pandemonium

CHAPTER XIII

✞

«Растопчи мое сердце собственной слабостью»

      Колени сводит от усталости. Он не смеет жаловаться, лишь с закрытыми глазами молит бога о спокойствии, как внешнем, так и внутреннем, когда буквально, куда ни глянь, везде все трещит по швам. Лоб касается деревянного пола, священник не позволяет себе смягчать наказание ковром, усиленно прося прощения за любой огрех. Губы тщательно произносят въевшиеся в корень мозга слова, в глазах темнеет от прилива крови в неудобном положении, но это совершенно не то, что сейчас его заботит.       Чонину не достает смелости. Смелости даже подумать, не то, что что-то решить. Даже одной мысли боится, уходя сознанием далеко-далеко в дебри. Винить в этом кого-либо кроме себя не станет, но из уст Люция часто в последнее время исходит столь терпкое имя, что вызывает лишь боль — такую неправильную и пугающую. Защитить от нападок — первый позыв, прерывающийся моментально, стоит только ощутить на шее крепкую удушающую хватку собственной совести — той, что и склоняет его ниже и ниже к полу.       Влияние Хенджина, безусловно, заметно, с этим спорить не возникает и смысла. Однако проблема — единственная и проказная — лишь в том, что он самостоятельно позволяет этому влиянию распространяться по его нутру, ведясь на каждое сказанное им слово.       Хван сложный, многогранный, что без устали хочется изучать. Но самое тяжелое в этом во всем лишь то, что тот продолжает хвататься за подол его рясы и каждый раз звать на помощь, даже не говоря, в чем именно дело. И Ян не отказывает, не может же попросту, ведь тот нуждается.       Помогать без привычного плана, где связующей частью между душой и исцелением является бог, неимоверно сложно. Но Чонин сознательно идет на этот шаг, все же надеясь установить эту связь, не замечая, как теряет собственную. Послушание сбивается, а молитва, обычно усердная и расслабляющая, теперь полна дум о другом. Он следует слову Господа, надеясь, что это именно тот путь, по которому тот хочет, чтобы он шел. Однако мысль о дьяволе и его грязных помыслах продолжает отпугивать, не давая сближаться.       Хенджин выглядит как самое большое искушение, а душа его, полная самых тайных и грязных потемок, так и светится мучениями, прося притронуться хоть на секунду, лишь бы только стало не так тягостно. И священник делает. Делает ровно так, как тот твердит. Трогает, чувствует и зашивает рану за раной.

А после рушит все в одночасье.

      И сейчас его молитва вновь сводится к нему. К Хвану, а затем и к вине перед ним. Сломать себя ради его душевного спокойствия? А разве есть задача для небесного проводника важнее, чем чужой покой, приведший к вере?

Нет.

      Хотя Ян сомневается, не поддается и упрямится, боясь пасть в этом бою. И пока он воспринимает их отношения, как поле боя, а старшего — как противника, он будет молиться о собственных грехах и такой едкой никчемности, что ломает кости. Не может дать приемным родителям сына, которого те заслуживают, и рушит все на своем пути.       Уже битый час раздаются такие болезненные крики, возвращающие каждый раз так беспощадно в детство. И он уверен, все это лишь потому, что сам сбивается со своего пути. Как не радовал одних родителей, так в своем эгоизме рушит и другую семью.       Звук хлопнувшей двери заставляет шелохнуться, наконец открыв зажмуренные глаза. И он падает, валится набок, встречаясь глазами со спрятанными под кроватью дневниками. Зрачки цепляются за их корешки, выглядывающие из-под множества старых книг, и Чонин осторожно тянется к одному из них, сваливая маленькую стопку в кучу.       И вновь он.       Бумага исписана его именем, догадками, связанными с ним, и самым главным — цитатами, что въелись в подкорку сознания так крепко, что даже не вырезать самыми горячими щипцами. О каком его боге тот говорил? Что имел в виду и о чем думал, когда разбрасывался такими фразами?       В груди тишина, стоит только представить его голос, говорящий ему подобное. С Хваном хотелось бы помолчать. Не слышать ни его боли, ни пошлых слов, что каждый раз топчут внутри все живое. Просто молчать и наблюдать за отпечатками его многолетней истории, перелистывающей страницу за страницей прямо в стертой карей радужке.       Обнять его сейчас — самое порочное желание, которое так и останется между Яном и богом в этой странной и такой болезненной исповеди, где он так не произнес и слова.       Мысль же, что, пытаясь вылечить его душу, он только ее рушит, приносит следующую за ней — он ищет в его свою. И, кажется, ломая самого себя изнутри, тому словно бы становится лучше.

Нечестно.

      Чонин прячет дневники обратно, так, чтобы никто и не подумал, что в этом месте что-то могут скрывать. Осторожно поднимается с колен и смотрит на иконы, расставленные то на полках, то на столе. Продолжает разговаривать с самим собой, спрашивать советов у святых и разрушать свое бытие, все сильнее разочаровываясь в правилах, которые его окружают.       В доме стихло, но другая часть — предшествующая тишине — отпугивает, заставляет сомневаться в книге, так часто прилетающей по его затылку, как напоминание о том, для чего он вообще живет. Библия — самая большая из книг, — находится прямо в центре стола, не давая забывать о боге ни на секунду. Да он бы и не посмел. Страх перед ним столь велик, что его глаза вместе с ним, куда бы он ни свернул. Он в каждом его шаге, в каждом действии и в каждой мысли. Особенно в той, что он относит в категорию «греху подобное», испытывая моментально отвращение к себе. Он как на ладони, его действия ежесекундно поддаются оценке, а вдохнуть свободной грудью не находит и минуты, постоянно подвергаясь наказанию в виде чувства вины и смирения перед нечто большим.       Он осторожно приоткрывает дверцу комнаты, желая выйти ненадолго подышать на улицу. В гостиной никого, чуть поодаль от него лежит поломанный стул, который он даже не рискует поднять, переживая, что обвинят в этом его. Треснувшее зеркало встречает его собственным взглядом, и он думает, что до завтрашней службы обязательно следует от него избавиться.       Ему не нравится, что происходит в доме, и утверждения, что подобное хоть в какой-либо степени может являться нормальным, только сильнее отвернули его от создания собственной семьи. Его руки чисты, и самое страшное для его одинокой души — взять их и замарать.       Насилие никогда не являлось для него нормой и никогда не будет. А защита более слабых всегда оказывалась наибольшей тяжестью для него самого. Теперь он не лезет, предпочитает оставаться в «неведении», даже если от бездействия умирает внутри.       Ян проводит ладонью по шее, чуть оттягивая от себя горло водолазки, точно не может дышать. Накидывает на себя куртку и все же наконец выходит из места, напоминающего не менее, чем адский карцер, где он никогда не будет чувствовать себя собой. И глаза мгновенно встречаются с тонкой полоской тлеющего заката, оставляя его в тишине с уже практически ночным небом.       Внезапно Чонин чуть не запинается о корзину под ногами, мгновенно издающую ответный хриплый плач. Органы сжимает от страха, и он в порыве опускается на колени к ней. Записка с просьбой позаботиться о малышке улетает в карман молниеносно, когда Ян осторожно приоткрывает часть пледа, встречаясь с совсем-совсем еще крошечным существом, брошенным неизвестно кем.       — Чш-ш, — пытается он успокоить ее, когда видит на снегу отблеск включившегося на верхнем этаже света.       Решение сбежать принимается в ту же секунду, без единого раздумья, потому что этот дом — не лучшее место для того, чтобы растить ребенка, сейчас особенно.       — Тише-тише, — он осторожно качает ее, когда достает ключи из куртки — благо последний садился за руль, — и в панике перебирает любые возможные пути отступления, но на ум не приходит ничего, кроме самого безопасного в округе дома. Того, где живут его, можно сказать, друзья. — Тебе холодно? — он осторожно укутывает ее посильнее в плед, замечая, что одета она довольно тепло, кто-то явно позаботился о ней в последний раз, прежде чем вот так оставить, не назвав даже имени. — Сейчас осторожно поедем, — руки от волнения дрожат, а в голове гремящий звон, смешанный с детским плачем, когда он несильно давит на газ, следуя лишь одному пути.

…

      Сны то и дело сменяются, продолжая насылать морок, тени обхватывают его горло, не давая полноценно уснуть, но и очнуться теперь не разрешают. Он дергается, невпопад поскуливает себе под нос, а когда просыпается, едва ли не вздрагивает, только сейчас осознавая, что все увиденное было всего-навсего плодом его воображения. Влажная рука онемела, но не от неудобной позы, а от небольшого веса чужой, такой крепкой и беспокоящейся в его.       Минхо держит крепко, но даже не переводит взгляда с дороги. Видимо, его забота проявляется именно так — тихо, но очень заметно и явно, точно бы он хотел, чтобы тот почувствовал, что на него можно опереться, можно рассчитывать и следовать пути, наступая на его же следы.       Джисон укладывается лбом вперед, пугая этим старшего, мгновенно вытянувшего кисть, боясь, что тот ударится. Хан не отпускает, переплетает пальцы и улыбается, видя озадаченное лицо перед собой.       — Ох, ты проснулся… Напугал, — Ли чуть смачивает пересохшие губы и упрямо игнорирует чужой хитрый взгляд, так нещадно изучающий его вдоль и поперек.       — Боялся, что я ударюсь? — ответно проводит языком по своим, прикусывая нижнюю. — Ты слишком милый.       — Почему же? Потому что не хочу твоих синяков? — хмыкает он, и младший пытливо рассматривает его фигуру за рулем. Сильные руки не скрывает чуть натянутая рубашка, а приоткрытая из-за расстегнутых трех верхних пуговиц — третья явно осталась незамеченной Ли — шея так и просит прикоснуться к ней. Легкие капли выступают на его коже, что Джисон совершенно забыл, в чем заключался вопрос. — Ау?       — Знаешь, я бы набил себе пару… Так хоть был бы шанс, что ты ко мне прикоснулся, — Минхо моментально растопыривает пальцы, как бы желая убрать руку, но мужчина только сильнее сжимает, капризно показывая, что ни в коем разе не отпустит. — Я о другом.       — О чем же? — он приподнимает чуть выше левую бровь и оборачивается к нему, чтобы изучить мимику. — Этого тебе уже мало?       — Не думаю, что мне когда-нибудь будет достаточно, — ухмылка расползается по его лицу, заставляя Ли нахмуриться.       — Это только что был флирт? — Хан хихикает и отворачивается к своему окну, забыв, что он хотел смутить именно старшего, а не выставить себя в этом свете. — И чего бы ты хотел? — мурлычет Минхо, скручивая внутренние органы Джисона до безумия. В голове мгновенно пробегают сотни самых недоступных для чужого слуха мыслей, и он просто сжимает губы в тонкую полоску. — Не ответишь? Ну, как пожелаешь…       — Поцелуев… — шепчет Хан так, чтобы было слышно собеседнику, рука того чуть сжимается, но становится нежнее, слегка поглаживая большим пальцем по костяшкам. — Мне бы хотелось… — Ли тормозит на светофоре и осторожно прикасается губами к его затылку.       — Так лучше? — младший безвозвратно заливается краской от неожиданности и более не может произнести и слова. И что на того нашло? Почему ведет себя так открыто и тепло?       — Было бы еще лучше, если бы это были губы… — бубнит себе под нос Джисон, заставляя Минхо рассмеяться.       — Ну ты бы тогда хоть повернулся, а то просишь, а сам предлагаешь только затылок, — Хан в тот же момент разворачивается и хлопает ресницами на круглых, таких нуждающихся глазах, вызывая у Ли улыбку еще шире, чем раньше. — Опоздал, уже зеленый, — указывает на светофор, а тот вдруг начинает дуть губы и обиженно опускает глаза к ладоням, отпуская чужую. — Иди сюда, — Минхо пальцами цепляет его подбородок и оставляет короткий чмок, вызывающий мгновенные мурашки, электрическим током распространяющиеся по всему телу.

Что на него нашло?

      Вопрос продолжает крутиться в голове, заставляя думать, что он все еще во сне. Поведение старшего до ужаса непривычное, заставляет как переживать, так и, напротив, расслабляться, желая получить большее. Увидеть его с другой стороны.       Тепло чужих губ все так же разгорается на его, мгновенно пробуждая внутреннюю жадность. Слова о ненасытности отнюдь не были шуткой, Джисон голодный до внимания, до тесноты контакта, и пока Минхо по крупицам дает то, что может, тот будет выжимать из него все соки, пока не получит все. Ли совершенно не осознает, на что успел подписаться и какие узлы плетет на его сердце, ведь он уже в ловушке.       — Мышонок, — кусает он фалангу большого пальца и охотничьим взглядом оглядывает добычу.       — Ты? — с усмешкой вопрошает Минхо, еще больше упиваясь настроем собеседника. — Какой из меня мышонок? О чем ты вообще думаешь?       — Ни о чем таком, — продолжает он скользить по нему глазами.       — Я так и понял, — смеется Ли. — Никаких больше поцелуев, хватит с тебя.       — Ах? И кому же ты сделаешь хуже? — берет его на слабо Джисон, на пробу ступая пальцами по его предплечью.       — У меня нет такой потребности, меня все устраивает, — пожимает он плечами.       — Неужели? Вот смотришь на меня и совсем не возникает желания? — подносит ладони к лицу и мило хлопает глазками Хан, желая произвести впечатление, но вызывает только очередной смех. Ему хочется раззадорить эту его сторону, понять, как еще тот покажет себя.       — Желания щелкнуть по носу? — младший обиженно цокает и скрещивает руки на груди, отворачиваясь к окну. — Мышонок, — вновь повторяет Минхо, пробуя слово, которым тот назвал его, на вкус. Теплое и сладкое.

В самый раз.

      Эдинбург веет свободой, чем-то за гранью его привычной реальности. Здесь Минхо по-настоящему чувствует собственную раскрепощенность и может вести себя, не притворяясь и не переживая о последствиях. Нет лишних глаз, осуждения и презрения. Он точно бы снова оказался в студенчестве, когда мог позволить себе так ярко улыбаться, заводить искренние знакомства и даже изредка позволять себе шутить.       Оказаться в любимом городе с Джисоном — счастливая карта, которая выпала на его судьбу. Новые чувства вне клетки обретают иную форму и греют сильнее, чем тот мог себе представить. Темно-серые декорации сменяются на светлые, добавляют ярких красок, но Хан по-прежнему выделяется, словно именно он — солнечный свет в его тени. Они всегда рядом, но никогда не сливаются воедино, что одновременно притягивает, но в страхе непременно отпугивает, боясь сделать следующий шаг.       Беспокойство за него становится первостепенным, Ли забывает о собственной цели поездки, сосредотачиваясь, увлекшись, на нем. Хан ведет себя притягательно и откровенно, словно тот груз лжи совершенно ничего не значит, и старший, по правде, начинает в это верить. Верить ему. Страх нового отходит на второй план, Джисона вдруг хочется касаться, видя, как отзываются на каждое его неловкое движение чужие глаза, блеском зачаровывая все сильнее собственные.       Давно не испытывал подобного, легкость мгновения дотрагивается даже до самых кончиков пальцев, играясь с ним. Желание отпустить всю тяжесть ежедневного груза захлестывает с головой. Эта вылазка вдвоем — шанс пожить в чужой шкуре. В шкуре того, у кого нет совершенно никаких проблем, нет боли, разжижающей душу, нет секретов и страха перед ними. Сейчас он лишь счастливый влюбленный, сбегающий на киношной, хоть и нелюбимой машине, в столицу с мужчиной, которого знает всего ничего.       Загадывать наперед не хочется. В запасе как минимум несколько счастливых беззаботных деньков, а остальные заботы оставит на плечи реального Ли, который и без того выдерживает всегда сполна.       — Почему решил поехать в отель? Боишься звать к себе? — усмехается Минхо, вырывая того из телефона, который наконец словил интернет.       — М? Куда ко мне? — моргает Джисон непонимающе. — Ко мне… в плане ко мне? — Ли усмехается, словно это само собой разумеющееся. — М-м-м, — раздумывает он, — так некуда… У меня нет своего жилья, — глупая улыбка и он снова утыкается в свой гаджет.       — А где ты живешь? — интересуется старший.       — У Хена, — сглатывает Хан. — До этого жил у Пола, — выплевывает он негромко. — Не нужно осуждений, у самого будто есть собственное жилье…       — Я просто интересуюсь. Прости, если заставил почувствовать себя неуютно, — серьезно извиняется мужчина, сглатывая. — Ты мне любопытен, я бы хотел знать, чем ты живешь.       — Нет-нет, я… Часто такие вопросы прилетают, не пойми неправильно, — он вздыхает, нервничая, что поставил того в неловкое положение. — Я присматриваюсь пока, возможно, в ближайшем будущем куплю, — пожимает плечами Джисон, задумываясь о другом. События сменяются одно за другим, он буквально может умереть в один момент, а говорит сейчас о подобном.       — Какую квартиру ты бы хотел? И где? — плывет по течению Ли, стараясь сбавить возникшее слегка напряжение.       — Я чертовски влюблен в Эдинбург, — смеется младший. — Говорят, когда живешь в одном месте всю жизнь, оно приедается, но в моем случае все иначе. С каждым годом моя любовь к нему только усиливается. Не думаю, что я когда-то променял его на что-то другое, — Минхо улыбается и кивает, так приятно просто слушать о его чувствах, узнавать, о чем теплеет его сердце.       — Ты родился здесь? — уточняет он интересующую деталь.       — Мгм, родители переехали сюда после свадьбы. В медовый месяц прониклись романтикой Шотландии и более не смогли жить как прежде, в чем я их очень понимаю.       — А Хенджин? Вы с ним как познакомились? — Хан в мгновение теряется, сглатывает и открывает несколько раз рот, думая, как лучше сказать. — М? — не понимает в чем дело Ли.       — Мы с ним познакомились в начале весны, в Сеуле… Это был его день рождения, а мы тогда с мамой приехали в гости к тете, — он тихо выдыхает, будто в усмешке, и продолжает говорить. — Ему исполнялось шесть, мы встретились в кафе с мороженым… В детстве я был очень капризным, ха… Скажешь, наверное, что ничего не изменилось, да? Соглашусь, — улыбается Хан. — И в тот день я потратил, кажется, все свободные деньги матери на чертов автомат с Пикачу, — воспоминания одно за другим касаются его сознания, согревая. — Как я помню, перед этим я мечтал о брелоке с ним не менее месяца, а все-таки выиграв, отдал мальчишке с красными опухшими глазами.       — Почему он был не в настроении, еще и в свой день рождения? — Джисон отмахивается от вопроса, словно там ничего важного, но на деле совершенно не хочет посвящать его в проблемы друга, да и утопать вновь в болезненном переживании тоже нет никакого желания.       — Я плохо говорю по-корейски, а он вот уже тогда отлично владел английским, так мы с ним и сблизились. Как сейчас помню, мы проторчали в этом заведении около четырех часов, — смеется он. — Во что-то играли, я все говорил-говорил, а он продолжал слушать и улыбался. А подаренный брелок до сих пор висит в машине, как оберег.       — Оберег от чего?       — Он говорит, от плохого настроения, но не могу сказать, что у него оно бывает хоть иногда хорошим, — хмыкает Хан.       — Как скоро вы вновь встретились после этого? — продолжает интересоваться Минхо, вызывая мурашки по сердцу у младшего.       — Тем же летом… Обстоятельства вынудили его переехать, и ему удалось уговорить мать отправиться в Эдинбург. Я в ту встречу оставил ему наш домашний номер, и после первого звонка, мы, кажется, так никогда и не расставались, — лицо чуть сияет, вспоминая по меньшей мере десять случаев, когда Хван отталкивал его, боясь собственной привязанности, но сейчас это все осталось в прошлом. Джисон ни разу его не отпустил, и что уж говорить о будущем, когда они оба друг для друга куда больше, чем семья.       — Рад, — Хан поворачивается к нему, вопросительно глядя в его глаза. — Настоящее чудо иметь такую связь, как у вас.       — Что насчет вас? — отношения Минхо и Рубины в действительности вызывают любопытство, ведь на первый взгляд, когда только знакомишься с ними поверхностно, думаешь лишь о романтике, но те всячески ее отрицают, а близость, столь явная, так и остается на периферии.       — Как ты мог понять, со мной довольно сложно сблизиться, — краешек губ поднимается чуть вверх, показывая неловкость. — Хотя с тобой была слегка иная ситуация… — он тут же жалеет, что произнес это вслух, но делает глупую усмешку, словно показывая, что в его словах нет ничего любопытного, и Джисон понимает это по-своему, смущаясь. — Рубина, можно сказать, силком заставила меня с ней дружить, — смеется он. — Несмотря на то, что она младше, я никогда не мог ее таковой воспринимать, она очень заботливая и мудрая. С ней я могу ощутить себя в безопасности, что ли… Ру всегда знает, что сказать, как решить ту или иную ситуацию, а я просто могу на нее положиться, — Ли вздыхает и смотрит на первые столичные домики. — Жаль, что не могу дать ей того же.       — Видимо, ты даешь ей иное, — Минхо неуверенно качает головой, морщась. Изо дня в день он воспринимает себя в роли обузы в этих отношениях, продолжая считать, что их дружба совершенно неравная. — Знаешь, некоторым просто важно быть нужными, полезными, просто чтобы чувствовать себя хорошо. С тобой, возможно, она восполняет эту часть в себе. Она хоть раз жаловалась тебе, что ей чего-то не хватает?       — Да, — кивает Ли, — уйму раз, но не скажу, что это касалось именно меня. Она со мной зачастую осторожна, лишний раз боится сделать неверное движение, — цокает он. — Даже если она очень экспрессивна, она все еще не может ко мне притронуться, словно я хрустальный, — ворчание слышно в воздухе, а Джисон в тот же момент думает о том, как он сам ведет себя с ним.       — А я?       — Ты чуть смелее в этом плане, — сглатывает Минхо, поворачиваясь к нему. — Но твоя реакция несильно отличается от ее, — он проводит кончиками пальцев по его костяшкам и тыльной стороне ладони и ухмыляется. — Неожиданность моих действий вызывает у тебя смущение и румянец, — Хан вскидывает ладони к щекам и отворачивается к своему окну, шипя. Тот же откровенно смеется и упивается произведенным эффектом.       — Не скажу ведь, что хорошо тебя знаю, поэтому каждое касание воспринимаю, как проявленное ко мне доверие, а ты вот так издеваешься, — бубнит обиженно под нос себе младший.       — На самом деле это действительно так, — он чуть смачивает губы, и осторожно делится. — Я не люблю, когда касаются меня, потому что… Потому что, — выдыхает он, не желая сейчас погружаться в это. — Когда же касаюсь сам, я ожидаю, что человек может сделать это в ответ, тем самым, я доверяю себя в чужие руки.       — Хорошо, — Джисон прячет улыбку и заламывает пальцы, стесняясь сейчас даже немного поднять свои глаза.       — Тебе я доверяю, — опасно для самого же себя добавляет Ли, надеясь, что не пожалеет об этом. А в груди Хана плещет теплое ванильное молоко, согревая изнутри. Он подобрался к нему, к его сердцу, теперь его хочется лишь в спокойствии обнимать, обещая, что не предаст.       На ближайшей заправке они вновь меняются местами, и Джисон везет его в знакомое для самого себя место, дабы быть уверенным, что все пройдет хорошо. Отель не разочарует, ведь сам работал в нем и знает его как свои пять пальцев. Паркуется, а затем забирает вещи, вновь устремляя взгляд на небольшой медицинский ящик в левой руке старшего. Любопытство так и захлестывает его разум, прося разузнать обо всем, но он лишь боится все испортить, терпеливо опуская эту тему вниз. Минхо ступает за ним, когда тот говорит, что возьмет все на себя.       — Я не хотел бы жить за твой счет, — говорит он ему практически в затылок.       — Ты и не будешь, считай, это подарок от спонсора, — шутит Джисон, а старший теряется, не особо понимая, что это значит. — Я не трачу на это ни фунта, просто будь спокоен, ладно? — тот кивает, но все еще неуверенно.       Один из лучших отелей Эдинбурга, как всегда, встречает приветливо, большая часть персонала сменилась, но знакомые улыбки искренне светятся. За стойкой регистрации стоит незаменимый Курт, вечно витающий в облаках, но, видя лицо старого друга, а затем и его спутника, вдруг озаряется.       — Питер! Какими судьбами к нам? — мгновенно собирается он, когда тот подходит ближе, оставляя Ли чуть позади. — Тебе надолго или так… на пару часиков? — ухмыляется Курт.       — Айщ, — отмахивается он от него. — Нам пока на неделю, номер с двумя спальнями, — тот вздергивает брови, но сразу же кивает. — Можем съехать как раньше, так и позже, — предупреждает Хан его. — Документы… — он достает свой паспорт, а после просит у Минхо, отдавая оба мужчине. — Глянь там… — он незаметно кивает на чужой паспорт, не желая привлекать внимание. — Сколько ему? — произносит одними губами, а тот понимающе кивает и, пока вбивает информацию, на листочке пишет две цифры.       «Хоть бы меньше пятидесяти. Хоть бы меньше пятидесяти. Хоть бы меньше пятидесяти. Хоть бы меньше пятидесяти. Хоть бы меньше пятидесяти.» — как мантру крутит у себя в голове Джисон.       — Тридцать три?! — слишком резко удивляется он, когда Курт прячет голову вновь в монитор. Хан понимает, что Ли оказался рядом в самый неподходящий момент, и резкий шепот у уха, заставляет его забыть о земле под ногами:       — Тридцать три, — оперевшись на ресепшен, точно кот, улыбается ему старший. — Мог бы и сам спросить, — указательным пальцем касается плеча Джисона, замечая, как горят его уши от неловкости. — Сколько ты там себе придумал?       — Я вообще ничего не думал, — не решается даже обернуться к нему, ощущая затылком наглую улыбку.       — Номер 801, вас проводят, — Курт отдает ключи, вежливо улыбаясь. — Правила знаешь же или повторить? — Хан отрицательно машет ладонью и смотрит на время — начало шестого.       — Я тогда сейчас умоюсь и сразу поеду, — Ли кивает, слушая его дальнейшие планы. — Карты у нас две, чтобы было удобнее передвигаться, не завися от расписания друг друга…       — Зачем тебе мой возраст? — как-то резко вновь переключается старший, вновь ставя Джисона в неловкое положение. Они заходят в лифт, а вместе с ними один из консьержей, из-за чего приходится говорить на полтона тише. — Тебя не привлекают мрачные стариканы-патологоанатомы? — шутит Минхо, вызывая и у того такую же глупую улыбку. — Или же наоборот… заводят? — внутри что-то только что сделало двойное сальто, заставив замереть и недоверчиво взглянуть на собеседника, а после на консьержа, который только сомкнул губы в линию.       — Увы, мы этого теперь не узнаем, — бросает ему словно кость младший, находя в себе силы хоть самую малость ответить, пугаясь, что, пока он уснул в машине, Ли успели подменить на совершенно иного человека. — У нас разница всего в два года, а я все же предпочитаю считать, что я еще молод.       Он улыбается, проходя вперед, когда его вещи заносят внутрь и желают хорошего проживания, а после, уже попрощавшись, наконец заходит внутрь, спотыкаясь о свою сумку. Минхо ловит его за дрожащий локоть и следует за его глазами, встречаясь с пустым стулом. Джисон же испуганно держит его за ткань рубашки, пытаясь прийти в себя.       Перед ним сидит его брат, точно из того самого сна. Живой мертвец с обглоданными, посеревшими тканями, его уродливый рот, с оголенной до кости челюстью слева, приветливо улыбается, обещая, что поездка не будет скучной.       — Эй, — с пятого раза замечает его голос Хан. — Ты в порядке? Что-то увидел?       — Я… Да… То есть нет, — приводит он дыхание в порядок, концентрируясь на его лице. — Видимо, устал после дороги, — надевает на свое лицо маску спокойствия и устремляет взгляд на свой все еще сжатый кулак на его одежде. — Прости.       — Точно все в порядке? — младший мелко кивает и отходит чуть в сторону, продолжая игнорировать живой труп. — Здесь просторно, — осматривается Ли, пытаясь переключить чужое внимание, но подходит прямо к тому креслу, кладя на него свою сумку. Джисон смотрит на его спину, как вдруг из-за нее так натянуто медленно со скрипом наклоняется костлявая голова. Брат поднимает обугленные пальцы и добродушно машет ему, словно бы он в действительности был сейчас реален. — Две спальни? — уточняет старший, а тот отвлекается на него, подходя ближе, и обнимает несильно со спины, утыкаясь носом меж лопаток. Виски пульсируют, словно бы он совсем не получает противоядие, но призрак медленно начинает испаряться, забирая с собой и свой фантомный кряхтящий голос.       — Чтобы тебе было привычнее и спокойнее, — отвечает он ему. Минхо же глядит на его чуть подрагивающие пальцы, явно омытые холодным потом, и слышит, как колотится его сердце в груди, отбиваясь от его спины. — Если ты меня позовешь, я в любом случае приду.       — Хочешь спать со мной? — Хан кивает, потираясь слегка щекой о его плечо. Желание вдруг раскрыть свои ладони и провести кончиками пальцев по его торсу спирает дыхание.       — Мы ведь уже спали, хоть и в машине, — шепчет он. — Но я не настаиваю.       — У меня очень беспокойный сон, если я не схожу на пробежку, — Ли смачивает горло, говоря осторожно. — В последнее время совсем плохо сплю, ты, как я понимаю, тоже. Боюсь, тебе будет некомфортно.       — Можем бегать по вечерам, — Минхо усмехается, чем чуть задевает Джисона.       — Прошлая совместная пробежка была не очень, честно говоря. Я бегаю уже много лет, понимаешь? Не хочу на тебя давить, — тот медленно отпускает его талию и отходит в сторону, собираясь пойти в ванную.       — Просто думаю, что мне тоже было бы полезно… А самого себя заставить трудно, — пожимает он плечами и заходит в комнату, вскрывая отельные пасту и щетку. — Я не давлю на тебя, но, признаюсь, хотел бы быть ближе, — говорит сквозь щетку, а когда сплевывает, в дверях появляется Ли, пугая.       — Насколько ближе? — мужчина скрещивает руки на груди, опираясь на косяк, и улыбается чужому испачканному подбородку, мгновенно поднимающемуся обратно, стоит только Хану прийти в чувства. Он смывает с себя следы пасты и споласкивает рот, лишь после равняется с ним лицами и желает пойти переодеться в свежее.       — Насколько это возможно.       Проходя в гостиную, замечает, что старший успел отнести его вещи в спальню с самым красивым видом, открывающимся прямо на Эдинбургский замок, стоящий на вершине небольшой скалы. В зимнем вечернем свете данный пейзаж выглядит еще сказочнее, сбивая дыхание.       — Почему выбрал другую спальню? — выходит Джисон из комнаты, на ходу снимая с себя кофту, осторожно поглядывая за чужими глазами — пробует его открытость на вкус.       — Не нравится? — тот качает головой и стягивает с себя майку, отворачиваясь спиной, Ли же, прикусив внутреннюю часть щеки, устремляет глаза к собственным вещам, которые по-хорошему тоже не мешало бы разобрать.       — Просто непривычно, — он слышит вопросительное мычание из другой комнаты и понимает, что Минхо ретировался, даже не обратив должного внимания к нему. — Непривычно, что ко мне так относятся. Хотя я все еще не понимаю, как ты ко мне относишься, — Джисон встает за его спиной, нещадно изучая каждую деталь в его образе.       — Что мне сделать, чтобы ты понял? — оборачивается он через плечо, ловя взгляд на своей пояснице.       — Смотря что ты хочешь мне доказать, — ухмыляется он и сбегает из-под его настырного взгляда, словно оставляет многоточие. — Сейчас ты более открыт, и мне интересно, к чему это приведет.       — А к чему бы ты хотел? — продолжает настаивать Ли.       — Минхо, — строго останавливает он его, вздыхая, — я не играюсь. Если чувства настоящие, я хочу, чтобы все было серьезно.       — Я заставил тебя думать, что это все притворство? — он подходит еще ближе, но не рискует что-либо предпринимать, лишь смотрит своими большими хрустальными глазами в его. — Мне жаль, я…       — Нет. Я верю… Верю тебе. Просто боюсь. Понимаешь… — вздыхает Хан, устав уже возвращаться к этой теме. — Я потратил на человека четыре года, и хотел, чтобы это во что-то вылилось. Хорошо, что не вылилось, да… Потому что оказалось, что это совершенно не тот человек, который был мне нужен, но… Мне бы хотелось…

Семью?

      — Я сделаю все возможное, чтобы дать тебе то, чего ты хочешь. Исполнить каждое желание. Клянусь, — со всей серьезностью обещает Минхо, по правде, пугая младшего.       — Прекрати бросаться такими громкими словами, я не поверю ни одному, пока ты не докажешь действиями, понимаешь? — переносица старшего сжимается, точно от боли, и Джисон подходит к нему ближе, смягчаясь. — Дай мне руку, — шепотом просит он, протягивая свою. Минхо осматривает ее несколько секунд, а после невесомо вкладывает свою. — Ты сейчас этого хочешь? Хочешь, чтобы я тебя держал, прикасался? — тот осторожно кивает. — Не делай того, чего не желаешь. Я уважаю твои границы и не буду переходить их, если тебе неприятно. Если я пойму, что ты терпишь что-то из-за меня, ничего не получится, понимаешь? Отношения не должны быть односторонними, хорошо? — Ли сжимает его кисть и прижимает тихо к себе.       — Я в этом слегка новичок, — неслышно делится он, практически соприкасаясь губами с его мочкой, что, несомненно, вызывает у Хана улыбку. — Научи меня, как нужно. Я умею быть послушным.       — Замолчи, — колючие мурашки от слов и дыхания пробегают прямо от затылка ниже, не ускользая от взгляда Минхо, когда Джисон утыкается носом в его ключицу, скрывая смущенное предательски лицо. — Хоть понимаешь, что ты говоришь и как действуешь на меня?       — Я пока лишь пробую, — Хан толкается языком в щеку, ухмыляясь, щеки ужаснейше горят, но он принимает чужой вызов, не собираясь сдаваться.       — Может, тогда попробуешь поцеловать меня? — поднимает он свои глаза на него, прикусывая в предвкушении губу, но Ли морщит нос, отрицательно качая головой. — Ну же, пока я не ушел, — настаивает младший, вытягивая губы трубочкой. — Совсем-совсем не хочешь? — в руках Минхо тепло и по-домашнему уютно, он бы остался здесь на вечер, да и, впрочем, на всю жизнь. С ним, невзирая на все сложности, он ощущает себя легко и правильно, не хочется и торопиться, но также боится упустить момент, не зная, сколько им предписано времени вместе.       — Я не умею, — повторяет вновь Ли.       — Мне не нужно твое мастерство, лишь вкус и тепло, — Джисон на пробу двигается лицом ближе, давая мужчине волю решить самому, отвечать или нет. Поддевает невесомо кончиком носа чужой, проводит им же по маленькой родинке, запечатывая каждый изгиб в сознании, и практически неощутимо проводит губами по его, не сводя с него зрачков.       Минхо скользит по его позвоночнику вверх, ладонью трепетно проводя по шее, а следом и по затылку, пальцами путаясь в волосах. Находит его челюсть и мягкую кожу щеки, разрушаясь в этом человеке раз за разом, более не находя в себе сил противиться. Вся его жизнь в моменте оказалась запечатлена лишь в одном нем, словно более ничего и не нужно — ни воды, ни воздуха, ни крова. Хан — все, что Ли когда-либо искал, все, чего бы ни просил у небес. И это сумасшествие и станет причиной его смерти. Он больше не жилец. Его душа ему не принадлежит, а сердце он уже давно отдал в его распоряжение.       Клятва Минхо — самая твердая искренность, что когда-либо слетала с его губ, и в то же время, Джисон в нее не поверит, ведь мыслит, в отличие от него, не только лишь чувствами, но и логикой. Обстоятельства никогда не будут считаться с желаниями, всегда только зависят от себя и не боятся причинить вред. Хан же не клянется, лишь выражает надежду, обещая, что сделает все возможное, Ли же пытается достичь невозможного. Ради него — да.       — Я пойду, — отстраняется осторожно Джисон, кладя свой лоб на его, и терпко улыбается, испытывая, как окрыленные чувства сковывают его внутренности в свои объятия.       Минхо надеется, что влюбленность заполнит всего его изнутри, но старое, уже пустившее корни, навсегда будет с ним. И кто знает, в какой момент оно проснется? Быть может, когда столкнется с главным страхом лицом к лицу? Он не думает об этом, сейчас все мысли заполнены младшим, а в сердце вшит долгожданный покой, приносящий такой, пока еле ощутимый, вкус счастья.

…

      Ребенок опасно замолк, когда Чонин свернул на последнем повороте, прежде чем подъехать к назначенной цели. Во рту слишком сухо, а сердце бьется столь бешено, что заглушает любую возникшую внутри сознания мысль. Он смотрит на негорящие в доме огни, дыша через раз. Достает небулайзер и делает облегчающую затяжку, а после наконец мокрыми руками заглядывает вновь в корзину и дотрагивается до мягкой щеки уснувшей от усталости малышки.       Неспешно вылезает из машины и берет ее к себе в руки. Снег скрипит под ногами, а в голове совершенно не собираются объяснения. Что он скажет Рубине? О чем смеет ее просить? Но мысль, что поймет, отчего-то успокаивает, просит сделать шаг навстречу. И вот он уже здесь, напротив него только дверь, в которую он вот-вот постучит, а сердце предательски пропадает с радаров, забирая возможность оставаться спокойным.       Дверь отворяется практически сразу, точно бы время двигалось в ускоренном темпе. Он даже не слышал собственных ударов, должно быть, они были громкими, раз открывший дышит слегка загнанно, точно бы испугался чего-то срочного.       — Прошу, я не знаю, к кому еще я могу пойти… — Хван осматривает его встревоженно, заставляя чувствовать Чонина вину за вновь наведенный беспорядок. — Рубина дома? Можешь ее позвать? — объясняет, что пришел не к нему, вынуждая того поджать губы в досаде.       — Нет… Нет, она ушла на работу, — безучастно и с долей грусти отвечает Хенджин, и вновь касается глазами корзины в его руках. — Могу я чем-то помочь? — и тот на автомате качает головой, когда ребенок, чуть кашлянув, вновь начинает плакать. — Откуда… Это? — Хван моментально пугается, двигаясь к нему ближе, а Ян немного опускает покрывало, скрывающее лицо младенца. — Вытащи, ему должно быть неудобно, — Чонин замирает, не рискуя действовать дальше. Взять малышку на руки? Он обязательно все испортит.       — А можешь… Можешь ты? — сглатывает младший и приподнимает перед ним корзину, но Хенджин настроен тоже скептически, однако любую его просьбу исполнит в мгновение ока. Осторожно отодвигает ткань в сторону и бережно берет ребенка к себе, укачивая, и, как ни странно, крик прекращается. В его теплых объятиях, окутывающем домашнем запахе дитя находит свой покой, вызывая у Чонина осторожную улыбку. — С-спасибо, — благодарит он его, взглядом касаясь лишь ребенка, когда Хван замирает лишь на его профиле.       — У тебя есть еда? Подгузники там… не знаю, — неслышно уточняет он.       — Ах… На самом деле… — Ян не знает, как поделиться историей, что произошла с полчаса назад, ощущая лишь стыд, корящий его за бессмысленную глупость собственной импульсивности, — …нет.       — Сможешь купить? — он входит чуть дальше в дом и нащупывает в уличной куртке несколько запрятанных купюр. — Держи, — и Чонин чувствует себя вновь недалеким школьником, которому доверяют важное дело, на которое он вовсе не способен. — Позвони мне, я помогу выбрать, хорошо? — священник резво кивает и оборачивается, чтобы уйти, когда тот вновь его останавливает: — Погоди же. Номера-то моего у тебя нет, — тот неуклюже бьет себя по лбу, вызывая сжатую усмешку у старшего. Он достает из кармана свой телефон и протягивает уже чуть замерзшими руками ему. — Господи, что это… — смотрит он на забытые точно несколько веков назад кнопки и, покачивая ребенка одной согнутой рукой, свободными пальцами набирает цифры. — Посмотри хорошую смесь, не жалей денег, мне их возвращать не нужно, — Ян приоткрывает рот, словно хочет возразить, но не находит чем. — И подгузники, — повторяет старший. — Остальное расскажешь, как вернешься, — они оба кивают друг другу и расходятся, кто в дом, а кто в машину, тепля надежду на спокойный разговор позже.       Стоит двери закрыться, каждый страх сползает с потолка по стенам, заглядывая в лицо Хенджину. Глаза, не моргая, рассматривают полуприкрытые в дреме маленькие веки, спускаются по кнопочному носику к причмокивающим во сне губам. И лишь в этот момент он понимает, что держит в руках настоящее сокровище — хрупкое и такое беззащитное. Он берет крепче малышку в свои объятия и старается поглядывать под ноги, чтобы не споткнуться, один раз запинаясь у подножия лестницы. Мгновенно присаживается на корточки, прижимая к себе ничего не заметившее тельце, сам умирая внутри от учащенного сердцебиения, вызванного сильным испугом.       В ушах заливистый смех и издевательства, пророчащие, что он не справится. Но ведь он должен. Идет вверх и делает. Варианта «скинуть на другого» в запасе не имеется, да и перед Чонином выглядеть достойно необходимо. Однако самое важное, что он замечает лишь через минут двадцать, как занимается ребенком: голоса приятно замолкают, отходят на второй план, что он даже не сразу замечает, как в голове так правильно пусто. Безмолвно тихо. А на сердце, хоть и не спокойно, но даже, мог бы сказать, хорошо.       Он наскоро переодевает малышку в одну из собственных широких футболок, что еще ни разу не успел сносить, и берет ее вновь на руки, разглядывая так пугливо, точно что-то инопланетное. Изучает каждую дрогнувшую ресничку, каждую смявшуюся ямочку, пока та пытается прожевать нечто во рту.       Хван совершенно точно завис, боится даже пошевелиться, не то, что выпустить ее из рук. Совершенно не чувствует ее веса и просто открывает в себе все больше и больше новых чувств, которых, кажется, никогда прежде не испытывал. Хотя нечто похожее и случалось с его вечно мечущейся душой, желающей найти свое пристанище.       Темные волосы, отросшие всего сантиметров на пять, торчат из-под ткани футболки, сошедшей за своеобразную пеленку. А радужка, как он успел заметить, светлая, с голубоватым отливом, напоминает лишь об одной.       — Тебя случайно не Линда зовут? — шепчет совсем неслышно Хенджин, проводя осторожно указательным пальцем по пухловатой щеке. — Совсем уже с ума сошел, — качает он головой, прогоняя ненужные мысли.       Телефон жужжит где-то под бедром, и он не сразу замечает его. Незнакомый номер вызывает улыбку и легкий румянец, а после он уже слышит его такой встревоженный голос, что успокоить — становиться для него первой и единственной задачей. Он шепотом отвечает на каждый его вопрос и консультирует при выборе определенного продукта. Ассортимент в местных магазинах скуден — он понял это еще по приезде, когда заезжал прикупить что-то вкусное на перекус. Но если уж дело касается Яна, то здесь важно исполнить все идеально и без сожалений, так, чтобы тот мог проникнуться им, даже если будет сильно противиться.       Младший успевает коротко мычать, набирая всего и сразу в корзину, а Хван не перестает улыбаться, оттягивая зубами кольцо на губе. Чонин вызывает у него самые смешанные чувства, отдающие всегда чем-то светлым. Открывает в нем самые яркие и потаенные эмоции, на которые тот и не думал, что вовсе способен. Он точно бы развязывает петлю на его шее, своей упрямой грубостью заставляя следовать за ним. Хенджин улыбается мысли, что тот мог бы надеть на него ошейник и вести за собой, ведь любое, что тот дает ему, будет гораздо приятнее боли прошлого, истязающей его страждущую душу каждый чертов день.       Священник приезжает быстро, Хван смотрит на него из окна, видит, как тот суетливо достает пакеты из машины, проверяя по несколько раз, не забыл ли чего. Дверь внизу оставил открытой, специально, чтобы не ходить по лестнице с ребенком вновь. Ян же поднимается по ступеням бегом, вызывая сдавленным скрипом, у мужчины заливистый смех. Но у двери он останавливается, мирно выжидая пару секунд, чтобы постучать, и Хван неспешно ему открывает.       — С возвращением? — ярко улыбается он ему, а тот, запыхавшись, замедленно моргает, пытаясь понять, о чем тот говорит. Смотрит в его глаза неотрывно, забываясь, а после наконец переводит свои на ребенка, все еще покоящегося в его руках. Кладет пакеты у стола и подходит ближе, рассматривая спящего младенца. — Расскажешь? — все же ждет объяснений.       — Ты ее переодел? — замечает Чонин, надеясь перевести тему, но чужой оскал не остается незамеченным противным боковым зрением. — Зачем?       — Мне нужно было оставить ее в теплой одежде? Малыши не любят, когда жарко, — ведет Хенджин плечом, рассматривая его обеспокоенный профиль. Со лба течет легкая испарина, заставляя зубами прижать язык. — Что это за ребенок и почему ты привез его сюда? — младший расстегивает куртку, вздыхая, и кидает ему через плечо стыдливое объяснение:       — Ее оставили у нас на пороге, — делится он, а Хван лишь сильнее прижимает малышку к себе. — В письме попросили позаботиться Элизу и Люция о ней, но… — он сглатывает противные слова, оставляя их внутри. — Знаю, я поступил импульсивно… А теперь не знаю, что делать.       — Дома не та атмосфера? — догадывается Хенджин, более не улыбаясь. Он тянет его за черную ткань на локте, желая повернуть к себе. — Я понимаю же. Можешь не бояться говорить со мной.       — Что ты понимаешь? — беззлобно хмурится он.       — Подержи, я достану сменную одежду. Ты ведь явно не на пару минут заскочил, — Яна парализует мгновенно, он даже не может поднять своих рук, когда тот практически прижимает ребенка к его груди. — В чем дело? Боишься? — и тот еле заметно кивает, что скорее похоже на дрожь, чем на кивок. — Несколько секунд, — Хван говорит тепло, осторожно, так, чтобы тот мог немного успокоиться и прийти в себя. — Хочешь сядь, — предлагает ему, указывая на свободную кровать. — Ты не уронишь ее, — тот присаживается и, не сводя взгляда с ребенка, вытягивает чуть согнутые руки, в которые медленно вкладывает его старший. Чонин трепетно прижимает к себе, продолжая мелко дрожать. — Вот видишь? Все в порядке, — он держит за предплечья, согревая, даря ощущение безопасности.       Но стоит только ему отойти за одеждой, малышка просыпается и начинает снова громко кричать, заставляя Чонина решить, что он сделал что-то не так. Хенджин быстро достает, что попадется под руку, и возвращается к ним, переживая, что их сейчас застанет не в том виде Вивьен, которую была просьба не беспокоить. Он забирает ее из его рук и начинает снова покачивать, а та мгновенно замолкает, еще сильнее провоцируя младшего на уничижительные мысли.       — Должно быть, ей неприятен запах ладана, — Ян принюхивается к ткани, даже не различая запаха, так как привык. — Сходи в душ, все равно никого нет, — Хван свободной рукой отдает ему одежду, что успел найти, а тот жмется, не решаясь уйти. — Не нравится?       — Есть что-нибудь с высоким горлом? — почти шепотом спрашивает он его, заставляя мужчину нахмуриться, не понимая. — Я легко мерзну, — оправдывается Чонин. — Постоянно хожу в водолазках.       — Я не особо люблю такие вещи, — он оборачивается к шкафу, задумываясь. — Посмотри, там должна быть ветровка с воротом, — и тот кивает, быстро ретируясь к шкафу. — На предпоследней полке, — помогает ему Хенджин.       — Эта? — он раскрывает ее, удивляясь размеру, однако не смеет как-либо высказываться, просто благодаря за заботу. — Тогда я в душ, — неловко крутит указательным пальцем в воздухе, заставляя Хвана вновь расплыться в улыбке.       — Бордовый гель — мой, — Ян сразу же отмечает в голове, какой трогать нельзя, когда Хван поправляет его мысль: — Возьми его. Полотенца чистые в тумбе у ванны.       — Х-хорошо, — запинается он, еще больше испытывая собственную глупость под прицелом любопытного взгляда блондина.       — Не нервничай так, я не кусаюсь, — Чонин быстро кивает и практически отпрыгивает от него, удаляясь в коридор. — Пока.       Малышка пускает слюни, улыбаясь Хенджину, что он замечает не сразу, продолжая прожигать взглядом закрытую дверь. Она ворочается, но не перестает дурачиться, и Хван принимает решение, вытащить ее из оков, чтобы ей было свободнее играться. Укладывает на кровать, обязательно подпирая подушкой, и возвращается к пакетам, доставая все самое необходимое.       — Он тебе и соску купил, — вертит он в руках. — Но все это нужно помыть, прости, — отставляет в сторону, решая поручить это Чонину, и возвращается с парой подгузников, один вручая ей в руки вместо игрушки. — Вот так. Удобно? — справляется так, словно был рожден для этой роли.       Хенджин продолжает играться с ней, забывая обо всем, что так тревожило еще час назад. Длинные пальцы несильно щекочут до легкого смеха. Девочка, совсем крохотная, елозит в кровати, еще не умея до конца контролировать свои конечности, пару раз заезжает блондину по лицу, смеясь только сильнее. А Хван наигранно морщит лицо, носом клюя ее в животик.       Ян замирает в дверях, оставаясь незамеченным. Дыхание спирает, узнавая новую часть такого незнакомого, оказывается, мужчины. Он прячет подбородок в вороте и опирается виском о дверной косяк, запоминая каждую секунду увиденного. Верно говорят, кто-то создан для детей, но Чонин же их упрямо боится. Не умеет ладить как со взрослыми, так и с детьми. И вторые всегда кажутся более опасными, ведь толком не умеют ни говорить, ни ходить. А осторожность, аккуратность — совершенно противоположные его личности слова.       — Долго будешь подглядывать? Подойди попробуй, у нее сейчас хорошее настроение, — Ян замирает в сторонке, точно бы сказанное было адресовано не ему, но Хенджин поднимает на него свои глаза, в упор ища в темноте чужие. — Или сходи промой в кипятке соску и бутылочку, приготовь смесь, а я еще посижу с ней.       — Да, хорошо, — негромко отвечает он, и хватает одной рукой то, что тот оставил на столе, удаляясь из комнаты, словно тень.       — Ду-ра-чок, — проговаривает по словам, возвращаясь к ребенку.       Чонин не возвращается уже с полчаса, изучает все инструкции и пытается приспособиться к плите. В его доме запрещено использовать ее без крайней необходимости, оставляя подобные дела Элизе, и, как он сейчас чувствует собственную бесполезность, так же гневается на тех, кто к этому причастен.       Проверяет по несколько раз все — и температуру, и удобство, не забывает про безопасность и чистоту. Но даже после всего этого никак не может выдохнуть. Идет практически на ватных ногах, тревожа голову мыслями, что обязательно где-то напортачил. Вечно все портит и делает не так, а здесь — с ребенком — ответственность возрастает в сотни раз. Он корит себя, что импульсивно сглупил, привезя его вот так без предупреждения сюда, надеясь лишь, что давняя знакомая как-то сможет помочь. А теперь по собственной недалекости добавил дел Хенджину, который, возможно, хотел отдохнуть, не то, что возиться с чужим ребенком.       Ян заходит в комнату, неслышно отворяя дверь, но там совершенно пусто, и он теряется на мгновение, ощущая тысячу проказных мыслей каждой клеточкой тела, пока не замечает приоткрытую дверцу в ванную. В тот же миг ретируется туда, видя, как малышка продолжает смеяться, пока тот плещет на нее теплой водичкой.       — Ты чего? — спрашивает его неловко Чонин.       — Кое-кто испачкал мою новую футболку, — старший продолжает ее легонько щекотать, крепко придерживая одной рукой. — Надо было сполоснуть.       — Ох… Прости, пожалуйста. Я все возмещу, — теряется Ян, когда Хван поворачивается к нему с вопросительным взглядом, полным серьезности. — Я не должен был привозить ее сюда.       — Это дешевка, — безусловная ложь, ведь в его гардеробе из дешевого — для него же — можно найти лишь носки, которые обошлись ему почти в пятьсот фунтов. — Меня не волнуют такие вещи, окей?       — И все же…       — Мы с ней прекрасно проводим время, не надумывай. Без вас мой вечер был бы… таким же как обычно.       — Некоторые ценят постоянство, — младший нерешительно приближается и предлагает малышке бутылочку, которую та с аппетитом пробует на вкус. Глаза ее моментально становятся сонливыми. Крохотными ладошками она хватается за кисть Чонина, словно боясь, что тот в любой момент заберет угощение, а он и не шевелится, боясь вновь сделать что-то не так.       — Не я. Мое постоянство меня убивает, — Хенджин пользуется тем, что тот замер, и поправляет его уже подсохшую челку, вдруг переводя взгляд на зеркало, в которое с болезненной ненавистью глядел парой часов ранее.       В глазах собирается почти незаметная влага. Его сердце точно бы вдалеке увидело недостающий кусочек пазла и потянулось к нему, невзирая на тяжелые оковы, продолжающие причинять острую боль. Он смотрит на Чонина, совершенно замершего с еле заметным румянцем на кончиках ушей, а после переводит взгляд на малышку, уже совсем расслабившуюся на его ладони. И мысль, что то, от чего он так долго гнался, так внезапно окатило его горечью той самой недоступности. Мысль о собственной семье такая едкая и гадкая, что давно уже решил — не достоин, и пусть пропадет эта мысль на дне. На самом дне его несуществующей никогда любви.       Но именно сейчас он не ощущает неприязни к самому себе. В данной роли он мог бы найти даже гордость за себя, ведь на сердце совершенно спокойно. Люди рядом расслабляются, не чувствуют страха или боли. Ему есть о ком заботиться и ради чего жить.

Но все это так недосягаемо.

Так же далеко, как и каждая из его несбывшихся мечт.

      — Ты же останешься сегодня? — Чонин, практически не двигая головой, кивает, с легкой улыбкой поднимая на него свои глаза. — Я позвонил своей знакомой, поэтому ее завтра заберут. Это хорошее место, о ней позаботятся.       — Я могу тебе верить? — зачем-то спрашивает Ян. В груди замирает сердце, забывает привычный ритм, пока тот оттягивает момент ответить.       — С тобой мне хочется быть только честным, — он бесстыдно рассматривает его лицо, спускаясь к шее, когда тот машинально прячет свой подбородок, вызывая у Хвана легкую усмешку. — Мой друг вырос там. Да и я часто там бываю…       — А ты…       — К сожалению, нет. У меня есть родители. Родные, — ком в горле проглатывается так же быстро, как он понимает, с кем он говорит. — Возможно, если бы я воспитывался там, все было бы намного лучше, — он пожимает плечами. — Хотя, конечно же, излюбленная тема — спорить, кому хуже, тем у кого есть родители, или у кого их нет.       — У меня уже вторые, — кусает нервно губу он, убирая бутылочку от губ уснувшей девочки, но кисть все еще держит меж ее ладошек. — Но детский дом тоже не был хорошим.       Тоже.       — Как они к тебе относятся? — осторожно интересуется Хенджин, замечая, как его взгляд вдруг становится холодным.       — Я не смею жаловаться, могу лишь сказать, что это явно лучше, чем было до, — Чонин поднимает на него свои глаза, вдруг пугаясь того, какими тот смотрит на него. Беспокоится? С чего бы ему? — Ты чего?       — О чем ты мечтаешь? — молит вселенную о том, чтобы они переплелись хотя бы на каплю. — Чего желаешь?       — Я не в праве об этом даже думать. Вся моя жизнь целиком и полностью посвящена богу. Я отрекся от всего ради него, поэтому и жизнь моя заключена в нем, — Хенджин вздыхает, но продолжает смотреть со всей серьезностью, проглатывая язвительность и непонимание.       — Скучно, — сглатывает он, печально моргая. — Как можно положить жизнь ради того, в существовании которого ты не уверен. А ты не уверен, — убеждает Хван его, когда чужие губы лишь слегка открываются, чтобы перебить. — Вот возьмем меня. Ты можешь со мной общаться, можешь видеть меня и слышать. Я настоящий и стою прямо перед тобой. А в книжках… В книжках чего только не напишут.       — Хочешь, чтобы я жил ради тебя? — шепчет младший, вводя блондина в ступор.       — Н-нет… Как вообще можно было прийти к такому умозаключению?! — теряется он. Качает головой, словно вытряхивая всю труху, и приподнимает малышку на руки, оставляя футболку все так же в раковине. — Ее нужно положить в кровать… Здесь сквозняк, еще простудится, — даже после того, как взял ее на руки, замечает, что Чонин продолжает цепляться, не давая девочке отпустить его запястье. — Возьмешь ее? — наблюдает за мгновенным испугом в его глазах и встает совсем-совсем рядом, медленно вкладывая ее в его руки. — Видишь? Все хорошо, — все еще придерживает ее, соприкасаясь с ним предплечьями. Его челка падает на лоб Яна, проворно щекоча, пока тот сосредоточен на младенце. — Красиво.

И кто знает, что он имел в виду?

      Старший вновь поднимает глаза к зеркалу, замечая на себе такую неожиданную улыбку — искреннюю и такую не свойственную ему. На лице нет привычной маски, он испытывает настоящее тепло и радость от возможности находиться в этой ситуации и с этими людьми. И задумывается о понятии «хорошо», потому что сейчас будто именно это и происходит с ним. Он чувствует себя хорошо и цепляется за это, желая, чтобы так длилось как минимум вечность.       Хван снимает с его пальца забытую соску и убирает с нее насадку, отдавая малышке для более крепкого сна. Теряется, видя такую широкую улыбку и ямки на лице Чонина, понимая, что таким он его еще не рисовал. В груди постоянно происходит перезагрузка, точно сервера не выдерживают, не справляясь с потоком новых, таких еще не распознанных чувств, что, если спросить сейчас у него собственное имя — вряд ли найдет ответ.       — Что ты сказал своим? — он отворачивается, промаргиваясь, и все же застирывает футболку. Замечает смутную реакцию священника, кивая. — Хотя да, чего я спрашиваю. Глупо в твоем возрасте отчитываться перед родителями.       — Нет… На самом деле, — мнется Ян, криво улыбаясь, — я практически сбежал. У меня нет права выходить из дома без особой надобности и разрешения, — кусает он губу и так боится пересечься сейчас взглядами. — Не знаю, что скажу им завтра, но сейчас они вряд ли заметят пропажу…       — Что за бред? — без стеснения выдает Хенджин, не скрывая искренней реакции. — А что они вообще могут тебе сделать? Ты давно уже совершеннолетний, почему вообще должен думать о подобных правилах?       — Д-да… Наверное, — зрачки мечутся, он прижимает ребенка сильнее к себе, нервничая. — Но не все так просто. Не знаю, как объяснить, да и ты вряд ли поймешь, — сглатывает Чонин.       — Ну куда уж мне, — Хван резво выжимает ткань, напрягаясь всем телом, и видит, как тот зажимается, автоматически отходя на пару шагов назад. — Твое право, я на тебя не давлю, — смотрит ему под ноги, возвращаясь практически хищным, но на деле же скорее обиженным, взглядом к его глазам. — Просто хочу, чтобы ты чувствовал себя со мной в безопасности, но, увы, видимо, я вовсе не тот…       — Тот, — перебивает его Ян, даже не дожидаясь, что тот договорит. — Я чувствую. Поэтому здесь.       — Да ты весь дрожишь и мнешься с ребенком, кого ты пытаешься обмануть? — Хенджин вешает футболку на батарею и даже не оборачивается. — Я, кажется, уже говорил, священникам ложь не к лицу. Даже таким симпатичным.       Он проходит вперед и открывает перед ним дверь, пропуская вперед. Желваки играют на сжатой в неприязни к себе челюсти, когда Ян поворачивается к нему, серьезно заглядывая в его глаза, ища ответов на свои вопросы.       — Я вовсе не лгу. С тобой, по правде, спокойно, даже если этого не видно по мне. Но… Я мало с кем ощущаю себя так, — не может выдержать взгляда, боясь, что тот вновь не поверит, но зря. Хван подходит к нему практически вплотную, смотрит на ребенка, а после вновь на него. Поднимает к его лицу вытянутую кисть, заставляя того снова спрятать подбородок, практически по нос, в высоком вороте, и касается его виска, поглаживая лишь слегка большим.       — Всегда знай, что можешь ко мне прийти. Я буду на твоей стороне, слышишь? — словно зашуганные, округлившиеся в тоске глаза поднимаются к Хенджину, слепо доверяясь каждому слову. Но доверие продолжает разбиваться, ведь знает, что кто бы так ни говорил, всегда приходит к одному и тому же в итоге. — Никто не смеет причинять тебе боль. Научи и меня относиться к тебе бережно, так, как ты этого заслуживаешь. Не скрывай истинных чувств со мной: если боишься — поделись, если расстроен — не страдай в одиночестве.       — Зачем тебе это? — он ловит его ладонь и глядит влажными глазами в такие же чужие. — Я вижу, что тебе самому плохо, вижу, что твои красные глаза совершенно не совпадают с вечно задорной улыбкой на губах. Так зачем?       — Чтобы ты не боялся, чтобы не чувствовал одиночества и безвыходности, — пальцы настырные поднимаются по его локтям к плечам в желании обнять, но сдерживает, прикрываясь тем, что помогает придержать ребенка.       — Ты играешь со мной? — глотает страх, уводя его ниже под ребра. Внутри грешно, снаружи и подавно, он должен был идти за господом и терпеть все испытания, но сдался, не дойдя и до половины. — Я не хочу, чтобы ты так со мной поступал.       — Мне жаль, — вспоминает он разговор, состоявшийся утром, хотя и не сказал бы, что выпускал хоть слово из него за все эти часы, проведенные наедине с собой. — Но я не уверен, что мог хоть когда-либо это контролировать, — говорит честно, запрещая себе лгать.       — Так научись, — взгляд его полон серьезности, острыми коготками срывающей кожу на теле Хенджина. Это последнее, что он слышит от него, прежде чем они возвращаются в комнату.       — У нее есть имя? — Чонин лишь отрицательно качает головой. — Я лягу с ней, все равно сплю плохо, — он игнорирует его взгляд, надеясь отвернуться, не вынося тяжести влаги на своем. — Спокойной ночи, — оставляет его на койке Джисона и отворачивается с малышкой к стене.       Она изредка просыпается, но быстро ловит не успевшие сбежать сны, пока Хван заботливо покачивает ее, поправляя выпадающую от немого крика соску. А сам прокручивает подлую мысль в голове, состоящую лишь из одного повторяющегося уже в тысячный раз слова «научись». И дело не в том, что слышит его впервые — вовсе нет, — он переживает лишь потому, что для него хотел бы сделать все, на что сможет хватить сил. И это пугает, ведь сил, кажется, и не осталось более.       Переборов себя, Хенджин оборачивается, чтобы напоследок, перед собственным сном, взглянуть на него, согрев мыслью, что впервые засыпают вместе. Но в темноте уставшими глазами видит не более чем размытый силуэт. Он осторожно встает, неслышно ступая босыми ногами по деревянным половицам, и подходит к нему. Разглядывает, пытаясь понять, кто находится перед ним, желает снять с него слой за слоем, уловить настоящее отношение, однако и так всегда чувствует, что тот старается не лукавить, а когда есть, что за душой, предпочитает смолчать.       Чонин спит тепло, вновь зарывшись с носом в кофту. Поза его, точно, как у эмбриона, столь хрупкая и беззащитная. Хван решает укрыть его одеялом, которое тот не решился использовать, видимо, не желая злоупотреблять гостеприимством. Наглея, проводит невесомо по волосам, разбросанным по подушке, пальцами застревая меж черных локонов. И наклоняется, ведомый призрачным, таким глупым желанием, которое останавливает за полсекунды до. Носом задерживается на его макушке, поджимая до боли губы, и вдыхает запах собственного шампуня, уже жалея, что предложил. Прислоняется к нему своим лбом и, сдерживая болезненный стон, выпрямляется, вдавливая костлявые пальцы в тяжелые веки. Слезы противные бегут по щекам, а он, не в силах взять себя в руки, попросту ломает свои кости одну за другой, не давая себе разрешения играть с ним. Обещает:        — Научусь.

Научится ли?

      Он возвращается в свою постель, давя себе на сердце, которое, как бы ни просил, продолжает стягивать. Ненавидит свою сущность от и до, но сегодня внутри словно открылась иная тропа, по которой тот отчаянно боится ступить. Ржавые гвозди, разбитое стекло и собственное «я» — то, через что поведет его она, и он, привыкший ждать лишь смерти, слаб сейчас, чтобы выбрать жизнь. Каждый день отсчитывая свои последние часы, просить старушку с косой подождать еще немного, не потому, что желает оттянуть, а потому, что в его жизни нуждается другой. А теперь перевернуть все привычные ему годы и начать жить по-другому, не зная, что ждет его в итоге? Причина лишь в том, что просит Чонин? Или же внутренняя боль тоже нуждается в передышке, устав выдерживать столь тяжкий груз на своих плечах? И хотя он не уверен, попробовать — лучше, чем продолжать надеяться на чудо.       Его спина находит свое место, дыхание спустя время приходит в спокойный темп, а сон забирает с собой усталость, давая недолгий покой, пока младшему сегодня явно не уснуть. Зрачки подрагивающие следят за тем, как вздымается чужое тело, когда над собственным контроль давно потерян. Сердце окутывает непривычным чувством, а лечь рядом сейчас — единственное желание, которое он под запретом спрячет глубоко-глубоко внутри. Мысли задыхаются в молитве, вновь противостоя пагубным помыслам, что нарочно впиваются в мозг, чем больше он проводит времени рядом с Хваном. Не понимает себя, не узнает. Вокруг лишь его такой яркий аромат красного апельсина, смешанный с бергамотом и мускусом, который с каждым вздохом отчего-то становится терпимым.       Хенджину до боли хочется верить, и, как бы Чонин ни сопротивлялся, он это и делает, следуя каждому божьему закону. Знает, что с верой он справится с чем бы то ни было, найдет способ вылечить чужую душу, а затем, быть может, и самому станет хоть немного, но легче.