pandemonium

CHAPTER XI

✞

«Тишина не есть забвение»

      Вокруг зарево дыма, дышать с каждой секундой становится тяжелее, а кровавые облака упиваются новой смертью, кажется, не собираясь останавливаться.       Хенджин бежит вперед, надеясь успеть спасти хоть кого-то, но чем ближе он к ферме, тем хуже видимость — пожар распространяется слишком быстро. Он вызвал службу спасения, но, глядя на то, что происходит на его глазах, единственная мысль — не спасти. Деревянные балки валятся прямо на овец, кричащих в агонии, страхе и болезненной безысходности. К ним не пробраться. Раздается второй взрыв, и Хван успевает сгруппироваться, чтобы не задело. Воздух в легких с трудом распространяется, не давая нормально соображать, в мозг совершенно не поступает кислород. Он выглядывает в поисках друга и видит, как тот продолжает спасительно вжимать в землю, в уже подтаявший под их телами снег, Минхо. Рядом с ними валяются отлетевшие части дома, и Хенджин решительно поднимается на ноги, чтобы вытолкать тех подальше отсюда. Цепляет за бок Джисона, но тот не поддается, словно прирос руками к мужчине под ним. Тянет еще и чувствует впившиеся короткие ноготки Ли в его ребра.       — Отпусти его, — стонет от тяжести в груди он, пытаясь оторвать руки старшего от Хана. — Нужно уходить, — он смотрит, как огонь уже настиг ближайшие деревья, и действует резче, рявкая и толкая Джисона. Бьет его, что есть силы ладонью по щеке, перед этим протерев в снегу. — Очнулся? Нужно убираться отсюда, — повторяет он, а Минхо замер, глядя на то, как вмиг покраснела щека мужчины рядом.       — Да-да… да… — кивает безостановочно Хан и неустанно моргает, когда тянет за руку Минхо. — П-пойдем, — от звонкого отзвука пощечины, Ли, кажется, пришел в себя и, испуганно поглядывая на Хвана, поднимается с земли, беря ответно за руку Джисона. Он молча ступает ватными ногами к тропинке, в голове вдруг стало запредельно тихо, а в сердце снова тот самый страх, заставляющий его вести себя правильно.       Хан, держит крепко и мокро, ему невероятно важен подобный физический контакт после такой стрессовой перезагрузки. Шум отступает, и все, что он может слышать сейчас, — это тяжелое дыхание Ли и скрип снега, который того, по-видимому, раздражает. Его ладонь хоть и крепкая, но нервно колышется, пальцами трет чужую мягкую кожу. Джисон волнуется, но не решается проронить хоть слово, особенно в присутствии Хенджина, который подгоняет их к безопасному месту, прежде чем вернуться обратно и объяснить полиции то, что ему удалось увидеть.       — Остановимся здесь, — осматривается Хван, стирая потекшую влагу с лица. — Отдышитесь, все нормально, — он осматривается, а в небе все выше поднимается дым, становясь все более видимым для города. — Вы сможете вернуться сами? — он глядит на обоих, понимая, что им явно лучше, и сам про себя кивает. — Я позвоню, — хлопает по плечу друга и возвращается обратно.       Минхо не смотрит на Джисона. Отпускает осторожно руку, а младший, словно боится потерять единственную возможность, тянется вслед за ней, чтобы хотя бы на еще на несколько секунд остаться в прикосновении.       — Как… Как ты себя чувствуешь? — практически шепотом, ломающимся голосом все же решает уточнить Хан, потому как сейчас это в действительности его интересует более, чем что-либо другое.       Ли поднимает взгляд, он касается сначала его лба, который он по какой-то причине не заметил ранее. Хмурится. После опускается на его щеку, явно припекающей от удара даже на морозе.       — Почему ты здесь? — проигнорировав его вопрос, он, не стесняясь, задает свой.       — Пошел за тобой, — Минхо совершенно не понимает. В голове рой мыслей, и ни одна из них не кажется правильной, потому он хватается за ту, что слушал ранее, но и она теперь ощущается совершенно лишней, лукавой, точно он просто глупец. — Ты хотел поговорить со мной? — глаза нарочно слезятся. Джисон в действительности не знает, как поделиться тем, что творится внутри, боясь, что каждое его слово будет не более, чем пустым оправданием.       — Я… — он вздыхает, смотрит в сторону, куда ушел Хенджин и думает, что лучше бы пошел вместо него сам. Ли больше разбирается в местных людях, в том, что происходит вокруг, и имеет большее значение в каждом из появляющихся дел. Его плечо ведет туда, не хочет сейчас говорить и слова, но ноги не слушаются, лишь переминаются, но не дают уйти. — Я не знаю, — говорит он, более не смотря на него.       А Хан стоит словно замершая тень. Его губы дрожат, а эмоции вмиг настигают его нутро от всего, что успело произойти за сегодня. Накопилось — точнее не скажешь. В сознании мешаются мысли, и он совершенно не знает, что сейчас делать. Слезы предательские, точно, как в детстве, стекают по его щекам, что не остановить. Он шмыгает носом, подходит ближе к Минхо и сжимает рукав его пальто, все еще украшенного снегом.       Ли оглядывает его, не понимая, — уже успел отойти сам, хотя и все еще тяжко. Джисон, словно ребенок, жмется к нему, прося лишнего тепла, не выдерживая, обнимает. Крепко-крепко, хотя и не так, как при взрыве. Слезы горячие затекают под шарф, когда Хан просто не может остановиться, чем сильнее он жмется к нему, тем больше чувствует. Выпускает все то, что мешало жить эти дни и недели, все то, что так больно скребло сердце где-то на фоне.       — Я… Если бы я не успел? — хнычет он ему в шею. Минхо же с трудом разбирает слова, но чувствует, как тому нужно выпустить ношу, что носит так долго с собой. Осторожно обнимает в ответ, поглаживая спокойно по спине трясущееся тело. — Зачем ты пошел сюда? — носом вжимается в его плечо, не видя ничего перед собой через пелену. — Ты ведь хотел поговорить… Почему не остался? — Ли хмурится, не понимает, о чем тот толкует, и хочет посмотреть ему в лицо, ощутить как можно яснее его мысли. — Сам же говорил, что понимаешь… Понимаешь, какой он человек, — он закашливается влагой, а у старшего опускаются руки от осознания. Осознания того, какую ошибку допустил.       Джисон продолжает хвататься за обессиленное тело, голова только сильнее начинает пульсировать от плача, а внутри столь тяжелая пустота, страшащаяся вот так вот потерять мужчину, что по какой-то еще неизвестной ему причине откликается внутри столь терпко, что не отозваться попросту невозможно.       — Минхо, — зовет он его, берет за плечи, хочет почувствовать его объятия вновь. — Я-я… Тебе, должно быть, неприятно, — он размазывает влагу по лицу, вытирает с носа, отходя чуть от него, а в глазах Ли такая болезненная потерянность, что Хан более не может и слова вымолвить, машинально закрывая рот ладонью.       — Больно? — точно подул ветер, столь неслышный вопрос раздается в воздухе, что Джисон совершенно не распознает, а Минхо, напротив, жалеет, что и вовсе задал. — Мне так жаль… — вновь очень тихо, но Хан откликается. Видит, как краснеют белки его глаз, как собирается совсем-совсем немного влага в совершенно замерших. — Так, черт возьми, жаль, — ломается его голос, а младший вновь приближается, хочет дотронуться, но тот отступает. — Я… Не… Не нужно, — качает он головой, стараясь не смотреть на него.       — Минхо, — вновь подзывает он к себе, осипнув. — Я сейчас вовсе не об этом переживаю, — и вдруг ловит его взгляд, хотя и ненадолго. Подходит все же ближе, а за Ли только лишь колючие ели, и деваться некуда. — Говорю о том, что ты мог умереть, — дрожит вновь голос, а старший непонимающе глядит на него. Не может перестать осматривать его покалеченное, распухшее слегка лицо и все еще чувствует себя недостойным подобных слов и переживаний.

Лучше бы и умер.

      — Я рад. Рад, что ты жив, что ты рядом и…       — Почему? — совершенно не осознает или даже скорее не хочет осознавать. В любой из ответов будет сложно поверить, поэтому он просто ведет головой, не желая даже слышать. — Глупо… Думать, что я хороший человек.       — Я и не думал, — он осторожно отряхивает его одежду и ждет хоть малейшего тепла в его взгляде, ждет, что вина наконец отойдет на второй план. — Жалеешь о сказанных словах? Жалеешь, что поцеловал меня вчера? — вновь интересуется, чувствуя, что именно сейчас мог бы надавить на уязвимое место.       — Да, — отвечает сразу на два вопроса, а Джисон кивает, отворачиваясь к тропинке, и вновь стирает уже замерзшую влагу с лица. — Первый поцелуй все же должен был быть искренним, без лишних вынуждающих обстоятельств.       — Тебя никто не вынуждал, — ухмыляется, не поворачиваясь к нему, Хан. — Да и не почувствовал я лжи на твоих губах в тот момент, — Ли молчит, сглатывает от волнения, от неимения в запасе правильных слов.       — Ты мне не безразличен, — вдруг признается он. В ушах вновь шумит, а стук сердца, кажется, заполняет все пространство вокруг. Джисон же поворачивается в неверии, в глазах смущение и неожиданность, а в груди тишина, обнимающая наконец его своим теплом. — Я не знаю, что это за собой влечет, но…       — Минхо, погоди, — с придыханием пугливо останавливает его Хан, переживая о том, какие слова могут прозвучать после. — Я не думаю, что сейчас подходящее время для этого разговора. Мы оба еще на стрессе, и я думаю, что лучше все же оставить его на потом… — Ли вдруг переживает о том, что все неправильно понял, что выбрал неподходящий момент и попросту ошибается в каждой собственной мысли.       — Я… Я сменю Хенджина, — хочет уйти от диалога, от чужих неловких красноватых глаз, скрыться отсюда, словно с места преступления, и сделать вид, что ничего и не было. — Я все же больше разбираюсь… Да и труп кому-то нужно осматривать, — Джисон вскидывает зрачки на него, чувствуя, как душа покидает его тело.       — Т-труп? — моргает он загнанно, а Минхо неосознанно повторяет, вдруг опуская голову, чтобы не пересекаться взглядами.       — Скорее всего… Бобби должен был быть на ферме в это время, и вряд ли она взорвалась сама, — у младшего тяжелеют ноги, вдруг все эмоции, вроде бы отошедшие на второй план, вновь вернулись, захлестывая с новой силой. — Хей? — слышит Ли его тяжелое дыхание и подходит ближе.       — Иди, — кивает он за его плечо и пытается разглядеть тропинку, по которой может вернуться обратно в дом, но старший поворачивает его скоро бледнеющее лицо к себе, вглядываясь в пустеющие глаза. — Все хорошо, — шепчет он, видя перед глазами лишь размытую картинку. — Я вернусь домой… А потом… потом…       — Джисон, — успевает удержать его безвольное тело, лишившееся последних сил, в своих теперь уже крепких руках, которые не отпустят, обогреют и защитят не менее чем ценой своей жизни.

…

      Хан просыпается с испугом, словно от долгого сна, виски пульсируют точно побитые, а стук сердца заглушает любые звуки поблизости. Он осматривается и совершенно не узнает пространство, пока глаза не касаются подушки рядом, где за ним недовольно поглядывает Майри, которую тот по случайности разбудил резким движением тела.       — Минхо? — тихонько подзывает он его, сам не слыша собственного голоса, лишь кошка шевелит ушами, различая знакомое имя.       Джисон рассматривает небольшую комнату, что обставлена самыми различными вещами, создающими неприкосновенный уют, помогающий найти небольшое красочное место в постоянной унылой серости. На большом комоде виниловый проигрыватель, а рядом стопкой сложены пластинки разного возраста.       Он привстает, слыша пронзительный скрип старой кровати, и щурится, замечая, что уши уже практически в порядке. Атмосфера чужой комнаты расслабляет. Безопасность вдруг чувствуется даже на кончиках пальцев, а следящая за ним упрямо Майри только подтверждает мысли.       Затекшие ноги касаются половиц, когда он медленно проходит, чтобы рассмотреть коллекцию мужчины, оценить и все-таки так беспечно узнать его лучше. Пыли совершенно нет на поверхности, пространство убрано столь тщательно, словно тот собрался использовать это место в качестве операционной. Данная мысль заставляет Хана усмехнуться, когда он берет первую из пластинок от старых-старых групп, которые слушали еще его родители, удивляясь подобному выбору. Ищет среди них что-то знакомое, что-то, что мог бы разделить вместе с ним, но совершенно не в его стиле, да и довольно старое — самая последняя выпущена около десяти лет назад.       — Непростой, — кусает в полуулыбке губу, складывая на место, именно так, как было, чтобы не портить его привычный уклад.       Пальцами невесомо касается искусственных растений, расставленных по всей комнате, задумываясь о том, что тому, скорее всего, даже не хватает времени на уход за настоящими. На книжной полке слишком много книг, самых разных, однако, в большей степени — визуально — касающихся медицины, хотя и художественная литература тоже имеется.       — Не романтик, да? — ухмыляется он, когда глазами проводит по авторам и названиям. — Всего пара книг о любви, и те, вероятнее всего, не прочитаны, — судит он по нетронутому виду.       В небольшой комнате находится место и для картин. На одной безграничное поле, и тучное небо, скрывающее беспощадно солнце. Полотно вызывает чувство безысходности, ощущение полнейшей ненужности и всепоглощающего, такого липкого одиночества, из которого выбраться — подобно перерождению, перед которым обязательно нужно ступить за грань жизни. Упокоиться. И обрести небытие.       Вторая же картина привлекает взгляд не столь из-за своего изображения, сколько из-за того, что она за собой прячет. Приближаться к ней страшно. Стоять на месте в неизвестности — еще более волнительно. Потому он неспешно подходит ближе, чтобы хотя бы убедиться, что то, что он видел ранее, не было плодом галлюцинаций. Он оборачивается еще раз, чтобы убедиться, что в дверь никто не ворвется, и все же подходит ближе, ладонями осторожно беря картину с двух сторон, дабы слегка подвинуть.       — Твою ж… — Майри негромко шипит, когда прыгает с кровати на стол рядом, но Джисон даже не обращает на нее никакого внимания, сконцентрировавшись лишь на найденной цели.       Сейф не выглядит большим, открыть его можно только ключом, что значительно упрощает ему задачу, в сравнении с возможным паролем. Вдруг сзади, где-то на первом этаже, раздается звук разбившегося стекла, а за ним и шум, и Хан вмиг притихает, переживая, что мог вернуться Пол.       Кошка спрыгивает и плетется на шум ближе к двери, начиная царапать деревянную поверхность коготками. Хан же ступает на непослушных ногах за ней, прислоняясь ухом к щели, различая несколько голосов сразу, но, к счастью, ни один из них не принадлежит тому, кого он так нещадно опасается.

…

      Дорога домой была довольно сложной, запутанной и в неутихающей тревоге беспокойной. Минхо нес его в своих колеблющихся от усталости и нервов руках, постоянно поглядывая на его дрожащие ресницы — единственное, что сулило о неугаснувшей жизни внутри его, казавшегося таким маленьким, тела.       — Еще немного, — причитал он неслышно ему, кажется, уже в сотый раз проговаривая одну и ту же фразу. Следы ударов не были критичными, но он не мог знать о большем, о том, что произошло между ними в доме, чтобы сделать хоть один верный вывод о его состоянии. — Прости меня, — виновато умолял он, упрямо обвиняя себя и только себя. Не уследил. Оставил.       Как же эта ситуация отличается от предыдущей. Тогда, когда он впервые нес его на руках, сердце столь сильно не скулило в отчаянной попытке согреть и обогреться самому о теплое отношение, которого не заслуживал от него ни в одной из вселенных.       Он заносит его в дом, где вмиг появляется у лестницы Рубина, в волнении подбегая к другу, желая помочь. Спрашивает того обо всем, но он непреклонно относит его наверх, не решаясь занести в иную комнату, помимо своей. Укладывает на постель, снимая с него перетягивающую ноги обувь и куртку, дабы дать телу расслабиться. Не рискует лезть дальше, лишь проверяет на запястье и шее пульс, измеряет наощупь температуру и совсем немного задерживается на его ладонях, пытаясь осознать всю новизну собственных чувств, находясь вот так рядом.       Рубина заходит осторожно, спрашивает о его состоянии, злясь на себя, что отпустила. Но после все же подзывает к себе и рассказывает о произошедшем ранее от своего лица, замечает обеспокоенность, неравнодушие и боль в чужом, обычно безразличном лице, еще сильнее тяжелея внутри.       — Минхо, — говорит она осторожно, заботливой рукой обнимая его за локоть. — Я не знаю, как к нему относиться, — Ли хмурится, не понимая, к чему говорить об этом в подобный момент. — Меня все еще тревожит ситуация с полицией и тем, что на тебя ищут информацию.       — Может, это был тот ублюдок? — выбрасывает предположение мужчина.       — Нет… Нет, я так не думаю, — она избегает прямого взгляда и думает, как бы сказать лучше, хотя и не привыкла юлить — всегда говорит все в лоб. — Когда он убежал за тобой, я осталась в его комнате, — Минхо непонимающе смотрит на нее, боясь услышать то, что та может сказать. — Я хотела помочь привести комнату в прежний вид, начала убирать разбросанные книги и среди них нашла и бумаги…       — Бумаги? — просит говорить конкретнее, дабы не пытаться догадаться самому.       — Записи его брата, — лицо Ли вытягивается не столь от удивления, сколь от страха, от душащего чувства поломать того, кто уже стал дорог. — Минхо…       — И что? Мы ведь предполагали подобное, так? Ничего не изменилось, — сглатывает он и спешит скрыться от разговора внизу. Внутри странное чувство, но более всего выделяется безусловный страх, словно реакция на услышанное. Рубина идет за ним, знает, что он обязательно нервничает, ведь даже без обсуждения, тот думает об этом фоново всегда. — Неважно, знаешь? Неважно, — оборачивается Ли. — Как он сможет о чем-то узнать? Кто ему скажет? А даже если… Если узнает, — женщина вздыхает, скрещивает руки на груди, отворачиваясь к окну, и структурирует поток своих мыслей, — ничего ведь не будет, так?       — Именно. Кроме того, что ты будешь чувствовать себя только хуже, ничего не будет, Минхо, — язвительно улыбается она. — Не смей, понял меня? Не смей. Ему здесь не рады, он ничего не найдет и вернется обратно, — Рубина вдруг начинает говорить чуть тише, боясь не справиться с эмоциями. — Мы не знаем его, не знаем, что он может сделать. Проблемы будут не столько у нас, сколько у остальных… Тех, кто тоже приложил к этому свою руку.       — «Нас», — усмехается Ли.       — Я так или иначе тоже имею к этому отношение, — настаивает она, а тот кивает. — Прошу, — заглядывает в его глаза, — держи язык за зубами.       — Даже когда… — в дверь вдруг стучат, и Минхо подбегает к ней, надеясь расспросить Хенджина о том, что удалось выяснить, но застывает в таком неприятном удивлении, видя на пороге совершенно нежданное здесь лицо. — Элиза?       — Мой мальчик! — Ли не успевает отступить, как его зажимают в объятиях, не дающих нормально дышать. — Как ты? Как Вивьен? Я слышала, что произошло, это просто ужасно! Какое горе для этого дома! — восклицает она, а Рубина в комнате усаживается на диване, закатывая глаза.       — Когда же вы успели узнать? — внутри закипает Минхо. — Каждый раз узнаете чуть ли не первее самого покойника, — усмехается язвительно он, а Элиза складывает ладони у лица, охая от таких слов.       — Что ты такое говоришь? — женщина всем видом дает понять, что ей обидно. — Знаешь же, что нам сообщают о подобном в первую очередь.       — Кто? — та уводит взгляд, а после вновь глядит на него, осторожно прикасаясь к локтю.       — Расскажи лучше, что ты там делал? Весь пропах дымом, — цокает она. — Нужно срочно застирать одежду, — Ли отходит в сторону лестницы, смотрит на свободную от чужого внимания Рубину, разлегшуюся в удобстве на диване. — Тебе тут, наверное, никто не может даже помочь, — Элиза с отвращением глядит на нее, получая усмешку. — Приноси к нам, я все застираю, милый.       — Зачем? Лиз, прошу, не нужно вести себя со мной как с ребенком, — останавливает вежливо ее.       — Мальчики в доме делают все сами, — подает голос Рубина, желая вывести ту из себя. — Убираются, готовят, стирают — все сами.       — И в чем тогда смысл твоего нахождения здесь? — ворчливо отвечает на ее выпад женщина, даже не смотря в ее сторону.       — Элиза, — останавливает ее Минхо. — Не трогай ее.       — Неужели весь смысл женщины обязательно крутится вокруг мужчины и того, как бы предоставить ему комфортные условия для жизни? М? — Элиза поворачивается к ней с вызовом, рассматривает ее с головы до пят, подмечая такие неприятные взгляду потертые на коленях темные джинсы, множество украшений, сверкающих на ее пальцах и шее, и темную матовую помаду на губах.       — Господь однажды молвил…       — О-ой, завязывай с этим, — закрывает уши Рубина, противно морщась. — Эту шарманку оставь прихожанам, я же просила обычного ответа. Каково тебе положить жизнь, амбиции, цели и мечты в могилу из-за какого-то мужика?       — Не смей. Ты ничего не знаешь о нашей семье, — указательным пальцем угрожающе тычет она. — Мои мечты касаются только бога, и все, что я сейчас имею, дал мне именно он.       — Мне порадоваться за тебя или посочувствовать? — она резковато встает и обходит ее стороной, глазами осматривая ее состояние. — Подскажи мне, в какой религии бог одобряет насилие?       — Да как ты смеешь! — она роняет рядом стоящую вазу на пол, из-за чего хрусталь разлетается на мелкие кусочки по всему пространству. — Вся в мать! Такая же эгоистичная, невоспитанная грубиянка! — ругается она на нее, а Ли за плечи ведет ее обратно к выходу. — Скажи ей, Минхо, — ждет, что за нее заступятся. — И куда ты меня тащишь? Я хотела увидеться с Вивьен, ей сейчас плохо.       — Лиз, за ней смотрит Руби, и гостей уж точно она сейчас не ждет, ладно? — старается вести себя вежливо, дабы не спровоцировать еще больший скандал. — Прошу, дайте ей пока время, не приходите сюда.       — Я же ее самая близкая подруга! Хочешь сказать, она не хочет меня видеть?! Почему с ней сидит эта…       — Не нужно, — строго останавливает ее он. — Мне порядком надоело то, как вы общаетесь с Рубиной, она не заслуживает таких слов в свой адрес.       — А я заслуживаю?! — смотрит влажными глазами прямо в его.       — Ты относилась к ней так с самого детства, неудивительно, что сейчас она не стесняется говорить тебе, что думает. Уважай ее неверие и ее границы, пожалуйста. Рубина очень важна мне, ладно?       — Минхо, ты ведь мне как сын, знаешь же? — он вздыхает и снова чувствует, как внутри все болезненно загорается. — Я обещала ей заботиться о тебе.       — Хватит, — шепчет он.       — Я никогда не считала, что «дружба» с ней идет тебе на пользу… Тебе бы жениться на ком-то более подходящем, венчаем вас красиво в церкви, там как раз и ремонт сделают, — она ласково смотрит на него, пытаясь выглядеть как можно невиннее в его глазах. — Ты же такой чудесный, умный, — она касается ладонью его лица, и он не выдерживает, сбрасывая ее с себя.       — Хватит! — резко разворачивается он и ступает прямо по стеклам наверх к себе. — Почему так сложно просто услышать, что говорят? — бурчит себе под нос, разгневанно. — Достало, все касаются и лезут, лезут, лезут, — Ли смотрит на трещину, появившуюся на деревянном периле, и еще сильнее заводится, пиная ступень перед собой.       — Минхо… — она бежит за ним, желая успокоить. — Милый…       — Пожалуйста, уходи, Лиз, — сквозь зубы, все еще старается не ругаться, когда открывает дверь в комнату, ударяя по носу Хана.       — Питер? — Джисон моментально хватается за нос и кивает, отходя чуть от двери. Элиза рассматривает его в комнате, куда никогда никого обычно не впускали, в довольно потрепанном виде. Майри, которая шугается ее, прячется за его ногами и шипит, чтобы та не подходила ближе. — Здравствуй.       — Добрый день… вечер, — старается вымученно улыбнуться, осторожно поглядывая на взвинченного Ли.       — А что ты здесь делаешь? — спрашивает она вроде у него, но посматривает в то же время и на Минхо, надеясь услышать хоть от кого-то объяснения.       — Я… — он вслед за ней глядит на старшего, пытаясь понять, что вообще можно сказать, но тот только молча прожигает глазами дверь, словно давая карт-бланш на любой из ответов. — Играл с Майри… Когда проснулся, — глаза женщины от каждого из ответов то расширяются, то, напротив, сужаются, заставляя Хана нервничать.       — Лиз, тебе пора, — настаивает все же Ли, и не думая объясняться.       — Я просто хотела… Беспокоюсь ведь, и только, — Минхо некомфортно от манипуляций. Как бы ни хотелось, вину он ощущает сполна. — Прости.       — Я зайду позже, хорошо? — делает усилие над собой он. — Пообщаемся, как раньше, выпьем чаю, — а она сразу светится, все же обнимая его на прощание, не задумываясь о его состоянии.       — Всегда жду тебя, — улыбается она и наконец уходит.       Джисон желает выйти, вернуться к себе, видя, как попал в разгар чужих распрей так невовремя. Но Ли захлопывает столь резко дверь за собой, оставляя его внутри, что тот не решается что-либо еще сказать. Смотрит на Майри, которая вдруг идет вслед за хозяином прямо по пятам, надеясь, что теперь тот уделит ей свое внимание, тем самым расслабившись и выдохнув в комфортном для него пространстве. Хан думает, что повторить за ней было бы неплохо, но не решается, стоит как замершая статуя у двери, вжимаясь в стену, и даже не дышит.       Минхо расстегивает рубашку, ладонями прижимает веки и тихо обреченно стонет, устав от лишнего шума, который так назойливо обволакивает его со всех сторон. В комнате совершенно темно, с улицы не видно ничего, кроме пары звезд и остатков дыма вдали.       Он снимает брюки, кидает их на стул, сверху надевая домашние. Хан же не смотрит, скручивает пальцы, думая, напомнить ли тому, что все еще здесь, или так и продолжить молча стоять? Ли надевает сверху лонгслив, скрывая темные рисунки, которые младший случайно успевает заметить, кажется, мыслями пропадая внутри себя. Берет из тумбочки небольшой шарик и ложится спиной к мужчине, прокручивая его меж ладоней в собственном порядке. Джисон разрывается среди мыслей тихонько улизнуть отсюда или же найти в себе силы, чтобы смочь составить тому нужную компанию, пока не слышит тихое:       — Ляжешь рядом? — и как же много сейчас это значит для обоих.

Отказать — значит, отвергнуть.

      Он бесшумно подходит к постели, находя глазами кошку на подоконнике — оставила свое место ему. Насколько точно Майри чувствует Минхо? А точно ли эти слова были адресованы ему? Хотя, если бы он сказал это ей, она бы поняла, так ведь? Поняла и пришла бы — без вопросов.       Кровать скрипучая, потому Хан, как можно аккуратнее, коленями опускается на нее, укладываясь лицом к его спине, столь напряженной, что хочется забрать у Ли хоть немного накопившегося груза, но он не может позволить себе даже дотронуться.       — Ты в порядке? — едва слышимое беспокойство дрожит в его голосе.       — А ты? — коснуться хочется неимоверно, обнять, прижать к себе и показать, что он рядом — то, как всегда умел, но с Минхо не знаешь, как будет правильно, не знаешь, чего именно желает сейчас его сердце.       — Причем тут я? — так же, не глядя, продолжает говорить, кажется, наконец находя хоть небольшую каплю спокойствия в таком вечно бурлящем пространстве.       — Могу я что-то сделать для тебя? — сглатывает младший и все еще не решается придвинуться ближе. Их разделяет всего сантиметров тридцать, но какими же невыносимыми они кажутся сейчас, когда столь сильно ноет чужое сердце совсем рядом.       — Можешь ли ты быть честным со мной? — просит раньше, чем он понимает, что даже если так, то взаимностью ответить не сможет. А Хана гложет, в горле вдруг собирается явный ком, что ответить что-либо слишком трудно. — Хотя бы в своих чувствах ко мне, — он сжимает уже теплый шарик в руке до боли и носом утыкается в подушку, прося себя молчать.       — Мои чувства взаимны..? — неуверенно отвечает ему. — Если я правильно понял, то да.       — Ты ведь меня даже не знаешь, — Ли кусает до боли губу, не понимая, на что он его провоцирует и что хочет по итогу услышать из его уст, а Джисон лишь кивает за его спиной.       — Того, что я уже узнал, было достаточно, чтобы влюбиться, — последнее слово произносит столь тихо, словно сам боится услышать, но продолжает: — Если ты поделишься остальным… Думаю, тогда и обсудим, что я должен чувствовать, — он не знает, о чем ему мыслить, слишком много противоречий и загадок в одном человеке, но рядом с ним, по правде, становится лучше — не только о галлюцинациях речь.       — Хорошо, — трепетно соглашается он и нерешительно заводит руку за спину, открывая Хану свою ладонь. Младший же пугается, не понимает, что может или должен сделать, как вести себя, и двигается на пробу ближе. Не убирает.       — Могу я? — все же считает нужным уточнить, а Минхо кивает.       Аккуратными движениями подползает к нему и вкладывает невесомо пальцы к нему в ладонь, ощущая новый этап такой горькой близости. Ли сжимает их своими, совсем не сильно, но довольно ощутимо в комнате, где так тихо замерло время на жалкие секунды. Для старшего все это ново, особенно в состоянии повышенной тревожности, тогда, когда привык, напротив, оставаться один, но в моменте хочется вновь поменять свои привычки, открыться чему-то новому, даже если поначалу это столь болезненно колюще где-то под ребрами.       Хан слегка улыбается, глазами, привыкшими к темноте, рассматривая красивые тонкие пальцы мужчины, что сейчас так боязливо доверяются чужим. В голове вдруг затихает, мысли кричащие попросту отходят на второй план, когда все внимание концентрируется лишь на Минхо, отчаянно нуждающемся в спокойствии, возможно, даже в одиночестве, но упрямо выбирающего его компанию. Желая привыкнуть.       — Царапины… Я заметил их еще вчера, — шепчет Джисон, не требуя отвечать, но все же нестерпимо желая узнать, почему тот причиняет себе вред — другой вариант даже не рассматривает.       — Раздражение, — поясняет старший, решаясь открыться чуть больше. — Щетина была немного колючей, — Хан вздрагивает, несколько секунд споря с самим собой об объекте его слов, а после касается себя, не находя более причин сомневаться.       — Зачем тогда…       — Хотел, — не лукавит. — В моменте даже не подумал о том, что может быть неприятно, а после, уже оставшись наедине с собой, оно дало о себе знать, — он замолкает, чувствует, как Джисон ласково, практически невесомо поглаживает его прямо по сухим линиям, словно надеясь, что так они смогут затянуться быстрее. На лице появляется легкая улыбка, и Минхо лишь осторожно обнимает один из его пальцев своим большим, мысленно благодаря за заботу и неравнодушие. — У меня есть некие сложности, если можно так это назвать… Я не знаю, как об этом сказать, — выдыхает вдруг он, а Хан лишь крепче сжимает его в своей ладони, обещая принять. — Я немного иначе чувствую и понимаю мир, нежели… Нежели нормальные люди.       — Ты считаешь себя ненормальным? — спокойно уточняет Хан, хотя в сердце обязательно неприятно колет, переживая о подобных словах.       — Странно было бы считать наоборот, нет? Если я отличаюсь, если не мыслю, как все, то, наверное, да? Я ненормальный? — отчего-то вопросительно отвечает ему Ли, неуверенный в своих словах.       — Дурашливый и не более того, — интуитивно двигается ближе, не вынося пространства, но останавливает себя в желании прижаться. Минхо замирает от его движений, но выдыхает, когда вновь чувствует себя спокойно, сам двигается чуть назад, соприкасаясь лопатками с чужой грудью, расширяя собственные границы дозволенного.       — Дурашливый? — вновь данная характеристика касается сладковато его языка и остается все крепче в сознании.       — Все как мне нравится, — горячий шепот ненароком ощущается на шее старшего, заставляя сжать еще несколько пальцев Хана, выдавая себя с потрохами. Однако Джисон не пользуется, лишь довольный собой улыбается, отворачивая голову к потолку. — Правда… Я не считаю тебя ненормальным. Вокруг столько людей, заслуживающих, чтобы их таковыми считали, но все, напротив, слепо следуют каждому их слову, даже если слово это в конечном итоге и сведет их в могилу.       — Да… Да, наверное, — Минхо уклоняется от его дыхания, вжимаясь в подушку, голова вдруг опасно расслабляется. — Спасибо, — он подается назад, но надеется, что Хан не воспримет это как сигнал к действию, как бы секундно не тянуло органы от желания прижаться ближе. И младший не двигается, ждет только, когда тот попросит сам, единственное, на что способен сейчас, — опустить голову на слегка обнаженное плечо и вдохнуть под завязку такой лечебный запах.       — Мне сейчас так хорошо… — Джисон столь трепетно и осторожно проводит носом по его коже, готовый остановиться в любой момент по одной лишь его просьбе. Собирает теплом мурашки, которые оставляет, как россыпь звезд на ночном небосводе, надеясь отчетливо запомнить каждую. — Давно не было так спокойно и тихо.       — Мне тоже, — одними губами произносит Ли, переплетая их пальцы покрепче.       Так непривычно и все еще странно находиться в такой близости с человеком, с которым никогда бы не подумал иметь ничего общего, особенно в романтическом плане. Обстоятельства столь страшные, такие непредсказуемые и не поддающиеся сейчас ни одной части сознания, но они выбирают быть рядом, словно прячась от остального мира.       В голове Минхо желание прогнать младшего из города, чтобы тот более не задерживался в подобном месте, подвергая себя и друга опасности. Однако понимает, что тот откажет. Убедившись сегодня в том, что не просто так сюда приехал, страх за него возрос стократно. Уберечь того, кто будет гнаться за целью несмотря ни на что, — звучит странно и будто бы глупо, ведь не его ума дело, однако привязывается с каждым днем все сильнее.

Секреты давят.

Но чувства сильнее.

…

      Сутки пролетают слишком быстро, луна сменяется блеклым солнцем, а в городе становится слишком тихо. Слишком. Мертвая тишина накрывает Найтмер Хилл куполом, заставляя всех напрячься. Похороны проходят одни за другими, вынуждая многих перебираться в ближайшие поселения, оставляя любое имущество за собой, гонимые желанием жить.       Хенджин сидит в кофейне, уплетая понравившиеся эклеры один за другим. Глядит на жителей сквозь морозное окошко, записывая мысли к себе в блокнот. Выглядит подозрительно, молчаливо. Кофе довольно пресный греет желудок, но сладость десерта смягчает его отвратительный вкус.       События последней недели выбили из колеи, заставив взять себя в руки, более не отвлекаясь на прочие радости жизни. Единственное, когда он может дать себе слабину и побыть самим собой — в компании младшего священника, но и здесь стало сложнее. Они не виделись некоторое время, пока комнату в его доме обустраивали специально под проведение служб, а после, только узнав об открытии своих дверей верующим, он на всех порах примчался туда. Проблематичным стало внезапное нежелание Люция видеть его на их пороге. Чем оно обусловлено — неизвестно. Возможно, роль играет внешний вид Хвана или же его скверный характер — неясно, но это все не должно стать препятствием в желании хотя бы немного общаться с Чонином.       Он языком крутит кольцо в губе, глазами проходясь по молодым девушкам, за которых хоть как-то цепляется взгляд. Время от времени чиркает новую циферку на странице, каждый раз сопровождая это напряженным вздохом. Места для наблюдений меняются, а память на лица отменная, что точно не подводит, расстраивает, потому как количество в блокноте увеличивается, и это, к сожалению, не получится даже списать на ошибку.       — Семь, — отвлекается на соседнюю страничку, где карандашом невесомо запечатлен портрет той, по кому так безбожно скучает, удивляя даже себя. Свеча погасла, даже не успев загореться как следует. Боль в груди столь стискивающая, колющая, словно бы органы обернули в ржавую проволоку, выпуская все, что так копилось годами. — Обещал, но даже не выпало шанса, — приговаривает он сам себе.       Лицо ее, такое мирное, безжизненное, навсегда останется в его памяти, словно высеченное самыми острыми лезвиями. Белинда за такой короткий срок оживила его, заставила испытать такое непривычное нутру сочувствие и в моменте, в своей собственной жертвенности поменять объект.       Ее похороны оказались самыми болезненными, такими, что руки отнимались, еще не начав копать яму. Заказные гроб и надгробие превосходного качества — того, чего та заслуживала более чем кто-либо, по его мнению, — не вызвали и малейшей улыбки. Расчувствовался Хенджин накануне, выплеснув наедине с собой все, что скопилось внутри за долгое время. Стало неожиданно легче, хотя и все еще гнетет.       Стоя в своей обычной одежде под хлопьями снега вокруг сотен душ, он, не моргая, ждал, когда ее погрузят под землю, когда закончится молитва, читаемая хриплым надрывным голосом Яна. И как только стало тихо, он покинул это место, даже не встретившись глазами с тем, кто так и не смог от него в тот день отвернуться.       Похороны Бобби прошли в тот же день, гостей на них было куда больше, как и постоянных ворчливых перешептываний и эгоистичных переживаний о грядущих голодных временах. Находиться спокойно на подобных мероприятиях сложно, но слушать подобное неуважение к покойнику — тем более.       Сейчас же Хенджин старается не думать об этом, хотя и сохраняет тяжесть утраты в памяти, чтобы не сбиться обозначенного им пути. Он смотрит на время, складывает вещи в небольшую сумку и, надев короткую шапку, выбегает из заведения, не забыв оставить приличных чаевых.       Садится в машину, поправляя зеркало заднего вида, и большим пальцем поглаживает маленький брелок Пикачу, придавая самому себе сил. Заводит машину и трогается с места в таком сердечно требующем направлении, надеясь сегодня обмолвиться хоть парой фраз.

Соскучился.

      Чаще общаясь с собой, пытаясь достучаться до собственной души, он вечно натыкается на препятствие в виде родителей и безжалостно искалеченного детства. Умение любить такое странное и неподвластное простому уму, что логически к этому прийти совершенно невозможно. Он понимает, что каждый раз в присутствии Чонина в груди щекочет, но не осознает, к чему это можно отнести. В голове столько мыслей, что можно утонуть, никогда более не взобравшись на сушу. Но, возвращаясь сознанием к нему, все словно бы утихает, даже несмотря на то, что запутанный клубок затягивается только туже.       Вот бы провести с ним ночь — без грамма пошлости. Лишь они и тысячи звезд на небе. Тихие, бесконечные разговоры и обсуждения, через которые оба познают себя, открывают то, чего не смыслили раньше, ни на секунду не торопясь вернуться к тому, что так тянет их друг от друга.       Хван успокоился. Больше не играет, не видит в священнике мишень, лишь человека, друга, свое сердце и самую ноющую боль. Боль от невозможности любить, постоянно натыкаясь на границы, выставленные самим собой.       Подъезжая к их дому, он уже видит начавшую собираться очередь из прихожан, ругая себя за то, что вновь не смог быть первым. Сегодня встречает Элиза, а значит, есть шанс, что все пройдет более чем хорошо.       Он подходит к ней с теплой улыбкой, приветствуя и желая хорошего дня. Пожимает обе ее руки и чуть кланяется, останавливаясь на зеленоватых отметинах в просвете под пуговицами на рукаве блузки. Не говорит ничего, лишь делает новую запись в голове, проходя внутрь. Ставить женщину в неловкое положение не хотелось бы, а наиболее вероятного виновника он смиряет моментально гневным взглядом, желая придушить его цепью от кадила.       — Хенджин, — из соседней комнаты выходит Чонин, улыбающийся одними глазами, что при виде него по-настоящему загораются ярче любых звезд. — Рад, что ты пришел, — Хван же теряется, мнется говорить в присутствии того, кто по неизведанной причине так противится их общению.       — Не мог ведь иначе, — он теребит пальцами карман куртки и кусает нервно нижнюю губу, всем нутром радуясь наконец слышать, что он обращается к нему. — Был бы рад с тобой…       — Ионин, — подзывает его Люций, не давая договорить.       — …пообщаться, — в пустоту проговаривает старший, потому что Чонин виновато спешит вернуться к делу.       Хенджин смотрит в спину Люцию, прожигая в ней дыру, тот же, напротив, всем своим видом показывает, что и вовсе его не замечает. Решает все же усесться на стул, расположенный в конце, вновь ближе к краю, и достает маленький скетчбук, за месяц разрисованный почти до конца, что не может не радовать. Осматривает пространство, пытаясь зацепиться глазами хоть за что-то привлекающее, но, кроме Чонина, вряд ли может найти подобное. Кажется, его портрет уже так необходимо втерся в страницы, что даже не глядя сможет воспроизвести каждую родинку наизусть.       Ян проходит мимо и оставляет незаметно маленький леденец, белый в фиолетовую полоску, который, по всей видимости, напомнил ему о нем. Хван же берет его крепко в кулак и пытается не сойти с ума от малейшего внимания, коего был удостоен от того, кому хочется оставить все свое. Лицо светится, и он пытается это скрыть от любопытных глаз, но тщетно. В груди мгновенно разлилось теплое ванильное молоко, точно освобождающее нутро от любых тягот.

Важен.

      Лицо Чонина по-глупому улыбается, радуется таким крошечным моментам, даже если происходят они вот так незаметно. Думать о Хване вошло в привычку так скоро, что сам не может отчетливо сказать, когда именно. Он ложится спать с мыслями о нем и просыпается тоже. Переживает о том, как помочь. Тоскливо чувствует то, как открывает тот все новые двери в закоулках его разума и теряется, но каждый раз Хенджин находит его, дает свою теплую ладонь и отводит к нужному выходу. Любопытство в познании самого себя через другого пересиливает, заставляет желать больше времени, проводимого вблизи друг от друга. Скучать.       Можно ли назвать это дружбой, он все еще не может себе ответить, ведь не особо знает, каково это — «дружить». «Знакомые», «священник и прихожанин» — не так сильно и важно, какой ярлык можно на них повесить, главное то, что они друг в друге безысходно находят. Хватаются и держатся, боясь отпустить.       Со временем их общение становится лишь комфортнее, теплее. Флирт Хвана сменяется искренностью, маска глупого шута необходимо спадает, оголяя каждый осколок, застрявший в его теле. Яну хочется коснуться голыми руками и безболезненно для второго вытащить каждый, отбросить их куда подальше и залатать глубокие раны. Но способен ли? Достаточно ли будет в этом одной лишь веры?

Он не уверен.

      А Хенджин не смеет просить о большем.       Как бы ни хотелось.       Время идет по-тугому медленно, словно Чонин сам его тянет, не желая так скоро прощаться с тем, кто даже на него не смотрит. Он сидит и вновь рисует что-то в черной кожаной книжке, не поднимая глаз на него, хотя даже так Ян чувствует их на себе, ощущая, как голос становится более хриплым. Хван не вслушивается в смысл сегодняшней молитвы, концентрируется только лишь на тональности, на мелодичности, надеясь распознать чужое настроение, и временами рдеет. Поднимая лишь единожды зрачки, обнимает ими чужие, вмиг возвращающиеся к святому писанию, и улыбается.       Хотя ясности об отношении того к нему недостаточно, Хенджин продолжает спускать все на самотек, боясь сделать хуже, усложнить. Ждет малейших знаков вселенной о том, что уже можно иначе, но остужает свой пыл, решая, что торопиться с ним — не самая лучшая идея. Старший всегда был таким: когда он хочет, ему нужно все и сразу, но, если же он этого не получает, интерес под видом скуки просто пропадает. Однако интерес в его понимании — вещь в принципе довольно хлипкая, удержать его внутри себя — что-то в действительности невозможное, ведь каждый раз просто ускользает из-под крепко сложенных рук.

Страшно.

      По-настоящему пугающе сейчас потерять интерес к Чонину, потому что в настоящий момент внутри все горит, полыхает. Он чувствует того так, как тот чувствует его в ответ. И будет больно просто оставить его ни с чем, когда все станет привычно и тускло, забрав чужое яркое пятно вместе с собой. Ведь у них вряд ли есть настоящее будущее рядом друг с другом. Они из разных миров, придерживаются разных устоев, и пакостная мысль — сломить чужое мировоззрение — давно разбилась об асфальт, оставшись мелкой пылью в воздухе. Остались лишь их оголенные души, которые все еще не готовы подойти друг к другу и соприкоснуться тем, что зарыто глубоко-глубоко внутри.       Служба закончилась. Прихожане расходятся, кто-то остается на исповедь, кто-то еще на какой разговор, но Хван сидит в той же позе и ждет, когда кто-то подойдет и позовет его, либо же по привычке выгонит.       — Покажешь? — присаживается рядом с ним Ян, украдкой поглядывая на Люция, отвлеченного сейчас разговором.       — Хочешь? — уголок губы настырно поднимается вверх, самоконтроль — давно забытое слово рядом с младшим.       — Мне было бы интересно, — он касается его плеча своим и заглядывает без разрешения в черно-белые страницы. Хенджин же мгновенно поворачивается к нему, практически касаясь чужих ресниц кончиком носа. Затаивает дыхание, ожидая его реакции, но сил повернуть шею обратно не смог бы найти даже при всем желании. — Что вы еще рисуете? — стесняясь видеть свое отражение на бумаге, решает узнать он, а Хван протягивает ему скетчбук, чтобы тот посмотрел сам. Чужие подрагивающие ресницы будут обязательно сниться старшему оставшуюся жизнь, видеть его румянец сейчас — лучшая награда за десятки лет болезненных тисков. Неужели человеку действительно нужно так мало для того, чтобы почувствовать крохотные крупицы такого незнакомого счастья?       Ян листает страницы и теряется, ведь на каждой только лишь он и его, такие не сводящие с наблюдателя глаза. Яркие, живые, чувствующие, коих не замечал даже в отражении зеркала, умываясь. Так видит его Хенджин? Одно одеяние, похожий интерьер позади, и лишь лицо, казалось бы, неизменное, показывает разные эмоции и чувства, относящиеся всегда к нему.       — Ты видишь меня таким? — шепчет он, проводя пальцем по лилиям, распускающимся рядом с портретом. Уголь остается на его коже, а рисунок чуть тушуется, вызывая у художника улыбку.       — Это лишь то, на что хватает моих способностей, — блондин сглатывает, следя, как в моменте дергается и чужой кадык, скрытый под высоким горлом водолазки.       — Невероятно, — слов слишком мало, чтобы высказать все, что сейчас роится в душе. — Почему ты работаешь историком? Я бы хотел однажды оказаться на твоей выставке, посмотреть и другие работы… Я уверен, что они заслуживают любви.       — Поехали, — словно зачарованный произносит Хенджин, а младший поднимает на него непонимающие глаза. — Я покажу тебе каждую свою картину.       — В каком смысле? — и Хван не успевает ответить, как Чонина просят пройти на исповедь. — Прости, — виновато прощается он и протягивает ему обратно книжку, которую старший все же просит оставить себе.       — Рад был увидеться, — он наклоняется за благословением, и тот дает его ему, заботливо заправляя выбившиеся пряди под шапку.       — Буду ждать тебя снова, — обещает Ян и торопливо уходит.       Хван смотрит ему в спину еще с полминуты, когда осознает, что его уже здесь нет и нужно собираться домой. Уходя, еще раз сканирует взглядом Элизу, подмечая царапину, выглядывающую из-под платка, и вновь сжимает кулаки, выходя, не прощаясь.       Столько всего нужно не забыть, решить и уточнить у знакомых местных, чтобы понять, в каком направлении двигаться дальше. Заводит машину и видит, как Люций провожает вновь ту же беременную девушку до забора, о чем-то увлеченно разговаривая.

…

      Джисон возвращается в дом, припозднившись. Перерыв библиотечные материалы, он уже отчаивается найти хоть что-то путное в их деле, за что можно будет немного зацепить внимание. Разуваясь, он шугается преследующей его уже третий день тени, скребущей его позвонки. С Минхо не виделись достаточно, и это определенно сказывается, как на физическом, так и на моральном состоянии. Мужчина ночует на работе, ежедневно проводя вскрытия, ведь мертвецов в округе с каждым днем становится лишь больше и больше, предвещая не лучший конец, как для них самих, так и для Найтмер Хилл, потонувший в грехе.       Телефон в очередной раз звонит, где-то на дне сумки, и он, путаясь в ботинках, злится и пытается достать его, царапая ладони о бумаги, сложенные хаотично внутри.       — Помочь? — предлагает, вышедшая из комнаты Вивьен, Рубина, протягивая руку.       — Ох, да-да, спасибо, — мято усмехается Хан и, решая оставить в покое не развязанные ботинки, ищет спокойно телефон в сумке, которую крепко держит женщина.       Смотрит на экран, мгновенно чувствуя пропасть внутри. 13 пропущенных от отца. Он переводит взгляд на Рубину, словно та может что-то знать, и вновь возвращается в телефон.       — Что-то случилось? — волнуется она, как вдруг снова раздается мелодия звонка.       — Да, пап? — дрожащим голосом спрашивает он, предчувствуя что-то неладное. — Мама… — женщина замечает, как начинают слезиться его глаза, переживая о том, что могло произойти. — Хорошо… Да, хорошо, — кивает он, говоря предельно тихо и влажно. — Я приеду. Да, завтра тогда, хорошо-хорошо, — продолжает вести диалог, кажется, немного успокаиваясь после наставлений отца. — Да, я посплю… Буду в порядке… За меня не волнуйся, па, — Рубина касается его плеча в подбадривающем жесте и чуть улыбается, слыша, что все лучше, чем могло быть. — Давай, до встречи.       — Все в порядке? — интересуется она, а он лишь кивает. Развязывает шнурки и забирает сумку.       — Мама попала в больницу, но все вроде уже в порядке, — пожимает неуверенно плечами.       — Поедешь? — Хан снова кивает, не зная, что еще может сказать. — Голоден?       — Да нет, я пойду спать, наверное… Минхо не возвращался? — надеется он на то, что смогут увидеться.       — Пока нет, — она смотрит на дверь, думая, что как раз должен быть.       — Ладно… Спокойной ночи, — желает он ей, а она в ответ.       Опустошение и понимание, что отец звонил столько, скорее всего, лишь потому, что волновался за него, настигает гулом в ушах. С матерью все в порядке, но увидеться, вероятно, стоит, поэтому он уведомляет об этом друга, предлагая поехать вместе, но тот отказывается, обещая, что будет на страже происходящего в городе.       Он укладывается спать, раздумывая о многом, в особенности о том, что в любом случае не выспится из-за усилившихся кошмаров, так противостоящих его здоровому сну. В руках сжимает футболку, что отдал ему Ли, зная, что побыть рядом не смогут еще какое-то время. Запах уже практически выветрился, не спасая. Но фантомное присутствие рядом словно бы обещает защитить.       Минхо возвращается домой в ночи, располагается на диване, не в силах подняться наверх. Наконец закончил — делится с подругой, надеясь завтрашний день просто проспать, восстанавливая силы. Голова пустая, вся энергия выжата, хочется просто забыться.       — Ты как? — спрашивает Рубина, принося ему стакан с водой.       — Пойдет, — на выдохе говорит он.       — Не устал вечно на ногах? — цокает женщина, усаживаясь рядом. — Есть что-то интересное?       — Так, — Ли водит ладонью в воздухе, показывая незначительность найденного. — Все больше секретов, все меньше ответов.       — Ну, а когда было легко? — грустно усмехается она.       — Как ты? Как они? Как…       — Джисон? — вздыхает подруга и отворачивается. — Не знаю, я за ними особо не слежу. Вивьен становится хуже, поэтому снова отдала смены новенькому и провожу все время здесь. Хенджина вечно нет дома, а Джисон, напротив, весь день сидит безвылазно в комнате. Сегодня вот ездил в библиотеку, как я поняла, — Минхо слушает внимательно, кивает, пытаясь хоть так понять, как проходило время в его отсутствие. — Кстати!       — М? — поднимает глаза на нее.       — Он завтра возвращается в Эдинбург, — Ли моментально поднимается на месте, беспокойно пытаясь понять, о чем та говорит. — Что-то с матерью, он не уточнял.       — То есть, он все, закончил здесь? — она с сожалением качает головой. — Думаешь, вернется?       — Скорее всего, — Рубина про себя думает над предложением, но все же не до конца уверена в том, что он справится, не утонув в новых чувствах. — Я думаю, что он сможет встретиться с тем парнем. Информацию будет получать удобнее.       — Черт…       — За ним хорошо было бы проследить, чтобы перехватить раньше, а того и вовсе отстранить от дел, — Ли хмурится, не осознавая, к чему та клонит.       — У тебя есть такой человек на примете? Тот, кто мог бы сделать это для тебя? — уточняет он и она молчит, прожигая его взглядом. — Ты хочешь, чтобы я поехал?! Но…       — Я не думаю, что это будет долго, работа может и подождать, — он усмехается, слыша, как та вновь все продумала. — Минхо, ты втираешься к нему в доверие, и нам это на руку. В Эдинбурге же будет еще проще и тебе, и ему. Все получится.       — Не знаю…       — Ему нужен будет рядом человек, который сможет утешить, ну, — она поджимает нижнюю губу, умоляюще глядя на него, и Ли отпихивает ее в сторону, раздражаясь от столь явных манипуляций.       — Подумаю.

…

      Наутро Джисон недовольно умывает темные припухшие глаза, мечтая спокойно выспаться без шумящих всю ночь кошмаров. Спускается за завтраком вниз и вмиг сияет, видя готовящего что-то вкусное, Минхо. Он подходит к нему сзади, останавливая себя от того, чтобы обнять, и лишь выглядывает из-за спины, тепло улыбаясь.       — Доброе утро, — сладко произносит он.       — Доброе, — втыкает нож в яблоко Ли, готовясь к предстоящему разговору.