pandemonium

CHAPTER XII

✞

«Осколками лживых фраз изувечь мою душу»

      Острие лезвия переливается в утреннем свете, разливающемся с улицы через старое окошко, совершенно беззвучно скрипящее, ведь сегодняшний день даже не украшен ветром. Большой палец правой руки проверяет заточенность, проводя поперек, чтобы не порезаться. Чужое присутствие ощущается спиной, когда младший еще даже не успевает показаться на этаже. Волнение новой лжи тревожно окутывает каждый участок его напряженного тела, механическая улыбка заставляет нижнее веко содрогаться от тика, а дыхание спирает, повторяя заученные фразы в голове раз за разом.       Младший обнимает, даже не притрагиваясь.       Радость встречи на уставших, тусклых и таких невыспавшихся глазах заставляет забыть обо всем, безнадежно вызывая румянец на собственных щеках, стоит только заметить его улыбку.       Хруст разрезанного яблока провоцирует выделение слюны во рту, а мозг подсказывает начать разговор ранее, чем это сделает другой. Важно не быть подозрительным, сделать все в точности, как сказала Рубина.       — Плохо спал сегодня, — не спрашивает, лишь констатирует факт.       — Тебя достаточно долго не было рядом, — поджимает нижнюю губу Джисон, а после вспоминает о вчерашнем разговоре, но не успевает сказать и слова, замирая с приоткрытым ртом, когда Минхо невесомо заправляет непослушный локон за его ухо, замирая на глазах. Пальцы Ли, влажные от воды, заставляют кожу покрыться прохладными мурашками, следующими его прикосновениям.       — Мне жаль… — он смачивает губы и отводит взгляд. — Скорее всего, меня не будет еще какое-то время, — в горле нагло пересыхает, и он погружает одну из долек к себе в рот, проглатывая нервный кашель.       — Опять убийства? — Хан беспокойно сводит брови на переносице, открывая в старшем те неизведанные ранее чувства, что, как он думал, никогда не были в его характере.       — Нет-нет, — касается его ладони так же быстро, как и убирает, вдруг осматриваясь вокруг. — Не переживай об этом, хорошо? Мне нужно будет съездить в… Эдинбург, — мнется он, наконец проговаривая то, что должен. — У меня нет определенной аппаратуры для исследований, связанных с делом, а ближе мест нет, где я…       — Ты шутишь? — спустя десятки секунд молчания и осознания наконец проговаривает Джисон. — Я-я… Не понимаю, как так могло совпасть, — удивленно усмехается он.       — Ты о чем? — точно не знает, спрашивает Ли.       — Мне тоже нужно… — он глядит на него, все еще не веря в произошедшее. — Тоже нужно в Эдинбург. Мы ведь можем поехать вместе? Или… Или ты с кем-то?       — Н-нет, — Минхо считывает его эмоции, пытаясь понять каждую, чтобы уловить подозрения, но Хан кажется таким искренним и чистым, что еще больше скручивает внутренние органы от осознания, что он все ближе ко дну бескрайнего океана лжи. — Невероятно, ха, — выдыхает Ли, пытаясь вести себя как можно более натурально. — Хенджин тоже едет? — и младший лишь качает головой, смущенно улыбаясь, когда его осторожно прижимают к себе, давая услышать, как сильно стучит безмолвное сердце, норовя выпрыгнуть из груди.       Запах исцеляющий приносит с собой и другие мысли.       Секреты обрастают мхом, а новые тайны обещают свести в могилу, забрав дубовые доски глубоко-глубоко с собой.

…

      Джисон чувствует себя странно, не понимает, что именно происходит в данный момент. Одна часть его пришла в себя, успокоилась, пропитавшись противоядием, кое он возьмет теперь вместе с собой, способный теперь перенести на себе встречу с родителями. Однако одного аромата с каждым вздохом становится мало, так, что призраки разума продолжают шептать, будучи даже невидимыми, жгучее желание бросает в пот, заставляя ладони обливаться влагой, а горло смачивать прохладной водой — последней надеждой на расслабление. Рядом с Ли становится мирно, но недостаточно. В моменте проскальзывает чувство, что, даже слившись в одного, ему будет крайне скудно. Яд, уже проникающий в его душу, давит, действует сильнее, чем он мог ожидать, а спасения уже и не видит, надеясь лишь успеть найти ответы на каждый из бесчисленных вопросов.       С другой стороны, совпадение их поездки мельком настораживает, хотя он и бездумно списывает все на судьбу и ее знаки. Вселенная хочет, чтобы они были рядом, значит, так тому и быть. К тому же ему выпал шанс узнать его ближе, в более интимном, личном пространстве, когда никто и никак не сможет побеспокоить.       Он складывает на скорую руку вещи, решая взять с собой только необходимое на не столь долгое время. Смотрит мимолетно на Хвана, продолжающего разглядывать какую-то конфету в своих руках, скользко улыбаясь. Не придает этому особого значения, так как никогда не знает, что у того в голове, мысли чужие спешат, что самому носителю сложно их настигнуть, не то, что простому наблюдателю.       — Точно не поедешь? — тот качает головой, даже не отвлекаясь. — Звони каждый день, не забывай пить витамины и…       — Я все помню, пап, — без грани раздражения улыбается младший. — Все будет хорошо, ладно? Я никуда не лезу, делаю только то, что и так делал, не переживай за меня.       — А я могу? — тот вопросительно смотрит на него. — Могу не переживать?       — Можешь. Вдруг именно ты едешь с нашим убийцей? — он округляет безумно глазницы и широко улыбается. — Следи за ним и держи себя в руках… — он осматривает его с ног до головы, останавливаясь на еще незастегнутом ремне. — И в штанах желательно тоже.       — Как же я забыл спросить у тебя разрешения, — иронично прикрывает ладонью приоткрытый рот Хан.       — Я серьезно. Ты его не настолько хорошо знаешь. Не хотелось бы, чтобы ты жалел о чем-то после, — Хван прячет леденец в карман и укладывается поудобнее набок, опираясь головой на кулак. — Я постараюсь втереться в доверие к Рубине, она явно знает намного больше, чем говорит. И пистолет вряд ли ее единственное оружие.       — Не распространяйся об этом, — он угрожающе тычет в него пальцем, помня, как дал обещание держать произошедшее в тайне. — Не хватало, чтобы она нас пристрелила. Знаешь, я серьезно не думаю, что она шутила… Эта женщина способна на любые безумства, поэтому я был бы с ней аккуратнее.       — Хорошо-хорошо, я держу себя в узде, — вздыхает он, пряча улыбку. — Правда. Ты не видишь, как я стараюсь?       — Вижу. Интересно, с чем или кем это связано… — ухмыляется Джисон и подходит к нему, раскрывая ладонь, а Хенджин непонимающе глядит на нее, после вкладывая свою. — Ключи.       — Какие ключи? — хлопает он глупо глазами. — Я против того, чтобы вы жили у меня.       — Да боже, буду я еще кого-то приводить в твои хоромы, — закатывает глаза Хан. — Мне все же хотелось бы находиться в более безопасном пространстве, желательно с постоянным наблюдением, — саркастично и так устало выдавливает он из себя улыбку. — Ключи от машины.       — Не дам, — качает головой Хван, перекатываясь на кровати, чтобы встать рядом.       — В смысле? — издает он смешок, не понимая шутки. — Дай мне ключи.       — Это мои ключи и моя машина, Джи, — словно маленькому объясняет младший.       — Ты сейчас прикалываешься? Мне ведь ехать нужно, — непонимающе проговаривает Хан. — Ты ведь даже не водишь.       — Последнюю неделю только и делаю, что катаюсь, — закатывает глаза он, не решаясь поддаваться.       — Три дня, — исправляет его.       — Не суть, я все равно не смогу тебе ее дать, — он равняется с ним лицом, поправляя его кофту, чуть спадающую с плеч, из-за чего выглядывает кожа, не скрытая под темной майкой. — Ты подумал о моей безопасности? Вдруг что случится, на чем я, по-твоему, буду бежать отсюда?       — Ты прав… — старший, вздыхая, прячет лицо, присаживаясь на корточки, чтобы застегнуть сумку. — А на чем тогда мне ехать?       — А на чем планировал ехать твой мрачный потрошитель? — Джисон моментально кидает в него грозный взгляд, вынуждая Хенджина закрыть рот на замок.       — Надо узнать. Не думаю, что отсюда ходят автобусы в столицу, — пожимает плечами и встает, подходя к двери. — Звони мне. Обязательно, — требовательно вторит он.       — Будешь скучать? — хитро спрашивает Хван, выворачивая кокетливо руки.       — Нет.       — Грубо, — фыркает Хван. — Мог бы хоть ради приличия соврать. Совсем не любишь меня…       — Не люблю, — улыбается он, закидывая сумку на плечо. — С тобой ведь по-другому нельзя, — щипает его за щеку, заглядывая игриво в глаза, — только скажи тебе о своих чувствах, а ты сразу сбежишь. М? Святой отец еще не попал в твои сети, змей-искуситель, охотящийся за неприступными сердцами? — усмехается Джисон, открывая наконец дверцу, когда в тот же миг чувствует острую хватку на затылке.       Прямо на пороге стоят в ожидании Минхо и Чонин. Лицо первого довольно безучастное, даже можно сказать скучающее, чего не скажешь о втором. Эмоции смутные в напряжении пытаются сохранить спокойное выражение, дабы не выдать всех мыслей, что роятся сейчас внутри. Хенджин моментально улыбается ему приветствием, но повторить даже в ответ трудно, когда корнями прирос опустошенно к дереву под ногами.

Слышал. Точно слышал.

      — Готов? — прерывает немой диалог мечущихся взглядов Ли.       — Вполне, — чуть ли не пищит Хан, ожидая, что друг отпустит наконец его волосы из своего крепкого кулака. — Дело в том, что… — он отрывает от себя чужие пальцы и ступает из комнаты, наконец заставляя Яна сдвинуться с места. — Я без транспорта, — зажато усмехается Джисон, спускаясь по лестнице, а Минхо за его спиной тревожится, потому что совершенно не подумал об этой детали. — На чем ты планировал ехать?       — На чем я планировал ехать? — обращается к вовремя подошедшей Рубине, что теряется лишь на долю секунды, мгновенно подхватывая разговор:       — На своей машине? — тень гнева и непонимания проносится на физиономии Ли так же быстро, как на ней появляется и глупая улыбка, совершенно ненастоящая, что чувствуется и Джисоном, удивляющимся наличию у того собственного автомобиля.       — У тебя есть машина? — в голове сразу пробегают мысли о том, какую бы предпочел для себя старший. А тот, смотря то на подругу, то на него, все же кивает. — Тогда отлично, — радуется он, осматривая всех собравшихся.       Чонин стоит спиной к Хенджину, думая о чем-то своем, тот же, поглядывая на его напряженные плечи, не решается сказать и слова. Рубина накидывает на себя пальто и в тумбе находит запрятанные глубоко ключи, кидая их другу, а после приободрительно похлопывает его по затылку, получая вновь укор, и усмехается.       Хан первым выходит, моментально окутывая лицо изморозью, когда машинально укутывается теплее в куртку и вопросительно поглядывает в сторону Ли, интересуясь, где находится его машина. Лицо лишь тенью отражает творящийся внутри беспорядок, в ушах гудит, а сердце бешеное заглушает любой настрой. Зачем вообще решился ехать? В руках чемоданчик с пробирками, которые планирует отнести в научный центр, коим пользовался с десяток лет назад. Но все это попусту не имеет смысла. Не имеет же?       — Переживаешь? — неслышно для других беспокоится за него младший, а тот качает головой, не желая напрягать.       — А ты? — и Джисон лишь пожимает неуверенно плечами, не зная, чего ему ожидать от этой поездки.       — Просто надеюсь, что мама в порядке, — уголок губ дергается в попытке улыбнуться, показать, что все в порядке, но Минхо отчетливо видит потухшие, словно безжизненные глаза, подходя чуть ближе, так, чтобы соприкоснулись локтями, но все еще неявно для остальных.       Ли останавливается у калитки и последний раз вздыхает, прежде чем подойти к тому самому, спрятанному в неприметный чехол, автомобилю, который Хан заметил еще по приезде, заставляя его задержать дыхание. Стряхивает голыми ладонями припавший и чуть примерзший снег, откидывая наконец ткань, глазами, полными нелюбви и боли, оглядывая ее состояние.       — Матерь божья… — раздается сзади, но он не оборачивается, не желая и слова слышать об этом. — Импала 67-го, — зажав кулак меж зубов, сдерживает восхищенные визги Джисон.       — Началось… — удрученно вздыхает Хенджин, закрывая ладонью глаза, когда остальные, ничего не понимая, переводят взгляды с одного на другого, ожидая объяснений.       Хан же проходит вперед и мастерски оценивает каждую деталь, касаясь частей культовой машины дрожащими пальцами. Проводит теплыми пальцами по элегантному кузову, отмечая слегка агрессивные детали, которые только сильнее приводят его в восторг. Он отвлекается всего на секунду, чтобы отметить совместимость легенды с ее хозяином, кажется, забывая, как дышать. Заметная невооруженным взглядом внешняя мрачность патологоанатома идеально сочетается с изящностью призрака ночи.       — Хен, ты помнишь ведь, да? — он осторожно заглядывает внутрь, покрытых тонким слоем инея, окон и сглатывает, проходясь глазами по современному комфортабельному салону, который так сходится с внутренним миром старшего, к которому только недавно выдалась возможность прикоснуться едва-едва. — Мы смотрели с тобой тогда… — в не самое лучшее для друга время. — Хороший сериал был, я тогда тоже загорелся желанием купить себе ее, — похлопывает радостно по крыше он, слегка смеясь, но отсутствие чужого настроя приводит его в чувства, заставляя поумерить свою радость.       — Почему не купил? — еле слышно интересуется Минхо, а Джисон пожимает плечами, нелепо желая избежать разговора.       — Возможности тогда не было, а потом и вовсе перегорел, — Хенджин вздыхает за спиной Ли, вынуждая того сомневаться в правдивости слов.       — Пол, — лишь одно имя, произнесенное где-то на фоне, объясняет каждую мысль.       Джисон глядит на них, на едва сочувствующие, со смесью недовольства, взгляды, тихонько сглатывая про себя, и все же подходит к старшему, пытаясь чуть разбавить гнетущую атмосферу.       — Давай в КНБ? — протягивает ему кулак и с глупой улыбкой ждет того же. — Кто за рулем, — объясняет цель игры и мнется на месте, надеясь выиграть, а тот, чуть застыв, просто вкладывает ключи в его ладонь, словно говоря, что тот может делать, что хочет. — Правда можно? — удивляется он, вдруг сталкиваясь с ухмылкой Рубины, и моментально прячет взгляд.       — Поехали уже, — просит Минхо, устав от скопления людей.       Хан смотрит на Хвана, замечая слившегося с воздухом Чонина, что стоит с ним рядом, видимо, не решаясь вот так уйти. Другой же боится произнести хоть слово, переживая о том, что случилось буквально десять минут назад. Укол вины и нехватка необходимых объяснений сводят с ума, заставляя грызть себя изнутри.       — Давай, — он вновь подходит к нему, чтобы ненадолго попрощаться, и улыбается, протягивая ладонь для рукопожатия. Хенджин же, вытащив незаметно карту из кармана, моментально пожимает его руку, притягивая для объятий.       — Сними с нее побольше, а то мы на мели, — Джисон злобно пытается выбраться из объятий, но тот не отпускает, прижимая за затылок его голову к себе.       — Куда ты потратил все?! — зажато произносит он, когда слова теряются в чужой куртке.       — Можешь снять до лимита, неизвестно, на сколько мы здесь задержимся, а непредвиденные траты могут возникнуть…       — На что?! — старший щипает его за бока, пытаясь выбраться и поговорить, но безуспешно.       — Ей же можешь оплатить и отель, и остальное, ладно? — ласково шепчет он, сквозь все его попытки ускользнуть. — Я потратился на похороны, — признается Хван, а тот вдруг успокаивается, — и на ремонт в церкви.       — Ты что? — вдруг кричит он, моментально затихая, когда видит чужие взгляды, мгновенно устремленные на них. — Идиот, — одними губами произносит старший, притворно улыбаясь. Хенджин же глупо и невинно улыбается ему в ответ, вновь обнимая, когда целует в макушку.       — Хорошо вам съездить, — испепеляющий взгляд Джисона заканчивается, стоит только закатить глаза, когда он уходит к машине, складывая внутрь свои вещи.       Вспоминает о важной детали и отбегает к автомобилю друга, забирая из салона свою флешку, окидывая Хвана самодовольным взглядом так, словно забрал с собой самое большое сокровище. И, прихватив из багажника припасенный бензин, заливает его в пустой бак, неизвестно когда в последний раз используемой машины.       Минхо не торопится сесть в свою. Смотрит на присутствующих здесь и сначала поднимает ладонь, желая попрощаться с Рубиной, а после, ощущая неловкость и глупость собственных действий, просто повторяет жест за теми, кто только что прощался на его глазах. Пожимает ладонь подруги, робко обнимает и оставляет смазанный чмок где-то между виском и макушкой, непременно ретируясь в машину.       — Какого черта… — на выдохе произносит остолбеневшая девушка, собирая на себе такие же удивленные взгляды. — Чего уставились? — бросает им она, а те мигом отворачиваются, не давая ей смутиться в подобном свете.       С Минхо редко бывают подобные моменты, всегда было принято держать дистанцию и не переходить дозволенную с обеих сторон черту. Но после знакомства с Джисоном тот сам не свой, ведет себя порой очень непредсказуемо и суетливо, чем сносит и привычный уклад в жизни Рубины. Странно, но не неприятно. Частенько были моменты, когда без объятий было обойтись сложно, но та не давила и взрастила в себе внешнюю холодность, которая стала ее силой в неприступности, взаимодействуя с кем-либо.       Безусловно, с возрастом друг смягчался и становился более открытым, а ей попросту более не хотелось показывать внешнюю слабину, став в моменте его опорой. И все же нечастые прикосновения, внимание в виде любимых свежих цветов, расцветающих на кухне, откровенных разговоров по душам, валяясь на кровати в ее небольшой квартире, и преданности, которая не распалась бы, несмотря ни на что. Рубина по-настоящему любит его самой чистой и безграничной любовью, которой только можно полюбить родного человека. Душу и сердце. Всеобъемлюще и самоотверженно. Так же, как и он любит ее в ответ. И в этой любви они связаны, но ровно так и свободны, не осложняя друг друга навязанной в социуме романтикой, оставляя место лишь платонике.       Хан наблюдает за действиями обоих, делая выводы для самого себя, решая все же не замалчивать и спросить обо всем, что волнует, чуть позже, потому что неясности с него достаточно. Машина успела прогреться, потому он снимает с себя куртку, роняя кофту на предплечья, и решает вдруг оставить все так. Зачем? Привлечь внимание — все предельно понятно. Распрямляет чуть плечи и неловко кряхтит, прочищая горло, когда Ли усаживается на сидение рядом. За всей этой тревожной мыльностью, приведением себя в порядок, совершенно забыл, в какой машине он находится, и в моменте нахлынывают по меньшей мере несколько чувств сразу, включая в себя восторг, испуг и неуверенность. Последняя, к слову, улетучивается, стоит Минхо застыть на его сильных руках, когда он оборачивается в попытке найти, куда вставить язычок ремня.       Джисон машинально прикрывается, после опомнившись, что делать этого не стоило, ведь удовольствие лицезреть увлеченность старшего его персоной довольно редкое. Но шанс упущен.       — Готов? — он осторожно оглядывает его, делая вид, что рассматривает магнитолу, дабы включить забранную с чужой машины музыку. Минхо тоже снял верхнюю одежду и остался в привычной уже младшему рабочей рубашке, приятной, как на взгляд, так и на ощупь — тот уверен.       — Да, можем ехать, — спокойно отвечает старший, давая понять, что нервничает в салоне только Хан, хотя на деле к бомбе, заложенной прямо на поверхности сознания Ли, осталось поднести только зажженную спичку, и он достигнет накопленного за время предела.       — Скажешь, что это было? — прозвучало резче, чем планировалось, пока он с серьезным лицом разбирался в настройках неизвестного агрегата. Он чуть откашливается, пытаясь сослаться на першение в горле, боясь показаться грубым.       — М? Ты о чем? — очевидно не понимает Минхо, ведь весь рой мыслей как находился под замком его мозга, так там и остается.       — Рубина, — начинает он и уже мечтает закончить, коря себя за то, что вообще начал этот разговор. — Почему ты попрощался с ней таким образом? — Ли успел зарекомендовать себя, как не тактильного человека, и по лицу девушки было понятно, что подобное поведение для него не является чем-то обыденным. — Приревновал меня, решил сделать это в отместку… — в отблеске нагнетающей тишины выражает свои мысли еще яснее, дабы не скрывать, что сейчас у него на уме, а после встречается взглядами с собеседником, чей до краев полон недоумения.       — Прости, что? Приревновал к кому? — мысли нещадно не хотят собираться в порядок, путаясь и предоставляя ему самые нелогичные, на его взгляд, ответы. А что вообще здесь может быть логичным?       — К Хенджину, — мямлит он, ощущая неловкость на кончиках ушей, покрывающихся предательским румянцем.       — А между вами что-то есть? — хмурится он, вновь виня себя за то, что, по всей видимости, опять ошибается в выводах о чужих взаимоотношениях. — Вы разве не друзья?       — Друзья, — шепчет он, опуская ладони, вновь возвращаясь сознанием в прошлые отношения, где любое его слово не стоило и фунта.       — Тогда в чем дело? — Хан молчит, зависнув с сожалением в своей голове. — Ты переживаешь насчет Рубины? — и Джисон только спустя пару мгновений осознает заданный вопрос, вскидывая на него свои зрачки. — Меня не привлекают женщины в романтическом плане, — челюсть младшего падает, хотя рот остается закрытым. Это совсем не то, что он ожидал сейчас услышать, но напористое волнение уже разливается по его телу, бесстыдно покрывая багровой краской его слегка бледному от недосыпа лицу. — Именно поэтому мы с ней и дружим, — усмехается он, отворачиваясь к своим ногам, думая, что бы еще сказать, чтобы тот поверил.       — Ясно, — единственное, что сейчас выдавливается из его беспорядочных, оглушительно-постукивающих по вискам мыслей.       — Тебя это обидело? — переживает Ли, пытаясь понять природу чужого вопроса.       — Нет-нет, прости, — он заводит наконец машину и включает музыку, словно ставя точку в разговоре, пока не готовый поделиться полнотой своих переживаний, и только сильнее хочет провалиться, когда из динамиков слышится его музыка.

Cardi B — Up

      Джисону требуется по меньшей мере тридцать секунд, чтобы осознать ситуацию и панически выключить, полагая, что для обмена вкусами, что скрыты ближе к концу его айсберга, еще очень и очень рано. С улицы доносится заливистый смех Хенджина, а лицо Минхо не излучает ни одной эмоции. Кажется, он ожидал от него иного.       Хан молча трогается с места, более не произнося ни слова.       Как только машина отъезжает, Чонин словно просыпается от долгого сна, и стоять ему здесь более нет никакого смысла. В сторону Хвана он даже не может набраться храбрости взглянуть, погрязнув в крепко-крепко запутанных мыслях, не зная, как осознать те слова, к чему отнести их в своем сознании. А искренность любых его высказываний теперь находится под столь вязким сомнением, что, кажется, вылезти из этого болота ему теперь не под силу.       — Padre, — обращается к нему старший, но данное прозвище режет без ножа, еще сильнее проталкивая внутрь органов острие призрачного лезвия.       Больно — единственное распознанное слово из тугого клубка. Но причину этой боли он объяснить не может.       — Хорошего вам дня, Хенджин, — прощается он, так и не поднимая своих глаз. — Больше не приходите к нам, если хотите просто забрать у других свободное место. Оставьте его тому, кто правда в этом нуждается.       — С чего ты взял, что мне не нужно? — и Ян только качает головой, не желая отвечать ни на один из его вопросов — более не видит никакого смысла. — Поговори со мной, — громко просит он, вслед удаляющемуся священнику. Чонин усаживается в машину и оставляет его без единого шанса что-то решить, а Хван стоит на месте, дрожа замерзшей от нехватки тепла губой.       — Что ты ему сделал? — подходит забытая всеми Рубина, удивляясь такому непривычному поведению Ионина. Одного взгляда на Хенджина достаточно, чтобы понять, что тот облажался по-крупному, сейчас безумно об этом сожалея. — Он отойдет. Не видела его никогда таким, — пожимает она плечами, решая, что тот обычно не проявляет подобных эмоций, всегда с добротой относясь к каждому, кто ошибается. Но тут столь явно в глаза бросается другое. — Пойдем в дом, дай ему время, — девушка приобнимает его за плечи, чуть склоняя голову, замечая, что и сама слегка расклеилась, забыв напрочь о поддержке.       — Я устал, — едва слышно произносит он, не чтобы поделиться, а уже от бессилия.       Ошибка на ошибке заставляет его спотыкаться каждый чертов раз, вынуждая его забыть даже собственное имя. Он чувствует себя таким лишним, таким неправильным и жестоким, что не может попросту более спокойно существовать, каждый раз делая больно не столько себе, сколько окружающим его людям, к которым он так терпко неравнодушен. К тем, кого обидеть хочется меньше всего.       Хван и есть ошибка. Ошибка, которую он мечтает устранить каждый божий день.       — Хочешь чай? — предлагает Рубина, так невесомо пытаясь его отвлечь. — Чай и беседа, идет? — он жалобно поворачивает к ней свои стеклянные глаза и кивает, словно ребенок.       И все же женщины всегда имели особую власть над его разумом, восполняя вечно фигуру той самой недостающей заботливой матери, которой у него никогда не было. Как бы он ни пытался заигрывать или флиртовать, то глубинное чувство неуемной боли в опустошенном сердце, так и не познавшем любви, всегда было сильнее его.       Они проходят в дом, и Рубина, не церемонясь, скидывает верхнюю одежду на диван, решая, что повесит позже. Идет прямиком на кухню, кипятит чайник и достает чистые чашки, заваривая в них пакетики с зеленым чаем. Не спрашивая, кладет две ложки сахара, дабы хоть как-то подсластить чужое настроение. Сама не любит, но другому решает, что все-таки необходимо.       Кладет перед Хваном конфеты и чай, усаживаясь с обратной стороны на стул рядом, склоняя голову на переплетенные руки, лежащие поверх спинки. Внимательно рассматривает его поникшее лицо, кажется, впервые наслаждаясь им без привычной маски. Глаза его совершенно пустые, что становится буквально не по себе, он точно обездушен, потеряв всякую способность чувствовать.       — Видела уже однажды подобный взгляд, — Хенджин даже глазом не ведет, продолжая размачивать чайный пакетик в воде. Потому Рубина берет указательным и средним согнутыми пальцами и тянет за нос до легкого хруста, заставляя очнуться.       — Айщ, что делаешь?! — он хватается моментально за болезненно ноющее место под ее яркий смех. — Весело тебе? — обиженно ведет головой, заставляя ее перестать смеяться, но все еще не улыбаться. — Я заслужил, да…       — Заслужил? — вполне серьезно спрашивает она. — Верно, что так. Не слушаешь меня совсем.       — Слушаю. Просто не хотел мешать делиться прошлым, — закатывает он глаза. — У кого ты видела такой взгляд? — выдыхает Хенджин не особо заинтересованно.       — У Минхо, — Рубина склоняет голову набок, вдруг вызывая у него любопытство. — Что, интересно? — ловит она его загоревшиеся глаза. — Выкладывай, что у вас случилось, а я, быть может, поделюсь с тобой историей, — ухмыляется она, ловя его на крючок.       — Такая ты хитрая, — фыркает блондин, укладывая подбородок на ладонь согнутой руки, и отпивает чай. — Да я сам не знаю, чем делиться… Дурак я, и Джисон дурак, — он вдруг задумывается и исправляется: — Хотя почему он дурак… Правду ведь сказал, это я все никак не могу признаться даже самому себе.       — Если ты так и планируешь общаться сам с собой, я могу оставить тебя одного. Если же хочешь поделиться, не говори загадками, черт возьми, — устало говорит девушка, практически не спавшая ночью.       — Раз ты дружишь с этим чокнутым, значит, нормально относишься, да… — шепчет он сам себе под нос, встречаясь с угрожающим взглядом Рубины, и сглатывает. — Я не совсем понимаю, что происходит между нами с…       — Погоди, — нервно усмехается она, после безэмоционально застыв в лице. — С кем… С ним? — показывает в сторону, куда уехал священник. — С Ионином?! Да ну… Нет…       — Я не договорил. Это «между нами», возможно, лишь только у меня в голове, не знаю, — та выдыхает, спокойно слушая его дальше. — Он мне нра… Не знаю. Ничего не знаю, агрх, — безнадежно стонет он, сдавливая ладонями виски, словно от головной боли. — Я не понимаю, что чувствую, не понимаю, как в этом всем разобраться, и сейчас такое ощущение, что просто использую его для того, чтобы вновь себе доказать какую-то нелепую истину. Понимаешь… мне очень страшно облажаться с ним, — Рубина слегка поднимает бровь, не находя, что сказать, просто дожидается, когда тот продолжит. — Он же не понимает, как ведет себя рядом со мной… Не понимает, как я могу трактовать его поступки по отношению ко мне, а для меня это значит много… очень много. Я думаю обо всем этом с иной стороны, не зная, что сейчас на его сердце. Но самое страшное будет, если это случится… если он влюбится, — практически беззвучно произносит последнее он. — Я не хочу сделать ему больно.       — Во-первых, я не думаю, что подобное может случиться, — спустя минуту осознанного молчания вдруг начинает Рубина, не задумываясь о том, хочет ли она сделать лучше или наоборот. — Но даже если такое возможно, — выделяет строго она, — черт… Не думаешь, что лучше тогда прекратить все сейчас? Если ты не уверен…       — Уже не смогу, — кусает до крови губу, прожигая взглядом деревянные узоры на столе. — Мои ноги не знают иного пути, как к нему. Куда бы я ни пошел, я всегда прихожу к нему. Даже если мы не говорим, не видимся. Мне достаточно находиться просто недалеко от него, знать, что он за определенной дверью.       — А когда уедешь… Что потом? — Хван вскидывает на нее свой пугливый взгляд, мысленно умоляя не напоминать о том, что их когда-то ждет. — Нельзя же так… — он лишь кивает ее словам, но найти, о чем возразить, не в силах.       Рубина, безусловно, права, со стороны всегда проще оценить саму ситуацию и возможности, которые она предлагает, но, когда ты погружен в нее, эмоционально и физически, затягивает сильнее, чем ты мог бы себе представить, не оставляя ни единого разумного выбора, кроме как спустить все на самотек и отдаться воле судьбы. Чтобы именно она привела тебя туда, куда тебе нужно.       — Иногда бывают такие моменты, когда кажется, что выхода нет, когда мир вокруг рушится буквально по щелчку пальцев, — начинает девушка. — Я не думаю, что сейчас такой момент, — Хван сглатывает, ощущая противное обесценивание его чувств. — Но и не считаю, что здесь можно решить все одним лишь разговором, — она отворачивает голову в сторону, пытаясь утихомирить нравоучения, разливающиеся внутри ее черепной коробки, и оставляет только желание искренне посочувствовать и, быть может, совсем поверхностно помочь. — Ионин не из тех, кто легко идет на контакт, даже если так может показаться на первый взгляд. Он довольно избегающий, особенно, когда дело доходит до каких-то эмоциональных стычек, понимаешь? — она и сама его не слишком хорошо знает, предпочитая избегать «святую семейку», но все же с ним получилось в моменте найти что-то общее. — Я не видела его таким уже долгое время, но помню, как он только здесь появился, — легкая улыбка накрывает ее губы. — Точно не скажу, плохо помню то время, но, кажется, только лет в двенадцать он смог нормально освоиться в этом месте. До этого практически не разговаривал ни с кем, да и из дома не выходил, — ведет она плечом.       — Почему? — едва слышно уточняет он.       — А кто его знает? Не уверена, что даже Элиза знает, что с ним произошло до усыновления, — встречаясь с ним глазами, Рубина не отводит своих, изучая каждую мысль, купающуюся в них. — Белинда младше его, но после смерти родителей, видимо, с головой влезла в учебу. Она не ходила в детский сад, проводила все время с Вивьен и изучала математику, много читала, а после ходила в гости к этим, — на неприятном вздохе произносит девушка, — и учила Ионина. Он ей даже не отвечал, — смеется она. — Просто сидел и хлопал своими детскими наивными глазками и запоминал все, что она ему говорила. Учился он хорошо, хотя и из дома. Незнакомцев к себе совсем не подпускал, поэтому учителям с ним было довольно трудно, но его брат… — она вдруг испуганно замолкает, переводя круглые глаза на те, что совершенно не осознают, почему та остановилась, когда в моменте ответ внезапно всплывает в его голове и Хенджин, точно рыбка, открывает рот, чтобы хоть что-то сказать, но слова не собираются во что-то большее, чем:       — Брат?       — Брат, — выдыхает Рубина, понимая, что отпираться все равно нет никакого смысла. — Он оказал большое влияние на то, кем Ионин сейчас является. Большего, увы, сказать не могу. Сплетничать — не по моей части.       — Спасибо, — кивает Хван, проворачивая в руках шуршащую конфету.       — Про Минхо… — цокает она. — Я была с ним в то время, когда он был сломлен, но пустота… Пустота настигла его гораздо раньше, еще до всех событий. Мы все в городе заочно знакомы, каждый так или иначе знает краткую характеристику любого здесь. Но, — она делает короткие паузы, вспоминая моменты из прошлого, глаза едва светятся, а руки неуемные сминают салфетку, собирая незамысловатое оригами, — впервые лично я увидела его после школы. Он учился на два класса старше меня, хотя закончили мы школу вместе, — намекает на собственные умственные способности, а Хенджин улыбается краем губ, кивая в знак уважения. — Тогда это был его последний год очного обучения, кажется, класс седьмой. Он сидел на пеньке, без куртки в самом начале зимы… Школьный пиджак был в снежных отпечатках чужих ботинок, но он даже не подал и вида. Я тогда думала пройти мимо, но… — Рубина усмехается, поправляя рыжие локоны. — Он сидел и кормил бездомного котенка, которому по виду оставалось всего ничего. Потратил деньги, что дали ему на обед, только чтобы купить ему корм.       Хван мирно слушает ее, узнавая ту часть мужчины, которая, казалось бы, все еще скрыта ото всех, и наконец успокаивается, понимая, что отпустить Джисона с ним было не самой худшей идеей.       — Когда я приблизилась, он сделал вид, что вовсе не заметил меня, но это было очевидно по тому, как напряглись его плечи. Я будто смотрела на него и моментально на его отражение. Такой крохотный беззащитный котенок, голодный и замерзший, — смеется она. — И сделала ровно то же по отношению к нему. Мама в тот день приготовила суп, Минхо до сих пор врет, что он его любимый, хотя на вкус довольно пресное пойло, — Хенджин усмехается вместе с ней и, по правде, расслабляется, следуя беседе. — Он улыбался, благодаря то меня, то маму, но глаза его были совершенно без чувств. Пустые, тяжелые и безжизненные. Поэтому я и сказала, что твои мне уже знакомы, — она смачивает губы и накрывает его ладонь, держащую кружку, своей. — С чем бы ты ни боролся, всегда найдется человек, который будет на твоей стороне, будет оберегать тебя и заботиться. В конце концов, у тебя есть ты. И это уже немало. Пустоту можно заполнить искренностью, теплом и любовью, и даже если это больно звучит… Неважно, взаимны ли эти чувства, главное, что они есть в тебе, что греют тебя и придают такие нужные силы.       И все же необходимые слова приходят вовремя.       И хотя слышал их бесчисленное количество раз, по-настоящему услышать их можешь только в тот самый момент.

…

      Белые деревья, покрытые зимним слоем сахарного снега, сменяются друг за другом, пока Минхо пытается разглядеть каждое, упрямо убаюкивая собственные веки. Джисон молчит, не произносит и слова, точно бы обиделся на что-то, но старший боится спросить и о половине причин, что успел придумать за это время. Не поворачивается к нему, боясь вновь не оторвать глаз, точно зная, что тот замечает каждый из подобных случаев. Но тишина давит. Парализует барабанные перепонки и тяжестью вызывает усталость более чем он мог себе представить.       Один раз обернувшись, Ли мгновенно опускает взгляд, чтобы не привлечь внимание. Пальцами подбирается к музыке и все же решает увидеть через нее другую часть такого незнакомого нутру возлюбленного. Решив, что предыдущую тот слушать не желает, он нажимает на следующую, уже впечатляясь названием.

Kim Petras — They Wanna Fuck

      Челюсть Хана сжимается моментально, а к щекам приливает кровь, но он не противится, дает волю другому решать, что с этим делать. Посмотреть на реакцию все еще неловко, боясь встретиться взглядами, но на пустой дороге, осторожно поворачивает свои глаза к нему. Минхо сидит с довольно серьезным лицом, как будто вот-вот собирается защищать диссертацию, голова его едва качается в ритм мелодии, что автоматически заставляет младшего поджать в улыбке губы. Он отворачивается к дороге, но перед собой продолжает видеть только лишь этот вид.       — Дурашливый, — шепчет себе сквозь губы, эхом раздаваясь в чужом слуху. — Зачем включил, если не нравится? — он делает чуть тише и все же переключает на другую мелодию, содержащую не столь откровенный текст.       — Тебе же нравится, — Хан вскидывает брови и секундно спрашивает его без слов. — Мне интересно, почему, возможно, это имеет для тебя больший смысл, чем кажется на первый взгляд.       — Нет, не имеет, — он пожимает плечами, совершенно спокойно отвечая ему, хотя все еще переживает о многом внутри. — Я пристрастился к подобному, работая в автосервисе. Большая часть коллектива были именно женщины, подобная музыка играла из любого угла и придавала больше энергии. Я мог работать ночами, но все еще чувствовал себя бодро благодаря этому. Как-то так… — пожимает неловко плечами он.       — Я слышал похожую музыку у Ру, думаю, в этом и правда что-то есть, — сглатывает вдруг Ли.       — Она много значит для тебя, верно? — Минхо нелепо хмыкает, не понимая, что должен сказать на это. — Ты часто опираешься на ее слова, мнение. Как мне кажется, вы близки друг с другом более, чем с кем-то другим, нет? — тот кивает в подтверждение его слов, но жмется, не зная, как может ответить словесно.       — Руби много сделала для меня, для того, чтобы я был таким, каким я являюсь сейчас… Возможно, благодаря ей я вообще нахожусь сейчас здесь, — Джисон немо сглатывает и чуть опускает голову, болезненно хмуря брови.       — Я совсем не знаю о тебе, о том, через что тебе пришлось пройти, но я, по правде, рад, что она была рядом. Рад, что ты мог на кого-то положиться в тяжелые для тебя времена. Она выглядит той, кто может защитить, — усмехается он, говоря не до конца серьезно, скорее желает разбавить обстановку.       — Не хотел бы вновь оказаться в такой ситуации, — кусает губу Ли, останавливая себя от импульсивных слов. — Хотел бы, напротив, чтобы она могла положиться на меня так же.       — А разве на тебя нельзя положиться? — зрачки сплетаются, и мысли обоих мгновенно возвращаются к недавней ситуации, когда старший, неправильно поняв, оставил его в ужасном положении. — Это другое. Ты ошибся, потому что знаешь обо мне и моих прошлых отношениях поверхностно. Я бы тоже мог понять неверно.       — Прекрати искать мне оправдания.       — Прекрати винить себя, — взгляды болезненно удерживаются в разряженном воздухе, но Хану приходится вновь переключиться на дорогу. Они молчат, каждый думая о своем, когда младший все же решается продолжить разговор, желая узнать о мужчине больше. — Это ведь она рассказала тебе, что я уезжаю?       — М? — точно ударили под дых.       — Я вчера при ней говорил с отцом… Она тебе сказала? — на лице не более улыбки, располагающей к себе. Джисон не собирается ругать, лишь хочет услышать правду, и Минхо ему в ней не отказывает.       — Я в любом случае собирался ехать, — сипло отвечает он, боясь, что тот не поверит. — Мне не достает необходимого оборудования, поэтому вынужден ехать. Хотя я не думал, что это случится так внезапно.       — Почему решил? — Хан осторожно поглядывает в его сторону, пытаясь понять его эмоции, но тот, не сказать, что камень, скорее, зажат, боясь быть искренним.       — Хотел побыть с тобой… в Эдинбурге, — на его лице заметен легкий румянец, а глаза все продолжают изучать суетливые руки, за которые хочется взяться, да покрепче, так, чтобы не сомневался, что он не один.       — И чем бы ты хотел заняться со мной… в Эдинбурге? — выделяет он отдельно последние части и кусает в ухмылке губу.       — Я-я не планировал, — заламывает пальцы Ли. — А чего бы ты хотел? Что тебе нравится?

Ты.

      — Не хотел бы сходить послушать живую музыку? Задержимся в городе ненадолго, если ты не против, — его неуемные ладони беспокоят, Джисон старается действовать, но каждый раз переживает, что мог перегнуть палку, но сейчас те вдруг оставляют друг друга, прикасаясь к мягкой ткани черных брюк.       — Было бы здорово, — его лицо слегка начинает светиться, и это все, что нужно было Хану, чтобы выдохнуть. — Я знаю одно место, мог бы попробовать достать билеты… Или у тебя уже есть какое-то на примете?       — Нет, — ласково улыбается он. — Буду рад сходить в твое.       Небольшие города сменяются один за другим, впечатляя своей архитектурой. Джисон вспоминает, как они ехали чуть больше месяца назад среди них с другом, тогда же еще не было снега — лишь сырость, — а декорации пугающие, где множество тыкв, с вырезанными глазами и клыкастыми ртами, стояли на страже дома, отпугивая детишек, что пришли за конфетами.       Сейчас же вокруг все готовятся к скорому Рождеству. Несмотря на день, сверкающие гирлянды продолжают завораживать не хуже, чем в темное время суток. Сказка поглощает в свои сети безвозвратно, даря ощущение праздника и мнимой надежды, коей сулит наполненный верой и любовью близких день.       Но, по всей видимости, не все так смотрят на Рождество. Ли, обняв себя за ребра, отвернулся от своего окна, положив на него затылок, дабы сосредоточиться глазами на Хане, и теперь лишь изредка поглядывает за его профиль на яркие огоньки и снежные крыши частных домов. Думает о чем-то своем явно, но младший словно и сам слышит этот шум, однако в машине лишь его привычная музыка, приглушенная до середины, к которой пассажир, кажется, тоже успел привыкнуть.       — Поспи, — предлагает ему Джисон. — Ехать еще прилично, а через час остановимся на заправке поесть.       — Расскажи мне, — предыдущее бесстыдно проигнорировано, Минхо точно просыпается ото сна и выдает первую и единственную мысль, все это время крутившуюся на его языке, — о себе. Я бы хотел тебя послушать. Как и чем ты жил все эти годы, какой ты человек и прочее, и прочее.       — Хм, — хмыкает Хан чужому внезапному интересу. — Могу я рассчитывать на что-то взамен? — лицо Ли украшает испуг. Испуг возможной просьбы. — Например, — он крутит в воздухе указательным пальцем, хитро останавливаясь им на губах, — поцелуйчик? — старший скоро моргает, заставляя его все же переместить палец чуть правее — на щеку — пару раз постучав по мягкой коже. — Я побрился утром.       — Пожалуй, посплю, — Джисон открыто смеется, что тот так легко сдался.       — Вот и весь твой интерес ко мне, — цокает наигранно он, не переставая улыбаться. Минхо же закрывает глаза и, еще сильнее сжавшись в своих руках, отворачивается от него, притворно засыпая. — Как уже сказал, я работал в автосервисе, в принципе, много где… Мне никогда не нравилось сидеть на месте, да и дела любимого как такового не было, потому что… было интересно попробовать многое, — начинает он, а слушатель осторожно открывает глаза, изучая внешнюю часть бардачка. — Работая в отеле, помогал одному знакомому с ремонтом его старенького «Ауди» и заинтересовался механикой. Так и устроился в автосервис, перед этим изучив всю необходимую базу, а уже остальному меня обучили феи, — с улыбкой произносит младший. — Наши клиенты были из высших слоев и изредка привозили винтажные машины, то на осмотр, то привести в божеский вид, дабы накинуть перед продажей пару сотен евро сверху. Грейс — одна из клиенток — заметила мой интерес и все склоняла перейти работать к ней, как раз перегонять эти автомобили и выручать за них кругленькую сумму.       — И что ты?       — В отеле, хочешь не хочешь, ты учишься общаться с людьми, находить к ним особый подход, поэтому в рабочее время, я бы сказал, что я совершенно другой человек. Грейс очень повезло со мной, я приношу ее компании огромную прибыль, — горделиво усмехается он, когда замечает на себе вопросительный взгляд и вдруг перестает дышать. Сглупил. Расслабился и совершенно не следил за своей речью. — Да, я все еще работаю там.       — Что насчет «историка»? — Ли и сам уже знает ответ, но провоцирует на новую ложь, дабы самому себе сформировать картину того, в кого уже безнадежно влюблен.       — Скорее любитель, чем профессионал. Не совсем ложь, но все еще и не правда. Я приехал изучить историю Найтмер Хилл, но… — он тяжело вздыхает, понимая, что и сам уже запутался в собственных словах, — …никакой специальности в этом не имею.       — Ясно, — спокойно отвечает Минхо, когда по его груди разливается тепло. Поделился. И не солгал.       — Обижен? — даже посмотреть в его сторону боится.       — Совсем нет. Нетрудно было догадаться, — усмешка ласкает слух Хана, вновь давая расслабление.       Потихоньку признаются, сближаются, но самое сложное остается глубоко внутри. То, чем поделиться будет смерти подобно.       — Грейс познакомила меня с Полом, — он сглатывает, но все же решает открыть эту часть своей жизни, дабы объяснить некоторые моменты, которые мешают ему выстраивать новую связь после той боли, что пришлось пережить. — Смотря спустя время на все это, я легко могу сказать, что отношения никогда не были счастливыми. Я не до конца понимаю, что вынуждало меня оставаться с ним… Либо же я просто не мог уйти, — пожимает он плечами, поглядывая на указатели и останавливаясь на светофоре, проезжая очередной город. — Когда ты находишься внутри этих отношений, когда ты на месте того, кого вечно швыряют из стороны в сторону… Ты даже не замечаешь этого. Больно, да, безусловно. Но, читая о подобном в интернете, или же слушая от знакомых… Другое воспринимается куда ярче, хуже. Я был тем, кто просил не терпеть такое отношение, но сам неосознанно скрывал, что это же происходило со мной, — Минхо молчит, внимательно слушает, не перебивая, подмечая то, как тело мужчины реагирует на стресс. Костяшки пальцев белеют, сжимаясь на руле, а челюсть, слегка мягкая, превращается в лезвие, стоит только подумать о неприятном человеке. — Мы были в отношениях четыре, мать его, года… — болезненно усмехается Джисон. — Я отошел, правда. По крайней мере, мне так казалось до недавнего момента. Хотя я думаю, что он больше не сунется, — ведет плечом, роясь в собственных мыслях. — Не уверен, что он когда-то любил меня по-настоящему. Скорее, желание обладать. Подобное случалось прежде, — вязкая слюна продолжает мешать, смачивая пересыхающее предательски горло. — Каждый раз, когда я уставал от его надменного отношения, от вечных недовольств и запретов, я находил в себе силы уйти, но… Он не давал мне этого сделать, либо же это длилось недолго. Куда бы я ни пошел, я видел его или его машину. Обещания… Вечные обещания, что он изменится, и ведь я даже видел сдвиги, — поворачивается он к нему с косой улыбкой, такой виноватой и глупой, — я верил ему и находил причины остаться, простить. А по ночам мечтал, что он сам уйдет от меня, оставит…       — Мне жаль, — слишком тихо и так бессмысленно говорит ему Ли.       — Я ничего не чувствую к нему, Минхо. Ни любви, ни ненависти, ладно? — на глазах крупная влага, но на губах искренний свет, просящий ни о чем не беспокоиться. — Просто пойми меня, если первое время мне будет сложновато. Я сделаю все возможное, чтобы ты был счастлив, и ровно столько же, чтобы и я мог быть счастлив с тобой, — старший кивает и накрывает его кисть ладонью, не касаясь кожи. — Ты другой, Минхо, — он пролезает под рукав кофты пальцами и обнимает его ладонь безопасно. — И даже, если ты лжешь, я вижу, что твои намерения по отношению ко мне чисты. Ведь так?       — Так, — полушепотом соглашается он, а Джисон лишь крепче сжимает.       — Спасибо.

Не нужно.

      Минхо топит себя собственноручно. Не знает, к чему так или иначе они идут, но он продолжает цепляться, верить, что тот знает лучше, и надеяться, что все плохое просто померкнет где-то на фоне. Мечтает, чтобы обстоятельства, вынуждающие не привязываться, испарились в воздухе, не оставив и следа. Но нечто, не подчиняющееся его воле, предрешило их судьбы за них, осложнив каждый, полный чувств, вздох подле друг друга.       Однако Джисон обещает. Клянется без слов, что все образуется, и уже невозможно противиться его клятве. Потому что для Ли она — новая вера, новый мир и новая религия. Он плетет нити своей судьбы рядом с ним и цепляется крючком за его петли, безнадежно надеясь, остаться связанными как можно дольше.

…

      Уже вечереет, когда Хенджин только-только находит силы встать с кровати, перестав прожигать взглядом соседнюю. Джисон звонил с полчаса назад, сказав, что уже въезжает в город, и успокоив хорошим настроением в голосе.       Последние листы заканчиваются, оставляя на себе такие же остатки стертого под чистую угля. Чужие глаза, ладони и такая приятно щекочущая улыбка застревают внутри, просясь наружу. Его собственные зрачки иссякли, пытаясь вдохнуть в рисунки жизнь, но вечно мало. Он идет в душ, решая смыть любые напоминания об усталости, хотя припавшее паутиной сердце не вымоешь, не почистишь вот так.       Краска почти выцвела, оставшись лишь блеклым напоминанием о жажде раскрасить свою жизнь в яркие кляксы, даже если все не по-настоящему.

Не по-настоящему.

      А бывает ли у Хвана иначе? Может ли он быть настоящим хотя бы в своей голове?       Ненависть читается невооруженным взглядом, стоит лишь встретиться со своим отражением. Перед ним незнакомец, тот, кого не знает ни он сам, ни кто-либо другой. А как узнать? Как найти подход к закрытой двери, ключ от которой давным-давно потерян?       Красные полопанные капилляры только утяжеляют и без того обиженный злобный взгляд, а темные мешки сильнее тянут за ресницы веки вниз, показывая отчужденность. Кожа серая, украшенная мелкими белыми узорами, напоминающими, если не приглядываться, шрамы. Розовые лилии на ребрах продолжают распускаться, несмотря на то, что почва под ними давно мертва.       Он ненавидит себя любого. Каждый раз так изучая себя со стороны, мысль в голове одна и та же. Стоя в четыре года с маленькими ожогами-полумесяцами, оставленными от потушенных стороной отцовских сигар. Или, быть может, в шестнадцать, когда мать все-таки решила оставить его одного, переехав к новому мужчине. В двадцать два, когда вернулся с документами из университета, так и не закончив медицинский, и решил вернуться в Корею, чтобы пройти военную службу. Или же по возвращении спустя несколько лет, когда Джисон ломился к нему в ванную, где повсюду были разбросаны бритвенные лезвия, которые он так и не решился использовать.       Убить себя, по правде, самое простое. Проживать жизнь, когда ты буквально оболочка, — куда сложнее. Но именно сложное решение ему принять сейчас проще всего, потому как единственный человек, которого это так или иначе касается, не заслужил.       Ледяная вода, как способ, наказать себя за слабость. Она снова сковывает кости, вызывает невралгию вкупе с морозным сквозняком, исходящим от хлипкого окна. А после кипяток, в который он погружается с головой, встречаясь со всеми кошмарами. Но он их не слышит, и даже не видит, ведь легкая боль, смешанная с головокружением от перегрева, не дает ему уйти навстречу.       Остывшая влага обнимает, вновь не давая сойти с ума. Сегодня он выжил, и это главное. Даже, если для него в голове всегда будет приписка «к сожалению».       В комнате темно и пусто. Он достает уже изученные дневники Сынхо, надеясь, хотя бы с пятого раза добраться до чего-то путного. В телефоне горит номер матери, который он набирает уже в двадцатый раз, к собственному удивлению, даже не надеясь, что та ответит, лишь желая не отказывать себе в своей больной привычке.       Кривые строки одна за другой отзываются скукой. Ничего важного, ничего нужного — ни единой зацепки. Когда взгляд касается имен с уточнением в виде цифр в скобках.       — Неужели дети? — делает вывод по единицам, не доходящим даже до 8.       Сбрасывает очередной гудящий звонок, решая не забивать себе этим голову. Делает фотографию и вновь листает страницы, надеясь найти объяснение, но понимает, что тщетно, возвращаясь к знаку вопроса под списком. Нервно приземляет документы к остальным и массажирует виски, решая, что ему делать дальше.       Мыслями останавливается на Рубине и решает попробовать уточнить хотя бы издалека о том, что происходило здесь все эти годы. Спускается с кровати и складывает документы обратно, надевает на уже давно подсохшее тело белую чистую футболку и носки на босые ноги, продолжая прокручивать в голове вопросы.       Заглядывает в гостиную, а после ступает на кухню, находя записку, где та уведомляет, что ушла на работу. Вивьен спит, потому девушка просит ее не беспокоить лишним шумом.       Смачивая горло водой, он уминает найденное на полках печенье, слыша, как к дому подъезжает машина. Выглядывая из-за окна, сердце падает, молясь о том, что приехал именно тот, кого так ждет его нутро. Хван поправляет еще слегка влажные волосы и мнется на месте, боясь подойти к двери. Не замечает, как проходят минуты, когда слуха касаются неравномерные удары, и вот он уже спешит поскорее открыть.       Перед ним молодой священник, нервно запыхавшийся и такой сломленный, что одни его глаза молят помочь, когда Хенджин обращается взглядом к свертку в его руках.       — Прошу, я не знаю, к кому еще я могу пойти.