушивается к шагам, которые с каждым разом все ближе и ближе к ним, но так и не достигают. Ли все крепче прижимается к нему, напрягает руки и, как Хан для себя понимает, все же искренне хочет защитить.       Когда вдруг становится тихо, старший выдыхает и неосознанно упирается лицом прямо в затылок к мужчине рядом. Все тело изнывает от желания обнять, прижать к себе и просто убедить себя, что все в порядке. Данные чувства он не может отнести ни в одну категорию, не может и понять до конца, что с ним происходит и как на это реагировать? Какие знаки он подает Джисону и стоит ли объясниться с ним сейчас, пока это не зашло дальше?       — Кто это был? — уставший вопрос, раздающийся посреди тишины, приводит сознание в порядок, заставляя наконец отойти.       Дом вновь пуст, и прятаться уже необязательно.       — Пол, — данное представление вызывает уйму вопросов: от самого логичного — об их знакомстве друг с другом, до неожиданного — почему Ли поджидал его. — Я узнал о вас случайно, — начинает тот, а Хан буквально теряется, желая сбежать уже от разговора о человеке, что не оставляет в покое после всего, что между ними произошло. — Я хотел…       — Постой… — глаза мечутся по пространству, а в голове мгновенно собираются пазлы один за другим. — Это он был в том доме, да? — Минхо молчит, не отвечает. Не знает, как правильно вести, что должен сделать, чтобы хоть как-то успокоить его, убедить, что тот в безопасности. — Он следит за мной постоянно? Как давно ты знаешь? И синяк… — он, не думая, берет его лицо в свои ладони, моля сказать правду. — Он тебя? За что… почему?       — Джисон, — пытается остановить его, но вдруг начинает волноваться по поводу реакции на правду. — Нам нужно идти.       — Пойдем… Сейчас пойдем, — кивает он, но от тесноты внутри, осторожно жмется ближе, словно вот-вот упустит что-то важное. Требовательные касания рук Ли просят отстраниться, но он не может. — Объясни сначала, прошу. Скажи, в чем дело.       — Он здесь уже некоторое время… Пару раз замечал его рядом с этим домом, а сегодня ты сказал о том, что видел чье-то присутствие, — он вздыхает, нервничает от нежеланной близости, но не может отказать мечущемуся в беспокойстве Хану. — С ним лично я познакомился вчера, как ты мог понять по лицу…       — Зачем?       — Просил его убраться отсюда, — Джисон осторожно убирает руки, и Минхо, казалось бы, желавший этого, вмиг чувствует пустоту. — Когда ты пришел в морг… По описанию я понял, что это был он. Знаю, что это не мое дело. Знаю и то, что не имел права скрывать это от тебя, но…       — Но? — резко повторяет он. Внутри все неприятно скрипит, он не понимает, что должен испытывать, как вести себя, пытаясь для себя услышать лишь лучшие намерения мужчины напротив.       — Ты был напуган… — глаза отдают отблеском даже в темноте, заставляя легкие младшего тяжело сжаться. — Я имею смутное представление о ваших прошлых взаимоотношениях, но могу с точностью сказать, что ты не хотел его более видеть в своей жизни. И он отчетливо понимал это сам. Потому и следил. Следил постоянно. Я видел его, куда бы ни повернул голову, и все еще не понимаю, как не заметил его ты, — он смачивает горло, самостоятельно отдаляясь назад к стене, трет уставшие влажные глаза и решает закончить этот разговор на правде. — Рубина видела его пару раз в баре, он узнавал о тебе. Каждый раз, — Хан становится столь тихим, что будто и вовсе давно покинул собеседника. — Я пришел тогда спокойно поговорить с ним, а он, лишь услышав мое имя, начал размахивать кулаками, — Джисон вмиг понимает причину — в том доме он обращался именно к Ли. Ревность, столь непоколебимо свойственная мужчине, моментально выводила на раздражение, заставляя сжимать челюсть, не в силах защитить того, кто так хотел помочь. — Сегодня… Сегодня он тоже продолжал ходить по пятам, поэтому я было подумал, что его отпугнет возможность твоих новых отношений.

Что?

       — Старался показать ему, что ты занят, — в голове Хана вдруг сеется хаос, звенящие мысли опережали слова Минхо, не давая сконцентрироваться и реагировать более холодно. — Прости за поцелуй, я просто… Просто хотел, как лучше.

Нет.

Не может быть.

      — Какого… — выдыхает Джисон, чувствуя, как легкие сгорают от злости, от боли и такого неожиданного липкого ощущения разочарования.       — Можешь более не переживать о нем, его должны были перехватить на выходе из дома, — он проверяет телефон и кивает в подтверждение своих слов. — Он будет арестован за проникновение и… Я тоже больше не потревожу тебя, Джисон, — младшего колотит изнутри, он не может проронить и слова — а смысл? В словах Ли выстроена искренняя граница, лезть против нее не имеет никакого ощутимого веса, ведь проблема лишь в голове Хана, который себе все это и придумал. — Прости, что…       — Пошел ты, — сквозь зубы еле слышно отвечает Джисон. — Ты кем себя возомнил, а? С чего вообще решил, что можешь вмешиваться? — напирает на него, приближаясь своим лицом к его, и дышит упрямо, желая заглянуть в его такие въевшиеся в сердце глаза. Рассматривает его лицо, чувствуя отвращение всем своим нутром, останавливается на губах, зачем-то вновь делая закладку в голове, и снова возвращается к избегающему его напора взгляду. — А я как дурак решил, что и правда могу понравиться такому, как ты… — зрачки Ли дрогнули, а понимание происходящего и чужих эмоций практически коснулось его сознания. — Будь добр, исполни свое обещание, — дыхание касается ушной раковины старшего, — не приближайся ко мне.       Джисон оставил его за собой. А Минхо осел наземь, закрыв руками лицо, испытывая, как что-то необъяснимое роилось в груди, окутывая с головой в чувстве вины.       Ли вернулся в дом, когда уже было темно и тихо. Зашел лишь на кухню, чтобы отпить немного воды. Мутный шум следовал за ним повсюду, а боль внутри саднила, разделяя мысли на две противоположные стороны, спорящие друг с другом о правильности подобного поведения.       Рубина, пришедшая на кухню за снотворным для Вивьен, составила ему недолгую компанию, надеясь наконец обсудить последнее, что тревожило обоих. Женщина, совсем уставшая от нехватки сна и отдыха, наконец смогла немного расслабиться, когда Минхо предложил ее подменить. Ли накрыл ее легким пледом на большом диване в гостиной и просидел с ней до момента, пока та не перестала беспокойно дышать, наконец уснув.       — Я правда не уверен в том, что должен чувствовать… — признался он, когда Рубина взяла его крепко за руку, как делала это всегда, дабы сказать, что она рядом, что бы тот ни предпринял, что бы ни решил. Она знает его лучше кого бы-то ни было и всецело доверяет его выбору, хотя и беспокоится. О нем.       Постучав в комнату Вивьен, он убедился, что ему разрешено войти к ней. Именно ему.       Женщина выглядела плохо, словно лицо ее за это недолгое время перенеслось на двадцать лет вперед, став совершенно осунувшимся, несчастным и болезненным. Глаза ее по обычаю были закрыты нависающими веками, но подрагивали от каждого шага мужчины. Она сидела на своем кресле, в руках крепко сжимая подушку. Голова ее была склоненной к земле, словно Вивьен уже давно пустила там корни, но ноги, спрятанные в теплых носках, безвольно парили в воздухе, пальчиками иногда касаясь щелей между частями паркета. Легкие хрипели от тяжелого дыхания, но она была более спокойна, чем ожидал Минхо, потому он нерешительно подошел ближе.       — Вивьен, — осторожно начинает он, желая поинтересоваться ее состоянием, но та не дает, перебивая его:       — Это он сделал? — с хрипотцой спрашивает она его. — Малькольм… Он это сделал с ней? — грудь разъедает от саднящей боли, а пальцы сильнее зарываются в ткани мягкой подушки в руках, желая прижать к себе свою дочь.       — Я… — Ли не знает, что может, что должен сказать ей, ведь правда, скрытая и от него же, все еще заставляет царапать рассудок. — Дело еще расследуется, но…       — Знаю, Минхо, — криво улыбается она, — знаю, что ты сделаешь все возможное… Всегда делал, — он кивает в пустоту, вновь ощущая на плечах не исчезающий груз ответственности, порядком увеличившийся за последний месяц. — Когда ее похоронят? Л-линду? — голос вдруг дрожит, но Вивьен точно учится говорить заново, кажется, начиная по-настоящему проживать утрату.       — Пока нельзя, нужно решить некоторые возникшие трудности, — женщина поворачивается в его сторону, а после согласно кивает.       — Делай то, что нужно, — она протягивает ему свою дрожащую руку, и он подходит, но не берет ее в ответ, потому та улыбается, слегка дотрагиваясь до его плеча. — Не смей никому преграждать свой путь. Никому. Не подпускай эту семейку близко к себе, — Ли только сейчас замечает отвернутые от глаз иконы в комнате и лежащий в беспорядке на тумбочке крестик. — Бобби в любом случае похоронит ее с молитвой или без, — мужчина стоит ошеломленный сказанным, не зная, что именно произошло между ними, но лезть не собирается. — Я погорячилась с ним и надеюсь, он не держит на меня обиды… — она слегка смачивает сухие губы и болезненно морщит брови, показывая, что ей действительно жаль. — Я бы хотела, чтобы он вернулся. Мне с ним хорошо, спокойно.       — Я в любом случае собирался дойти до него завтра, — соглашается вернуть его Минхо. — Не переживай об этом, он же все понимает, да и ушел ведь, боясь, что доставляет неудобства, — та качает головой, зная, что это не так, хотя и понимала намерения Бобби. Тот всегда был к ней очень чуток и внимателен, а потому, почувствовав, что Вивьен нужно пространство, незамедлительно покинул площадь, хотя и налегке.       — Спасибо, — искренне благодарит она его. — Позаботься, пожалуйста, о ней, — молит она напоследок.        — Обязательно, — он дотрагивается до нее сам, едва поглаживая большим пальцем косточку на кисти. — Я помогу, — смотрит на ее незаправленную постель и отходит, чтобы взбить перья в подушках. — Нужно хорошенько поспать, Вивьен.       — Лечишь меня? — сквозь ком в горле усмехается слабо она.       — Я же все-таки врач, — ведет плечом Ли, помогая подняться ей из кресла, и укладывает в постель, перед этим давая нужное лекарство, чтобы хотя бы физически стало чуть легче.       — Подлечи меня так, чтобы я поскорее встретилась с ней, — сонно просит она, а Минхо на это не отвечает, проглатывая жгучее чувство беспомощности, неспособности забрать чужую боль и облегчить по-настоящему горе.       Уходя к себе в комнату, он еще раз проверяет Рубину, и только после этого с тяжелым выдохом заходит к себе, ощущает целиком и полностью одиночество и собственную такую мерзкую ничтожность. Майри неспешно подходит к нему, обнюхивая. Чувствует, как хозяину тоскливо, и предлагает согреться, носиком поддевая опавшие на постель ладони. Зарывается под бочок и разрешает Ли быть самим собой, более не надевая ни одну из удобных ему масок.       Он осторожно начинает ее гладить, слыша тихое мурчание, и, по правде, расслабляется, надеясь сейчас просто уснуть. В голове ужаснейший шум, не дающий желанной тишины, он роется в созданных самим собой проблемах, ища хоть какие-то малейшие ответы на них, решения, которые были бы способны утолить его волнение.       Концентрироваться на чем-либо конкретном сложно, но в памяти безнадежно всплывают одни единственные глаза, разочарованные и такие преданные им же. Минхо все еще пытается понять, почему поступил именно таким образом? Почему, желая защитить, сам стал причиной его боли? И как теперь может все исправить?       Чувства… Джисон не просто так сказал об этом, испытывая по меньшей мере сердечную тоску, унять которую словно был способен лишь Ли? Минхо размышляет об этом, не находя себе места, не понимает, как тот мог испытать к нему что-то хотя бы отдаленно романтичное? Неужели он в какой-то момент прекратил подозревать его или же это тоже часть его плана? У мужчины нет на это четкого ответа, лишь теснота в груди, кричащая ему, что он ошибается, кажется, во всех собственных предположениях.       Майри тихонько сопит под боком, позволяя тому тихим шепотом с ней обсуждать то беспокойное, что засело в его разуме. Делиться невысказанным, открывать в себе все больше нового и неизведанного. Вопрос Джисона, волнующегося и разбитого, такого напуганного и отчаянно хватающегося за него, продолжает гудеть в голове, заставляя ответить.

Нравится ли?

      — Могу ли я так это назвать? — рассуждает он. — Неужто желание помочь, защитить… загладить вину, — он прикрывает виновато глаза ладонью. — Это правда переросло во что-то большее, Майри? — он думает о том, как ощущались теплые губы на его совсем недавно, касается своей руки и солнечного сплетения, к которому притрагивался тот, и понимает, что это не было чем-то неприятным.       Руки расцарапаны в кровь, раздражение от чужой щетины на его неприкосновенных ладонях не заставило себя долго ждать, но, к удивлению, даже не вызывало привычной злости со смесью агрессии. Он винит себя в том, что сорвался, не хотел так поступать с Джисоном, однако подобный выхлоп негативным чувствам пришелся ему по вкусу. Частенько приходилось проглатывать их, давить в себе, чтобы случайно не настроить окружающих его людей против себя.       Гены — очень удивительная вещь, от которой Ли мечтал бы избавиться, подвернись ему возможность. Отцовская часть в нем занимает большую составляющую его нутра, самую ненавистную и подавленную, ту, которую выжег бы, не заботясь о последствиях, самым горячим пламенем. Но, прикоснувшись к Хану, едва почувствовав на себе его теплое пугливое дыхание, все моментально отошло на второй план. Мягкая кожа, пухлые оцепеневшие губы и крепко схватившиеся за пуговицы на пальто кулачки.       Неосознанная улыбка накрывает губы Минхо, когда он прикусывает нижнюю, которая в моменте жаждет новой возможности, даже самой болезненной и тягучей, однако почему-то такой необходимой теперь его сердцу.       — Я ведь не должен, — качает он головой, заламывая злостно пальцы на своих руках. — Он не поймет… Не поймет любого из моих объяснений… Не примет того, что храню глубоко внутри себя ото всех… Того, что, в первую очередь, не должен узнать сам он.       Красный сигнал загорается в его голове, запрещая подпускать себя ближе к нему, но он более не может сопротивляться. Завесу снесло, а чувства, закрытые от него, вдруг мурашками стали подползать к его сердцу.       — Если ему именно так станет лучше, легче? — спрашивает он сам себя, уже явно предвзятый. — Ему разбили сердце… Могу ли я стать первой ступенью к его исцелению или же… — Ли хмурит брови, пугаясь самого себя. — Или же я буду тем, кто добьет его? — произнеся это вслух, он ощущает, как напрягается Майри. Кошка встает и покрутившись на месте, удобно устраивается на подушке рядом, как бы приглашая того наконец лечь спать. — А спит ли он?       Ли, переодевшись в домашнее, все же укладывается в постель, но мысли о Джисоне не покидают его даже во сне. В теплом и таком нужном ему сне, где он наконец не чувствует боли, лишь принятие и теплые объятия того, кто в жизни не выслушает и капли его оправданий, кто выместит, как и все, на нем всю свою ненависть и обиду. Ведь именно Минхо — причина, почему Джисон сейчас находится в Найтмер Хилл, и именно из-за него он не покидает это злосчастное место.

…

      Ли встает непривычно поздно для своего режима, на телефоне почти полдень, а потому нужно подняться и сделать хоть что-то по дому, дабы облегчить нагрузку на Рубину, которую та взвалила на себя, не в силах оставить измученную горем женщину. Для начала, конечно, хотелось бы извиниться перед Джисоном и, возможно, даже предложить прогуляться вместе, чтобы Минхо мог объясниться и рассказать об осознанных совсем недавно чувствах, которые сквозь острые шипы прорастают в его груди.       Он делает утреннюю зарядку, приводя тело в порядок и заглядывает в зеркало, пытаясь понять сколь искренними кажутся его эмоции и нет ли вновь зияющей пустоты в его глазах, но себя понять труднее всего. Всегда. А потому, он просто настаивает быть честным, насколько пока может себе это позволить, и, приведя себя в порядок, с потеющими от волнения ладонями, он выходит из своей комнаты навстречу к неизвестности. Мнется у его двери, желая вот-вот постучать, когда в него чуть не врезается напугавшийся, словно увидевший призрака, Хенджин.       — Тебе чего? — ошеломленно спрашивает его блондин.       — Джисон? — еле произносит он, не успевая заглянуть за дверь, когда она закрывается, стоит Хвану выйти к нему. — Можно с ним поговорить?       — Не наговорились вчера? — ухмыляется ехидно Хенджин, припоминая увиденный поцелуй. — Да не знаю я. Ушел он, еще около восьми, — пожимает плечами и проверяет телефон, предполагая, что тот мог уведомить о цели своего отъезда. — Нет, не писал. Уехал в город, наверное. Суетливый был с утра, но я еще спал, поэтому…       — Ясно, — выдыхает он.       — Что-то срочное? Я мог бы позвонить, — он сверяется с часами, желая успеть поймать священника перед службой.       — Нет-нет, ты торопишься… Я потом его найду, все хорошо, — на автомате улыбается он ему, из-за чего Хван кривится.       — У вас точно все в порядке? — все же настаивает Хенджин, видя, как тот мечется в волнении.       — У нас? — формулировка бьет под дых. — У нас да… Да, все в порядке.       — Смотри мне, — угрожает он и все же торопится спуститься.       Ли глупо улыбается, смотря ему в спину, когда чувствует звонок в кармане и, достав телефон, вмиг приходит в себя, видя, что звонят из полиции.       — Как выпустили? — практически шепотом произносит он в ответ на это. — Оплатили за него штраф? Вы не могли найти что-то существенней, чтобы продержать его дольше? Передали бы его в Эдинбург, чего мелочиться? — его затыкают, не давая мешать исполнению своих обязанностей. — Кто оплатил штраф? — уже успокоившись, спрашивает он, но ответа так и не получает и делает в голове единственный вывод, смотря вновь на закрытую комнату рядом.

Полез куда не следовало.

      Он думал, что Джисону это нужно, важно, что сможет защитить, а защищать, видимо, было не от кого, раз тот так просто пошел и помог тому, кто так отвратительно воспользовался им однажды, не оставляя более ни на миг, дабы Хан был вечность под его контролем.       Рубина смотрит на него с первого этажа и качает устало головой, а тот больше не знает, какая из ветвей в его голове будет правильной, потому возвращается к подруге, к той, что не позволяет быть запутавшимся, дает ему нужный совет, решение и охлаждает весь пыл, уча быть «обычным человеком».       

…

      Сознание тяжелое, мутное, но настроение непривычно приятное и теплое, потому что идет ответно к тому, кто потихоньку совершает шаги навстречу. Хван чувствует себя странно, однако окрыленно новой такой запретной тягой к недосягаемому. Разговоры с Чонином в последнее время — самое убаюкивающее, дарящее покой и умиротворение. Мужчина рядом с ним раскрывается и меняется словно каждый день, сам не узнавая себя, но не стесняется показывать самому Хенджину новые грани своей такой запутанной личности.       Ян светлый, правильный и бесконечно искренний — таких блондин в жизни не видел. С ним хорошо, его приятно слушать и чувствовать по капле сердцем, открывая и латая то, что в нем беспощадно было уничтожено еще много лет тому назад. Чонину осторожно доверяешь, а моменты с ним хватаешь в ладони по кусочкам, медленно собирая огромный пазл. Хенджин не знает, что будет дальше, да и не сказал бы, что ему это вообще интересно, ведь погружаться с головой в их развитие сейчас — единственное, где он находит себя.       Он прекращает настаивать на большем в своем сознании, останавливает себя на том, что уже имеет, и учится плыть по течению. Теплые объятия согревают так же ярко и тепло, словно его руки до сих пор на нем. И в голове только возможность однажды оказаться в этих же руках, только лицом к лицу. И главное, чтобы оба подразумевали под этим одно и то же, но пока Хенджин даже не надеется, довольствуясь тем многим, что тот ему дает.       Хван торопится, но все равно не успевает. С постели все еще вставать трудно, но он делает это ради себя же, чтобы еще оставшийся день вспоминать хотя бы пару слов, которыми они успеют обменяться. Ян влияет на него, восполняет в душе то, чего долгое время не хватало, помогая найти свои собственные силы и начать хоть что-то делать, дабы выздороветь, ведь никто другой за него это не сделает.       Подходя к церкви, он замечает, что уже начинают собираться прихожане, и через одышку не позволяет себе останавливаться, видя единственно нужное сейчас — его фигуру, сидящую на скамье. Он подбегает к нему и дышит загнанно, но через улыбку, опираясь ладонями о колени.       — Бежал? — удивляется Ян. — Зачем же?       — Хотел увидеться, зачем еще? — риторически спрашивает он его и, поправляя куртку, усаживается рядом.       — Со мной? — Хенджин хмурится, не понимая, с кем, кроме него, он вообще мог бы здесь общаться. — Не стоило. Да и служба уже совсем скоро, зря ты это… Еще и по холоду, — смотрит на его открытое горло, но ничего не предпринимает, держа руки в узде, а Хван ухмыляется, обязательно следя за каждой его мыслью.       — Мне хватит и пары минут, — прикусывает губу и двигается коленом к нему ближе, пытаясь заглянуть в глаза, но тот нарочно избегает.       — Правда? — пальцы неловкие выдают откуда-то взявшееся волнение младшего, теребящего ткань рясы.       — На самом деле нет, но учусь благодарить бога за все, что преподносит мне жизнь, — Чонин вдруг с недоверием смотрит на него, не понимая, с чего тот заговорил о боге, если сам не верит.       — Не шути об этом, — строго просит он. — Мне неприятно, когда неверующие смеются над тем, что человеку может быть дорого.       — Я верю, — Ян пугается, как ему кажется, откровенной лжи, и уже было подается назад, как тот останавливает его объяснением: — Верю в твоего бога.       — Какого «моего» бога? Что за чушь ты несешь? — вдруг, не узнавая себя, злится он.       — Того, которого ты стал познавать только сейчас. Того, что учит тебя тому, чем не владеет ни один из тех, кто приходит сюда каждый день. Того, кто любит тебя, меня такими, какие мы есть, — Чонин медленно моргает, чувствуя, как слух обволакивает чужой такой нежный и до упоения добрый голос, говорящий как раз о том, о чем сам думал совсем-совсем недавно. — Бог, может, и один, но истинно чувствуешь и понимаешь его ты. И мне нравится это понимание, мне нравится прислушиваться к тебе, думать о том же, о чем и ты, верить в то же, что…       — Ионин! — зовет его Люций, кажется, уже не первый раз, а тот, как завороженный, тонет в чужой искренности, не в силах отвести ни взгляда, ни сбиться с голоса собеседника, дабы услышать отцовский.        — Мне бы хотелось посидеть с тобой еще, — признается он и в порыве смешанных мыслей все же поправляет его воротник, спеша уходить. — Спасибо, что пришел… Даже, если так ненадолго, — вымученно улыбается и смотрит, как главный священник отвлекся на прихожанку, разрешая остаться еще на недолгую минуту рядом. — Скоро здесь начнется ремонт…       — Мы не сможем видеться? — пугается Хван.       — Нет-нет… Нет, что ты. Молебны будут проходить у нас дома, поэтому, если ты хочешь…       — Хочу, — встает резко он, равняясь с ним головами, и улыбается. — Конечно, хочу! И буду, обязательно буду.       — Хорошего дня тебе, Хенджин, — смущенно желает ему Ян, а тот наклоняется за благословением. — Ступай, — прикладывает он пальцы к его лбу и действует быстрее, чем успевает подумать, проводя ласковой ладонью по его волосам, заставляя замереть обоих, прежде чем отвернуться и уйти быстрым шагом, оставляя ошеломленного Хвана за собой. В груди обоих разливается странное, непривычное тепло, а светящиеся лица даже не украшают улыбки.       Хенджин по обычаю трет указательным пальцем губы и усаживается на скамью, доставая из кармана пачку вишневых сигарет. Прикуривает одну и наблюдает за пустующим кладбищем, понемногу успокаиваясь. Внутри хорошо, что правда довольно необычно, но ощущается ново и так приятно, что хотелось бы как можно дольше охранять это в себе. Всего несколько минут, и настроение уже медленно тянется вверх, карабкаясь из бездны, в которой уже давно потерял любую надежду на завтрашний день.       Делая затяжку, он оборачивается посмотреть, не началась ли церковная служба, и вновь глазами ловит главного священника, стоящего все с той же прихожанкой. Невооруженным взглядом можно заметить, как тяжело напряжено ее тело, чувствуя полное повиновение и покорность — она даже не смотрит ему в глаза, держась все время за живот, который прячет под свободной юбкой. На вид, той не больше семнадцати, потому Хван сочувствует и думает о том, как уже обсуждалось, что в этом городке рождаемость давно свелась к нулевому уровню, ведь женщины в большинстве своем очень боялись, как за себя, так и за своих детей, имея возможность в любой момент стать очередной жертвой убийцы.       Люций ведет себя странно и в некоторой мере знакомо, когда Хенджин наблюдает за его поведением. Его слегка агрессивные маниакальные порывы, прикрываемые доброй улыбкой, совершенно не располагают к себе, о чем и свидетельствует напуганная реакция девушки. Хван вдруг проводит параллель с собственным отцом, который зачастую улыбался лишь тогда, когда мог в полной мере насытиться вседозволенностью и властью, которой тот обладал над каждым, кто попадет в поле его зрения.       О чем те говорят? Что обсуждают и почему тот задерживает ее от молитвы? Что с ней произошло и почему из всех возможных людей она выбрала поделиться этим с человеком, которого страшится?       Он тушит сигарету и решает прогуляться, осмотрев окрестности вблизи, прежде чем пойти домой. Однако обещает себе еще побольше разузнать о той девушке, переживая, что это может быть связано с Белиндой.

…

      Джисон паркует машину у дома, дышит все еще беспокойно, не понимая, что вообще произошло ночью. Смотрит на соседский дом — тихо и пусто; после на гостевой — и в груди начинает ныть. Поговорить бы. А что это вообще изменит? Сможет ли что-то поменять простой разговор? Минхо был предельно честен с ним, но все же Хан думает, что не до конца. Касания его уж точно не были «для дела» или правильнее сказать «для Пола», ведь прячась за шкафом тот бы не увидел, сидя в коридоре с кошкой меж ними — тем более.       Никому бы не пришло в голову целовать другого только лишь из желания помочь, но вправить взрослому мужчине мозги — не его задача, поэтому здесь он опускает руки, пока тот сам не разберется в себе, даже если будет неприятно видеть его лицо, каждый раз сталкиваясь лицом к лицу.       Он берет книги, которые взял в местной библиотеке, и все же выходит из машины, желая уже наконец вернуться в кровать. Голова не ясная, ему хочется отвлечься, и, к счастью, дом его встречает тишиной. Он поднимается к себе, доставая ключи, но те не двигаются в щели, потому он дергает за ручку. Дверь открыта.       — Хенджин, опять ты не закрыл… — все слова вмиг пропадают, когда он замечает, расположившегося на кровати мужчину, ухмыляющегося его приходу. — Пошел вон, Пол, — сквозь зубы говорит он и ставит книги на стол.       — Вот мы и встретились, милый, — он резко подрывается с кровати, заставив Джисона от неожиданности дрогнуть. Пол не подходит к нему, пока нет. Изучает издали. Все возможные острые предметы успел убрать до его прихода, а потому, попавшийся в ловушку зверек полностью под его контролем. — Где ты так долго был? Я заждался тебя.       — Почему ты здесь? Ты должен… — он не успевает договорить, как слышит едкий смех.       — Где я должен быть? Неужели ты этому поспособствовал, малыш? — Хану отвратительны подобные прозвища, ведь знает, что тот использовал их только для того, чтобы показать доминирование, превосходство, так вожделея от возможности унизить своего партнера.       — Уезжай отсюда прочь, Пол, — он не покажет ему, что боится, даже если это отчасти и так.       Общий опыт сыграл на руку, и Хан лишь через время понял, что то, что происходило между ними, нельзя было назвать нормальным. Больная ревность, собственничество во всех своих проявлениях и, хоть и редко, но саднящие побои. Он не боится самого мужчину, он боится того, что тот может сделать, боится, что не оставит его в покое и будет преследовать, как делал это и раньше.       Джисон никогда не был закрытым, он был ярким и довольно общительным, привыкнув работать в пригородном отеле с людьми. После, уже работая в автосервисе, он все еще прекрасно справлялся с клиентами, которые обожали обсуждать с ним все, что душе угодно, находя его прекрасным собеседником. С одной из таких клиенток он даже подружился, именно она познакомила его с Полом на одной из местных вечеринок. И именно после этого вся его жизнь начала терять краски, даже если он не замечал этого в моменте. Когда же неприязнь к партнеру доходила до высшей точки, он расставался или, по меньшей мере, пытался это сделать. Но каждый раз они начинали все вновь и вновь, ведь тот обещал измениться, обещал, что в очередной раз не подведет.       Крайним показателем стал тяжелейший депрессивный эпизод Хенджина, как раз вернувшегося со службы в корейской армии. Ревность застилала Полу глаза до такой степени, что тот буквально не давал ему выйти из дома, лишь бы они не общались друг с другом. Но Джисон сбежал. И провел вдали от общей квартиры почти неделю, не отходя от нуждающегося во внимании друга. Хан не жалел об этом, а по возвращении домой, Пол, на удивление, ничего не сказал, через несколько дней улетев в командировку. Измена, о которой Джисон узнал позже, казалась спасительной, ведь не будет же тот продолжать попытки создать общее счастье из пепла давно забытой любви.       И вот теперь они снова здесь, стоят друг напротив друга и думают, кажется, об одном и том же, но с разных сторон. Хан по привычке щемится, но надеется, что подобное остается незамеченным, не желая снова быть под его властью.       — Я не вернусь, Пол, — он хочет по-хорошему решить все вопросы, дабы не начинать то, чего так опасается. — Прошу, уезжай.       — Без тебя? — он подходит все ближе, а Джисон чувствует, как от него несет дешевым алкоголем вперемешку с немытой кожей. — Я без тебя никуда не поеду. Что мне делать там одному?       — Пол, я не вернусь к тебе, — глаза мужчины напротив отблескивают полопанными капиллярами. Сальные светлые волосы прилипли ко лбу, заставляя Джисона морщиться.       — Это все из-за него… Из-за него, да?! — повышает он голос и роняет все книги со стола, вновь заставляя Хана вздрогнуть на месте, теперь уже сильнее. — Сколько времени прошло? Месяц? — усмехается он, дыша уже практически в его лицо.       — Пол! — пытается осадить его Джисон. — Тебе какое вообще дело до меня? Мы, кажется, закончили с тобой, так какого черта ты донимаешь меня?       — Я не хочу видеть тебя с другим, — плаксиво вдруг говорит он, вызывая у Хана отвращение. — Джисон, ты ведь столько раз клялся мне то, что ты только мой.       — Заткнись и проваливай. Ты изменил мне, не я тебе, — он толкает его, когда тот нарушает все возможные границы. — Проваливай из этого города, — Пол хватает его за руки и вжимает резко лицом в стол. — Ублюдок!       — Ты забыл, как со мной разговаривать? Ты забыл, что я делаю, когда ты ведешь себя вот так, без должного ко мне уважения? — он щипает, оттягивает безжалостно кожу на его спине, пролезая под кофту, и упивается болезненными стонами мужчины, толкаясь в его ягодицы. — Я скучал, — шепчет он и укладывается сверху, свободной рукой, медленно расстегивая ремень. — Без животика тебе было лучше, неужели тому врачишке нравится? — смеется он. — Он уже видел тебя? Использовал? — он приспускает его штанины, словно желая удостовериться самостоятельно в своих словах, пока Джисон все сильнее пытается сопротивляться, будучи заблокированным со всех сторон. А начиная кричать, его губы мгновенно перекрываются чужими, такими отвратительными и противными его естеству.       В самый неудобный момент, когда Джисону, кажется, что уже нечем дышать, когда голова кружится и оседает в воздухе, когда тело слабеет, решая, что вытерпеть это, а после просто забыть — наилучший исход, в дверь стучится Ли, осторожно приоткрывая незапертую. Хан не видит его, вымолвить, подобно немому, не может и слова, а осознает лишь тогда, когда слышит тяжелые быстрые шаги по лестнице вниз и хриплый смех у собственного уха, как бы говорящий, что единственный шанс на спасение исчез прямо из-под раскрытых ладоней.

Он не так понял.

      В голове Минхо сейчас лишь один верный вариант происходящего. Он увидел достаточно, чтобы сделать подобный вывод, а в голове все мешается, пытаясь откинуть мысли о вчерашних словах младшего. Ли не имел права вмешиваться в чужие отношения, не знал, как и к чему те привыкли, и, возможно, нечто такое как раз является для них обыденностью, нормой.       Джисон мычит, пинается, но все еще не может сделать ничего из такого положения. Его застали врасплох, а голова от нехилого удара предательски кружится. Он бы сейчас побежал за Минхо, знает, что мог бы рассчитывать на защиту, что мог бы положиться на него. Призраки, находящиеся с утра с ним, лишь насмехаются, сводят с ума, но не пугают. Сейчас — нет. В действительности же люди — самые опасные существа. Любые галлюцинации перед ними — обычная шутка, потому что не вредят физически, а также зачастую имеют свое противоядие, как для Хана сейчас Ли.       Мужчина ощущает, что происходит сзади, но более не может пошевелиться, чувствуя, как, смешиваясь с кровью, стекающей со лба, по переносице стекает горячая слеза. Он снова тут, ему снова противно. Пол вновь наказывает его своими методами, а после они оба забудут, примирившись. Но, вкусив нечто нежное, заботливое, такое отличающееся от ставшего привычным, все это уже не встанет на свои места. Джисон знает, что может быть по-другому, и теперь жаждет именно такого отношения к себе. Принимающего, заботливого и чуткого.       — Пожалуйста…       — Отошел, — раздается столь ощутимый звук снятого предохранителя, что Хана в мгновение парализовало, чувствуя, как холод покрывает его спину от еще большего страха. Пол двигается медленно, нерешительно, но его слегка дрожащие руки, отпускающие тело мужчины, не скрыть. Джисон едва усмехается, прежде чем прикрыть глаза. — Отходи-отходи, — младший сквозь заложенные шумом уши, распознает голос Рубины, — не задумываясь, прострелю твои долбанные яйца, ублюдок! — почувствовав, что Хана более ничего не держит, ноги, совершенно обессиленные, подкашиваются, и он скатывается со стола на пол, прикрыв испуганно рот от тихого болезненного стона.       Рубина стоит с хищной ненавистью в глазах, лишь на секунду отвлекшись от лица Пола, дабы убедиться, что с Джисоном все в порядке. Тот же в смятениях осматривает дрожащими зрачками 1911-й Кольт в ее уверенных ладонях, что выстрелят, не проронив ни одного сомнения. Она знает, что делает, знает, что любой не усомнится в ее способностях, и умело это использует.       — Сумасшедшая, какого черта ты творишь?! — заводится Пол, срываясь на крик, а та усмехается. Глаза ее становятся столь безумными, зеленая радужка отблескивает в красных капиллярах, визуально становясь ярче.       — Я творю? — она смеется с такой наглости. — Спрячь свое хозяйство, выродок, и убирайся отсюда, — выплевывает она грубым голосом. Подходит ближе, а тот отступает, боязливо натягивая на себя чуть спущенные джинсы. — Еще раз я тебя увижу рядом с ним… — Рубина замолкает, раздумывая. — Увижу тебя в Найтмер Хилл — ты труп, — они меняются местами, но она все так же держит дуло напротив него, не мешкая ни на секунду. — Ты же понимаешь, что я могу спрятать так, что тебя никто не найдет, да? Город маленький, а ты даже не местный — болтать не будут, — улыбается широко она. Рыжие волосы, по правде, открывают истинный облик дьяволицы. — Пошел вон, — и вновь ее лицо становится бесстрастным.       Пол выходит на ватных ногах из комнаты, продолжая оборачиваться, чтобы не пропустить момент увернуться. Рубина не оставляет, следует за ним и ставит подножку на лестнице, когда тот спотыкается, но удерживается руками за перила, хрустящие от тяжести. Она ступает по его следам неспешно, словно крадется, ее веселит то, как тот даже не попытался дать отпор и, как послушный мальчик, вмиг собрался и выбежал из дома, страшась потерять то самое сокровище, которое на деле не стоит и старой потасканной тряпки.       — Опусти оружие, — трясущимся голосом умоляет Пол. — Пожалуйста… — глаза его слезятся, а лишь увереннее идет на него, не сомневаясь и секунды.       — Почему же ты не отступил, когда просил он, а? Почему я должна? — она прикладом бьет его что есть силы по скуле, раздирая ее до крови. — Приятно? — он хватается моментально за щеку, скуля от боли. — Это тебе за Минхо, — улыбается она, а после каблуком сапога бьет меж его ног, не думая о жалости. — А это за Джисона.       — С-сука, — шипит он, а глаза наливаются кровью. — Я тебя засужу, психопатка!       — Ха-ха-ха, — не стесняясь, смеется ему прямо в лицо Рубина. — Попробуй. Ты сначала успей из города сбежать, — она вновь идет на него, а Пол отдаляется, срывается на бег, панически пытаясь вспомнить, где оставил машину. Девушка стреляет, пугая этим оставшегося в комнате Джисона, вмиг, трясясь, подбегающего к окну, беспокоясь, что та и правда могла убить. — Быстрее, следующая прилетит в затылок, — подгоняет его ровно до машины и постукивает по крыше, дабы тот еще сильнее паниковал, пока пытается найти в куртке ключи, пока путает газ с тормозом и пока не покидает Найтмер Хилл навсегда, храня преподнесенный урок в глубине своего сознания всю оставшуюся жизнь. — Надо было все-таки прострелить… — смотрит она ему вслед и достает из кармана черных джинсов телефон, набирая друга, но тот не отвечает. — Мужчины, — вздыхает она и раздраженно кряхтит, возвращаясь в дом.       Поднимается на второй этаж и выглядывает из-за дверной рамы, оценивая его состояние. Тот все еще сидит на полу, но уже успокоившись. Смотрит лишь в пол, практически не моргая.       — Ты как? — осторожно спрашивает она, заставляя его чуть передернуться от испуга. — Тише, ну, — она мнет нерешительно губы. — Могу я войти? Не боишься?       — А ты меня убьешь? — она неспешно заходит внутрь, кивая.       — Конечно, убью, — ухмыляется девушка и садится рядом. — Если кому-то расскажешь, что я с собой ношу кольт.       — Я-я не собирался, — отпирается он и смотрит на ее пустые ладони. — Правда не скажу… Обещаю.        — Вы похожи, — улыбается тепло она и приподнимает его прилипшую к крови на лбу челку. — Но все еще разные.       — Не похожи, — обиженно произносит он, закрываясь от нее. — Мы совсем разные с этим ублюдком…       — Я про Минхо.       — Ах? — удивленно щебечет он. — О… ладно, — они оба молчат, точно им нечего сказать друг другу, когда Хан, все же пересилив себя, уточняет: — То, что ты говорила Полу… — сглатывает, — правда бы сделала это?       — Знаешь, — она вдруг так лукаво улыбается, играя светом в глазах, — у меня в детстве был хомячок, маленький такой, но щекастенький, просто прелесть. Так вот, мой дядя, когда приходил к нам в гости, любил с ним играть, постоянно держал его в руках, пока тот пытался выбраться. И однажды пережал ему горло, что тот просто перестал дышать, — Рубина прикусывает губу, думая, рассказывать ли дальше, а тот так внимательно на нее смотрит, совершенно замершими стеклянными глазами, ожидая продолжения. — Дядя в тот день остался на ночь. А я… — она чуть смеется. — Я всю ночь не могла уснуть, держала в руках маленький бездыханный комочек шерсти, а потом взяла с кухни нож, — Джисон замер, потеряв возможность дышать, — и отрезала ему тот самый большой палец, которым тот и убил его.       — Невероятно, — произносит, совершенно не думая. Внутри столько эмоций и чувств, но страх — не одно из них. — Сильно ругали?       — Мама учила сражаться за то, что мне дорого, поэтому лишь махнула на меня рукой, — она изучающе смотрит на него и продолжает улыбаться. — Видимо, защищать хомяков — мое призвание, — тот непонимающе смотрит, когда та обхватывает ладонью его челюсть, пальцами сплющивая небольшие щеки.       — Эй! — он уклоняется от ее хватки, но тоже улыбается.       — Все-все, — убирает руки Рубина и вновь достает телефон. — Он не успел ничего тебе сделать? — она вновь смотрит на ширинку, которую тот так и не смог застегнуть.       — Нет… Спасибо тебе, — он вязко сглатывает и смотрит на ее телефон. — Ты очень вовремя, — она кивает и набирает номер Ли.       — Забыл, что ли… — Джисон вдруг переживает, понимая, что она о Минхо, и вдруг думает о том, что тот увидел и что, должно быть, подумал.       — Знаешь, где он может быть сейчас? — резко встает Хан, застегивая ремень на брюках, а Рубина ошеломленно смотрит на него, не понимая, что тот задумал.       — Да найдется он, отдохни лучше, — выступает против такой идеи она.       — Я хочу его найти, — суетится мужчина и переодевает спиной к Рубине кофту.        — У тебя опять следы, — цокает она. — Зубы бы повыбивала твари, — она подходит к нему и вновь осматривает внешний вид. — Скажи ему все как есть, он поймет.       — Поймет? — девушка кивает и осматривает книги, разбросанные на полу.       — Он собирался сходить за Бобби и за едой, — говорит она. — По тропинке, как идти в церковь, но свернуть налево при ответвлении и прямо. У него небольшая ферма, но прокармливает всех нас, — улыбается она. — И не обижайся на Минхо за то, что он не помог, ему сложно дается понимание и оценка различных ситуаций из-за… Из-за проблем с психикой, — осторожно делится она, но не рассказывает напрямую.       — Аутичное? — все же высказывает он свое предположение, думая, что лучше он спросит у нее, чем у Ли.       — Он тебе говорил? — хмурится недоверчиво она.       — Догадался… — в горле ком, он натягивает обратно куртку и поправляет слипшиеся волосы, решая, что все же умоется позже. — С этим все в порядке, — убеждает ее. — Я работал с такими какое-то время, да и дружил тоже.       — Он нормальный, — произносит Рубина, надеясь, что они больше не будут возвращаться к этой теме.       — Да, я знаю, — с уверенностью отвечает ей Хан. — И я не винил его ни на секунду, — она благодарно кивает и наконец отпускает его.       Джисон бежит изо всех сил, осторожно осматриваясь на дороге, переживая, что Пол все же не оставил его, хотя и понимает, что такой шанс равен практически нулю. Мужчине никогда не было дела до Хана, в его голове всегда был только лишь он сам. Его эгоистичные желания, его нарциссическая картина мира и Джисон, который вечно расплачивается за любой промах, понимая, что сбежать от тирана не выйдет.       На развилке его замечает возвращающийся обратно Хенджин, издалека замечая кровь на лице. Он подбегает к нему и за подбородок резко поворачивает к себе, взволнованно осматривая.        — Ты обо что это так нехило приложился? Или кто тебя так… — он смотрит на уже запыхавшегося друга и смотрит на тропу за ним. — За тобой кто-то бежит?!       — Нет-нет, погоди… — он все же торопится и не видит смысла сейчас тратить на это время. — Минхо…       — Это он тебя так? Знал же, что нельзя было вас оставлять, — злится Хван.       — Нет! Ты о чем? Мне нужно найти его… Нужно найти Минхо, — переживает Джисон и двигается дальше. — Это Пол сделал, — бросает через плечо.       — Кто?! — вороны разлетаются с деревьев от его крика. — Какого черта он тут забыл? Я говорил, что раньше с ним нужно было разобраться, — сжимает кулаки он. — Этот придурок мне уже в кошмарах снится.       — С ним разобрались… Я думаю, что больше мы о нем не услышим, — усмехается про себя Хан. — Хен, правда, все в порядке, ты можешь не идти за мной.       — Что у вас с Минхо? — вдруг начинает об этом Хван, словно к чему-то клонит. — Он заходил с утра, искал тебя. Зачем?       — Мне откуда знать? Я и сам его сейчас ищу… Поговорить, — переживает вдруг Джисон.       Неужели Ли все же хочет обсудить то, что произошло вчера? Или, быть может, у него есть иная причина?       — Ищешь? Он пропал? — Джисон странно стопорится на вопросе, не зная, что ответить. — Что произошло в доме? И куда делся Пол, что ты в одиночку побежал искать Минхо через лес?       — Хен, мы можем обсудить все позже? — рявкает случайно Хан, останавливаясь, желая прогнать его от себя, потому что волнуется. Сильно. — Мне правда нужно идти. Успеется.       — Пол точно не угрожает? — Джисон вздыхает неугомонности друга. — Один вопрос, и пущу.       — Точно. Наверное… Да, можешь не переживать, — спорит сам с собой, но в итоге, зная мужчину лучше, чем кто-либо, понимает, что опасаться больше нечего.       — Хорошо, — кивает он и дает ему продолжить свой путь, останавливаясь лишь на пару минут, а после следует все же за ним, не решаясь оставить его одного, зная по рассказам и собственным наблюдениям, на что способен Пол.       Джисон пробирается сквозь давящие деревья, переживая, что все-таки свернул не туда. В голове странные спутанные мысли, остановить поток которых в данный момент не под силу, он волнуется о Ли, тревожится о недавно произошедшем и вместе со всем этим задумывается о причастности Рубины к серийным нераскрытым преступлениям. Если причастна она, то с огромной вероятностью к этому имеет отношение и сам Минхо, напоминающий нередко ее брата-близнеца, — совершенно речь не о внешности, напротив, о связи, нерушимой связи, что есть между ними, видимой каждому невооруженным взглядом.       Выбегая на проезжую часть, можно увидеть довольно громоздкое поле, пустырь, на котором стоит одинокий домик, и небольшую ферму. В десяти метрах от него стоит застывшая фигура, осматривающая краснеющий небом пейзаж. Ли ищет спасение в, ставших уже родными, проводных наушниках, играющих уже слегка приевшуюся, но не надоедающую музыку любимой группы, и забирает легкий ветерок щеками. В голове пустота и непонимание, а в сердце тянущая боль, которую он намеренно игнорирует, вновь убеждаясь, что подобные чувства не были созданы для него. Запрещал столько лет, надо было продолжать дальше, но что-то подкупило, обмануло, дало мысль, что, может быть, все иначе и что от попытки никому хуже не будет. Кто же знал, что пощечина прилетит так скоро?       Красные оттенки украшают мирное небо, напоминая Ли только лишь одну картину. Он вновь смотрит на свои ладони, и даже если сейчас они чисты, он никогда не избавится от боли, от крови, что испачкала их однажды. Судьбоносные линии все в царапинах от его непослушных ногтей, срывающихся на его коже раз за разом, не давая ему жить в спокойствии и тишине. Голоса, преследующие, напоминают о той ночи, о той крови, что въелись именно в его руки, превратив жизнь в ад на земле. В пандемониум, из которого ему более никогда не выбраться.       Хан неспешно приближается к нему сзади, не желая пугать, лишь думает, о чем спросить или, быть может, сказать в первую очередь. Тяжелая спина вздымается очень медленно, ее тяготит слишком многое, и Джисону сейчас безумно хочется лишь прижаться к ней сзади, забрать хоть каплю его ноши, даже не зная, что внутри. Он подходит все ближе и ближе, когда тот, напротив, вдруг решает пойти вперед, словно продолжая отдаляться.       Ли смотрит под ноги, а Хан на него, не решаясь догонять, лишь следует по пятам, беспокоясь о том, что застанет врасплох. Внезапно его груди касается что-то колючее, и он действует интуитивно, не думая дважды. Ему достаточно услышать взрыв, чтобы в моменте схватить Минхо за плечи и повалить наземь, подмяв под себя. Он закрывает руками его голову, а сам жмется лбом испуганно к его виску, понимая, что испугался вовсе не за себя, а за близстоящего.       Старший задыхается под ним, чувствуя, как тревога распространяется сквозь все его тело, прямо к горлу, закрывая его от такого необходимого ему кислорода. Запах гари, дым, смешанный с газом, распространяется по всей округе за считанные минуты. Звуки заглушились, а он, не в силах свести руки, дабы справиться с эмоциональной болью физической, хватается в надежде за тело над собой, точно так же дрожащее от эмоциональной перегрузки.       Джисон продолжает нашептывать повторяющиеся фразы, обрывки которых не слышит и сам. Громкость взрыва, раздавшегося с фермы, оглушила каждого, кто находился рядом. Хан чувствует, как дрожащие пальцы царапают его ребра, совершенно безжалостно, без лишней мысли, и, просунув руку под шею Ли, только сильнее прижимается к нему сам, крепко обнимая, давая возможность почувствовать живое тепло.       — Все хорошо… Хорошо… Я рядом.