– А соевый будет?

Каждый вдох Каждое слово Скажи что ты чувствуешь то же*

Антон никогда не умел выбирать себе друзей. Ну, это ему мама так в детстве говорила. Она еще с пятого класса твердила сыну, чтобы тот не водился с опасными мальчиками, и слезно просила не общаться с «подозрительной шайкой» во главе с Макаром, предлагая взамен присмотреться к тихому и послушному отличнику Диме. К Позу Шаст со временем действительно присмотрелся, но вот оборвать связь с Ильей не вышло даже спустя пятнадцать лет. С другой стороны, а как бы ему научиться, если это друзья всегда выбирали его? И нет, это не потому, что Антон – безвольная амеба. Просто он очень вдумчивый и избирательный. А еще мама постоянно повторяла, что жадность – плохое чувство, что ни к чему хорошему людей она не приводит, но что в случае с Макаром, что со всеми остальными упрямый и своенравный мальчишка и в пять, и в двадцать пять лет скучным нравоучениям предпочитает неоспоримый опыт. В разумной жадности, неоднократно спасавшей его от голодной смерти в студенческие годы, он не видит ничего плохого и продолжает бодро шуршать фантиками под любимую с детства песню, заботливо называя себя бережливым и экономным. Зря он, что ли, на коммерцию поступал? Поэтому когда горстка придурков, гордо именующая себя друзьями, подарила ему на Новый год сертификат в новомодный спа-салон, понадеявшись смутить единственного в компании гея, Антон пусть и скривил недовольную физиономию, высказав им своим пьяным, заплетающимся языком все, что о них думает, но выбрасывать конвертик не стал. Уплочено, как-никак. Не пропадать же добру, если с друзьями не повезло. Поэтому теперь, едва продрав глаза после бурной ночи и бережно придерживая пульсирующую похмельем голову, Антон со щемящим чувством в груди смотрит на входящий с незнакомого номера звонок и искренне надеется, что сейчас где-то в Тайване его двойник проводит несанкционированный денежный перевод и требует с него секретный трехзначный код. Однако утренняя проверка социальных сетей облегчение тоже не дарит. – Добрый день! – бодрый и чересчур громкий голос в динамике заставляет Антона зажмуриться и несколько раз истерично нажать на регулятор громкости. – Меня зовут Оксана, студия «Желтые птички». Вам удобно сейчас говорить? Антон сквозь прикрытые веки смотрит на горящие на тумбочке цифры, знаменующие полдень, и тяжело вздыхает, потирая пальцами переносицу. Удобно ли ему голосом обсуждать с незнакомым человеком, что они с друзьями нажрались во вторник вечером, отмечая отпуск, и он спьяну отдал свой телефон одному из них? Или что из-за своей жлобской натуры так не смог выбросить чертову бумажку, о чем весь вечер и распинался каждому встречному? Совершенно точно нет. – Добрый, – шумно выдыхая в трубку, Антон, к сожалению или к счастью, озвучивает совсем не то, что думает, и даже в состоянии овоща старается сохранить вежливость. Потому что, как известно, воспитанный кабачок гниет в дальнем ящике холодильника чуть дольше фиолетовых грубиянов. – Да, конечно. И искренне надеется найти в себе силы, чтобы рассказать милой девушке на том конце провода, что на самом деле он ничего от этих самых птичек не хочет, никакой массаж ему не нужен, а его сообщение в директе – затянувшийся неудачный розыгрыш такого же, как и он, пьяного друга. – Антон, верно? – он утвердительно мычит в трубку, пытаясь пить не так жадно, чтобы пластик бутылки предательски не хрустел в динамик. – Вы вчера записывались к нам на комплекс «Возрождение и наслаждение» по подарочному сертификату. Двадцать пятое число указали. Все верно? – Да, все так, – голос хриплый после сна, и Шаст прокашливается, чтобы казаться более живым и менее пьяным: перед глазами до сих пор плывет. Хотя, может, он такими темпами наконец-то и до пляжа додрейфует? Отпуск, как никак, грех не поплавать. Проблеск надежды вспыхивает зарождающейся в глазнице мигренью. – Что, свободных мест нет? Или что-то не так с сертификатом? Грустный взгляд в окно, а после – снова на часы. Где-то среди стены дождя и серых фасадов затерялся курьер со спасительной картошкой, который должен был приехать еще пять минут назад. Наверняка после столь долгого путешествия из горячего в его термосумке останется только ледяной клюквенный морс, заказанный Антоном исключительно ради дополнительных бонусных баллов. Жадность она, знаете, такая. – Нет-нет, все хорошо, – торопливо успокаивает Антона девушка, и в ее голосе слышится улыбка. – Могу записать вас на двадцать пятое, но у нас освободилось несколько мест на более ранние даты, поэтому могу предложить вам подвинуть запись. Вам будет интересно это предложение или оставляем двадцать пятое? Перспектива оторвать язык от нёба и все-таки признаться в отсутствии необходимости вообще записываться силой тяжести давит вниз, а потому Шастун, открыв пару раз рот совершенно беззвучно, сдается. – Что есть самое раннее? – срубив сгоряча сук, потому что, сколько бы себя ни обманывал, может только пить сок, он выплевывает опрометчивое решение и в ожидании ответа зажмуривается, молясь, чтобы самая ранняя дата была восемьдесят пятое никогдабря. Удары длинных ногтей по клавиатуре четко попадают в ритм безжалостной мигрени. – Завтра на одиннадцать тридцать есть окошко. Записываю? Перспектива ждать и жрать себя на протяжении недели, маринуясь в приправленном неуверенностью стыде, как и до разговора с милейшей Оксаной не радовала, так не радует и сейчас. Но запись на завтра лишит Антона шанса передумать и возможности слинять. Так что он, несмотря на сладковатый привкус и пряный перец в маринаде, пищит жалкое: – Давайте. Ну отпуск же не резиновый, в конце концов, через неделю уже закончится. А он так и не насладится возрождением. Или что ему там обещали? Прикрыв для верности глаза не только веками, но еще и руками, чтобы голова точно не раскрошилась вдребезги, Шаст кончиками пальцев чувствует горящий на щеках стыд. На что он подписался? Почему не пригласил в гости маму, хоть раз в жизни приготовив ей хороший подарок? И на несколько секунд перестает двигаться. А почему он, собственно, не отдал сертификат маме? Вот придурок. Все-таки она была права. С кем поведешься... – Вам повезло, Антон, – девушка, судя по голосу, улыбается и нелепо растягивает гласные, словно планирует под стать им растянуть интригу на манер резинки от трусов. Жаль только, что от старости та ожидаемо не тянется, а, растянувшись в финальное путешествие, остается висеть длинной бесформенной веревкой. – Удачно получилось. На которой впору разве что повеситься. – Что? – отвлекшись на просчет вероятностей и решив по итогу, что старая резинка скорее порвется, чем выдержит вес хоть и тощего, но вполне себе сформированного человеческого тела, Антон замечание девушки обрабатывает с запозданием. – С записью? – С мастером, – грохот ногтей о пластик перебивает взволнованное сердце, почуявшее неладное. – У Арсения золотые руки и запись за месяц вперед. Но вам повезло. Внутри все обрывается. Антон наживую рвет в себе тяжелый вздох, чувствуя, как отливает кровь от лица, но радоваться этому не спешит: если где-то ушло, где-то непременно должно прибавиться. Однако все-таки разорвавшаяся резинка болью прилетает в замечтавшееся лицо. Мастер мужчина. Мужчина-массажист. Потрясающе. Восхитительно. Просто замечательно. Что это, если не очередное нелепое совпадение? Шутка вселенной? Программа «Розыгрыш»? А иначе как еще объяснить, что в салоне, полном сотрудников-девушек, ему достается один-единственный мужчина? Антон знает. Антон проверил. Дотошный, пугливый Антон несколько раз вдоль и поперек излазил весь сайт, прежде чем найти их в инстаграме и на свою беду оставить недописанный черновик сообщения. И сейчас все тот же Антон не уверен до конца, рад он произошедшей случайности или крайне раздосадован. – Благодарю за ожидание, Антон, – Шастун, внимание которого было распылено на все, кроме звучащего в телефоне голоса Оксаны, дергается, когда девушка звонко шлепает безапелляционным энтером, в очередной раз подтверждая его трусливую мягкотелость. – Записала вас на завтра на одиннадцать тридцать. Будем вас ждать. А лучше бы навсегда заблокировали его номер и удалили из базы данных, потому что ну какой вообще нормальный воронежский парень добровольно пойдет в салон красоты? Ну и что, что он переехал и больше пяти лет живет в Москве? Ну и что, что это не салон красоты, а спа-салон, а ему нравятся парни? Это же все равно не повод записывать его на сеанс массажа к мужчине! Черт бы побрал бухого Джабра, которому пьяный Антон, споткнувшись о собственные ноги, совершенно случайно упал на колени. А тот, ловко поймав выпавший из потных ладошек телефон, с радостью нашел недописанное в диалоге сообщение и совершенно возмутительно пальцем самого же Антона нажал «отправить». Голова взрывается лихорадочными вспышками под веками. Нет, точно нужно удалять из записной книжки номер с позывным «текила». Три часа ночи – не лучшее время для экспериментов. – С собой нужно что-то брать? – проглатывая трусливое «а давайте отменим», Шаст отодвигает комок тошноты вместе с волнением на потом и решает на всякий случай уточнить детали: чем меньше он даст поводов обсуждать его с подружкой за ужином, тем проще будет засыпать последующие десять-пятнадцать лет. И еще раз тяжело вздыхает, размашисто протирая лицо ладошкой. Наверняка вышло слишком уж обреченно для обыкновенного похода на массаж, но что поделать? Издержки самоощущения. В конце концов, для этого ведь массаж и существует? Снимать усталость, расслаблять напряжение, мять непромятое, трогать нетроганное... Антон прочищает горло, распахивая глаза. – Только хорошее настроение, – и буквально видит за много километров, как Оксана на этом моменте едва ли не подмигивает. – Остальное мы вам предоставим, можете не переживать, – девушка на том конце провода с улыбкой отбивает заученный скрипт, а у парня на кровати в голове один за одним отбиваются вчерашние шоты. – Спасибо за уделенное нам время, Антон. Завтра ждем вас. До свидания! Попрощаться Шаст не успевает: короткие гудки врезаются в перепонку раньше его растерянного «до завтра». Легко сказать не переживать. Он ведь не каждый день попадает на массажный стол к мужчине. Выразительно красивому, возмутительно очаровательному, сексуальному мужчине вообще-то, и не то чтобы Антон был подозрительным педантом или чересчур требовательным клиентом, но сайт центра красоты изучил более чем досконально. Ну, сами виноваты. Нечего было размещать на нем фотографии сотрудников в таком хорошем разрешении. А Антон дизайнер. Он качественные изображения любит особенной, трепетной любовью. Падая обратно в горизонтальное положение, он зарывается лицом в подушку и протяжно стонет, кляня себя за излишнюю робость. Натягивая на плечи одеяло, жалеет, что не соскочил и позволил слабости взять верх. Погружаясь в миллион оттенков головной боли, материт и Игоря, и Макара, и всех остальных за сверхактивное неуёмное воображение. Ладно, на самом деле сложно винить ребят за желание дружить и общаться, а что до подарков дебильных, так это у них стиль такой, эксцентричный. Ведь когда перед самым Новым годом Антона малодушно бросили по смс, а Дима окончательно релоцировался на другой конец земного шара, именно Макар и ребята оказались рядом, чтобы поддержать. Да, чередой безумных пьянок и бесшабашных тусовок, да, предложениями сомнительных связей и странными подарками с целью не то подъебать, не то просто поржать, но они хотя бы были рядом и пытались помочь забыться. Опять же, они ведь деньги на этот сертификат потратили немаленькие, скинулись, чтобы купить довольно дорогую услугу, так что злиться на них действительно сложно. Особенно если держать в голове тот факт, что кому-то из них все-таки пришлось лично сходить в этот салон, чтобы купить ему этот чертов сертификат. Да и хрен с ним. В конце концов, что плохого в обычном массаже? Сходит, разомнет мышцы, отдохнет по-человечески. Что может пойти не так? *** Маленький, беззащитный двухметровый мужчина двадцати семи лет, укутавшись в объемную черную толстовку не по размеру, стоит неподалеку от стеклянной двери с наклейкой маленькой желтой птички и не может подойти ближе, чтобы дернуть, наконец, дверь. С большим, плотным капюшоном, накинутым на голову так глубоко, чтобы еще и часть лица прикрыть, в больших солнцезащитных очках Антон застыл в нескольких шагах, докуривая, и понимает, вроде, что перегибает с драматизмом ситуации, но близость офиса пугает не меньше вызова неотложки. Ну или полиции, потому что в таком прикиде он больше на барыгу похож, чем на застенчивого школьника. Дверь, не дождавшись нерешительного посетителя, перед ним открывается сама, и девушка, зазевавшись на выходе, неловко врезается в замершего на входе Антона, едва не сбив того с ног. Она тут же бросается извиняться, приводя шумной паникой его в чувство, и Шаст, старательно улыбаясь, убеждает ее, что все в порядке. Отправив ее восвояси – девушку, не панику, эту даму спровадить никак не выходит – Антон резко выдыхает и тянет пластиковую ручку на себя. Решается, знаменуя звонким дверным колокольчиком свою маленькую победу. Ну, или разгромное поражение, если бы он был отменным ясновидящим с огромной стеклянной рукой на прикроватной полке. И, резко дернувшись, неожиданно натыкается на выросшую перед собой ничем не огороженную стойку администратора. – Здравствуйте, – он испуганно блеет, глядя украдкой на стройную шатенку, и замечает на себе ее прямой приветливый взгляд. Коридор не то что узкий – его здесь просто нет. Вот дверь, вот коврик с надписью «Welcome», вот и Оксана, которая, наклонив голову, с интересом наблюдает за необычно зашуганным гостем. И никакой тебе прелюдии в виде длинного ряда шкафчиков или двойной двери с привычным уже предбанником. – Добрый день! Антон, верно? – молодая девушка с длинными волосами услужливо хлопает ресницами и лишь успокаивающе улыбается, когда Шаст, не вписываясь в разработанное лилипутами помещение, задевает рукой пластиковый бачок с бахилами. – Надевайте бахилы, можете оставить вещи на вешалке и проходите, пожалуйста, в зону ожидания. Обернувшись, Антон действительно находит за спиной стойку с пустыми плечиками и за неимением других вариантов стягивает толстовку с плеч – без успокаивающего и дарящего чувство защищенности элемента одежды становится неуютно. Очки не без сожаления тоже приходится оставить в левом кармане. – Прямо по коридору направо у нас уборная, вторая дверь – раздевалка со шкафчиками, в которых можно оставить вещи. Можете выбрать любой и принести мне ключ, если боитесь потерять, – Оксана, выйдя из-за стойки, проходит чуть вперед и показывает помещение. – Сейчас можете присесть на диванчик, я дам вам заполнить анкету и пойду готовить процедуру. Чай, кофе, другие напитки, может быть, желаете? Она пристально смотрит на Антона и хитро улыбается, едва заметно подмигивая: – Мы вкусные кислородные коктейли делаем. Ему что, десять? Или он выглядит так, как будто ему кислорода не хватает? Хотя да, подышать определенно не помешало бы. – Нет, спасибо, – Антон от плотного потока информации теряется, испуганно глядя на излишне активную девушку, которая протягивает ему картонную планшетку с распечатанным бланком, и больше падает, чем садится на спасительный диван. Нет, он не боится. И нет, у него не дрожат коленки и не подкашиваются ноги. Его всего-навсего ударной волной сбило. Когда Оксана уходит за третью белую дверь без опознавательных знаков, Шаст, опустив голову, лениво разглядывает внушительных размеров анкету. Кроме классических фамилия-имя-дата-рождения-данные-для-связи он замечает объемный перечень противопоказаний и вопросов медицинского характера: хронические заболевания, перенесенные операции, аллергии и так далее. Вот это обстоятельность. Действительно здоровья салон, а не просто красоты. Оценив серьезность подхода, Антон, который до последнего был уверен, что ему подарили поход в обыкновенную дрочильню под видом салона, немного успокаивается. Выдохнув и откинувшись на подушки, он жалеет, что отказался от коктейля, и, щелкнув ручкой, еще раз пробегает глазами по перечню вопросов, принимаясь вдумчиво на них отвечать. Натренированное на занятии херней в рабочее время периферийное зрение перехватывает движение в конце коридора: в возмутительно ярком свете многочисленной цветной подсветки по нему вальяжно проходится высокий мужчина в белой униформе по фигуре и медицинской маске, скрывающей половину лица. Он мимолетно проходится взглядом по сгорбленному на диване парню и скрывается за непримечательной дверью около стойки администратора. Зато Антон, затаив дыхание, жадно впивается глазами в широкие плечи, в загорелые руки с запутанными каналами вен, в длинные пальцы с изящным кольцом на одном из них и понимает, что проиграл эту раздачу без единой ставки. Это он. Его Арсений. Вернее, его мастер Арсений. Мастер же? Или массажист? А может, специалист теломятного сервиса? Интересно, а он будет после этого пахнуть мятой? В жизни мужчина оказывается выше образных представлений самого Антона и определенно гораздо более горячим, чем могли передать сухие, бездушные пиксели. На которые юноша, тем не менее, бесстыдно пускал слюни и безбожно залипал на удивительно голубые глаза. Чувствуя себя смущенным коллегой Семена, он прячет улыбку под картонную планшетку и заставляет себя вернуться к ответам на вопросы. Проблем со здоровьем у него нет, хронических заболеваний и хирургических вмешательств тоже, поэтому он с легкой душой ставит везде прочерки и на вопрос: «Чего Вы ждете после посещения нашего центра?» – с игривой усмешкой, прилипшей к губам, пишет несерьезное: «Разгрузки». И зачем-то пририсовывает нелепый и по всем параметрам кривой грузовик. С кирпичами. Которые он прямо тут и выгрузит, если срочно не расслабится. – Если вы закончили, можете проходить, – Оксана появляется словно из ниоткуда, испортив грузовику заднее колесо, и тянет руки к заполненной анкете. – Вещи оставляйте в шкафчике. В корзине на полке – одноразовое белье. Как будете готовы, проходите в боковую дверь, постучите мне два раза и ложитесь на кушетку. А я тогда позову мастера. Хорошо? Значит, все-таки мастер. А он, получается, Маргарита? Антон, обрабатывая порцию указаний, заторможенно кивает и спешит поскорее ретироваться от широко распахнутых глаз девушки в горячо желанное уединение. Запершись в раздевалке, он хватается за возможность подышать и больше минуты просто сидит, вцепившись пальцами в деревянную лавочку. Их тут что, по глазам всех отбирают? Интересно, как в таком случае выглядит их резюме? А справку от офтальмолога тоже требуют? Собравшись с силами, Шаст стягивает с себя одежду и вместе с рюкзаком комком запихивает все в шкафчик, который одним своим видом странной, неправильной геометрической формы выводит его из равновесия. Что ты такое? Параллелоугол? Гексаквадр? Трапецирамида? Оставшись в одних только трусах, он невольно ежится от холода и взглядом ищет предложенное ему взамен нижнее белье. А наткнувшись на единственную здесь корзину, искренне надеется, что его попросту решили разыграть. Потому как ни в одной из возможных вселенных тонкий спанбонд не может называться человеческими трусами. Он же не плантацию огурцов с помидорами, в конце концов, будет им прикрывать. Так, один вполне себе состоятельный огурчик и два небольших помидора. Еще бы сметанки для полного счастья, и вообще отличный салат получится. Хотя кто знает, что там будет происходить за закрытыми дверями. Может, и до сметанки доберутся. Краснея и праведно возмущаясь, Антон вертит в руках развернутый кусок прозрачной ткани с веревочками, который здесь гордо именуют нижним бельем, и даже не представляет, как сможет подобное на себя нацепить. Спереди прикрыть получится максимум лобок, да и то сомнительно, ведь хлипкая конструкция не способна удержать ни ньютона приложенной к ней силы. Про то, что сзади это и вовсе срамные стринги, говорить не то что не хочется – не можется: горло напрочь забито стыдом. Подышав и прикинув, что звать девушку и краснеть перед ней – еще больший невариант, а через крохотное окно под потолком на улицу он точно не протиснется, Антон преодолевает внутренний протест и, сжав кулаки, все же стягивает свои боксеры, отправляя их к остальным вещам. Натянув на себя кое-как остатки чьего-то разгромленного парника, он уверяется в собственной правоте: крохотный лоскут действительно позорно мал. Ладно. Окей. Хорошо. Это всего лишь медицинская процедура. Ничего страшного, врачи и не к такому привыкли, многое встречали, всякое повидали. Тот же Дима уже несколько лет не устает повторять, что стеснение перед врачом непозволительно, а иногда даже и опасно. Поэтому, выдохнув, Антон закрывает шкафчик на ключ и, зажав его в ладони, проходит в следующее помещение, с порога проваливаясь в темноту. Положив брелок с ключом на полку у входа, он закрывает за собой дверь и зажмуривается, чтобы глаза быстрее привыкли к полумраку. Потом, осмотревшись, замечает в крохотном кабинете кушетку и комод с неопознанным подносом. Вдоль одной из стен тянется подсветка, а на потолке закреплены небольшие колонки с медленно текущей из динамиков мелодией на азиатский манер. Радуясь, что в темноте его задница не будет так выделяться, Шаст по указке два раза стучит по пластику другой двери и усаживается на край кушетки, заботливо застеленной одноразовой салфеткой из такого же, как и его трусы, материала. Из-за недостатка освещенности обостряются другие органы чувств: он замечает, что вокруг едва различимо пахнет благовониями, чем-то приятным и терпким. Укладываясь на спину, осторожно, чтобы не скомпрометировать свое достоинство напополам с гордостью, Антон слегка подрагивает: не то от волнения, ведь незнакомый, но до мурашек привлекательный мужчина совсем скоро будет трогать его почти что обнаженное тело, не то от трепетного предвкушения ранее неизученного опыта. Лежит в полумраке немой комнаты, слушает дрейфующие под потолком тайские мотивы, давит голой задницей жесткую кушетку и, как холодец, вздрагивает от каждого звука и шороха, проникающих в щели хлипкой пластиковой двери. Еще бы хрена сюда, да разве что только «с два». Дверь, неожиданно вдруг открывшись, на несколько секунд ослепляет вспышкой яркого света и вынуждает, вздрогнув, зажмуриться и вскочить, усаживаясь на прохладную под салфеткой кожу обивки. Вошедший в комнату мужчина быстро возвращает комнате приятный, безопасный полумрак и, не говоря ни слова, разворачивается к юноше спиной, занимая себя расположенными на подносе баночками. – Здрасьте, – Антон – мальчик воспитанный, а потому через силу первым давит из себя вежливое, но по всем фронтам нелепое приветствие и старается не думать, каковы эти руки на ощупь. Исподтишка разглядывая широкую спину и острые плечи, укутанные в скромное одеяние рабочей формы с желтым логотипом на спине, он тяжело сглатывает и обхватывает руками коленки. Все будет хорошо. – Добрый день. Все будет очень плохо. Загадочный Арсений шуршит загадочной подготовкой загадочной процедуры, мощным торсом прикрывая происходящее под своими руками, и вдруг коротко оборачивается, глядя прямо на сжавшегося на кушетке Антона. Половину лица мужчины по-прежнему прикрывает медицинская маска, приглушая голос, но тот все еще хорошо различим. – Ложитесь на живот. Голос, плывущий аккурат под потолок в компанию мерных тайских мотивов, стремительно меняет траекторию и вонзается в кожу, пробирая до костей. Колкими, ощутимыми низами безжалостно отрывает от них то немногочисленное мясо, что осталось еще со времен дворового футбола по утрам воскресений, и тут же жжет его бархатным, хрипящим баритоном. Колебания, опасно резонирующие с поджавшимися от возбуждения пальцами на ногах, заставляют Антона невольно задержать дыхание и беспрекословно выполнить указание мужчины. Нет. Нельзя терять голову. Это просто массаж. Медицинская процедура. Он не просто мимолетный мужчина. Он врач. Вне пола и сексуальности. Даже несмотря на то, что к Антону уже полгода никто не прикасался. Нужно держать себя в руках. В этих крепких, рельефных, уверенных рук... Вне пола. Вне сексуальности. Все равно, что представить подкатывающего Поза. Странное сравнение хоть и мурашит легким отвращением, но все же работает, и Антон, прикрыв для пущей убедительности глаза, укладывается на живот, поворачивая голову в противоположную от входа сторону. Не то чтобы Дима был некрасивым или плохим человеком, но он совершенно точно последний, кого Шаст может воспринимать объектом сексуальных желаний. Разглядеть, что же теперь происходит у темного комода, в таком положении не выходит, и тянущее низ живота предвкушение, стойко держащее за яйца последние сутки, теперь оголтело воет внутри турбиной истребителя. От каждого треска бумаги, каждого звона стеклянной баночки, каждого скрипа металлической конструкции под весом щуплого тела юноша истерично вздрагивает. Тело, лишенное глаз, превратилось в оголенный нерв. Первое, что чувствует Антон физически – прикосновение чего-то теплого и мягкого к коже, что, впоследствии обработанное мозгом, оказывается влажным разогретым полотенцем, которым мужчина тщательно проходится по всей взбудораженной коже. Руки ожидаемо оказываются сильными, а касания – уверенными и чувственными. Он не разменивается на скромные поглаживания, призванные успокоить: вместо этого он ощутимо мнет заскучавшие без спорта мышцы и, оказавшись вдруг у изголовья, забивает легкие Антона неожиданно приятным запахом едва уловимого среди благовоний парфюма. Шаст что есть мочи зажмуривается, пытаясь отвлечься. Арсений же тем временем заканчивает с полотенцами и, завершив подготовку, снова уходит в сторону комода. Распаренная кожа ощущается колкой прохладой, реагируя на исподтишка проникнувший сквозняк, отчего мелкие мурашки, почуяв свободу, теряют всякую совесть и, собравшись в несанкционированное шествие, бредут от шейных позвонков прямиком к уязвимым пяткам. Закрыть бы их за отсутствие разрешения, и дело с концом. Успев подмерзнуть, Антон снова вздрагивает, когда что-то мягкое и одновременно шершавое касается его оголенных ступней. Усилием воли он заставляет правую ногу покорно лежать на месте, лишь изредка подрагивая от щекотки, а не бить в истерике чей-то чересчур много позволяющий себе нос, предусмотрительно прикрытый маской. Опрометчиво не бейсбольной. Масса пахнет чем-то сладким и тропическим, приятно царапая контрастами кожу, а руки молчаливого, но старательного мастера, лишенные защитного латекса перчаток, подкупающе теплые и удивительно мягкие. Касания кожи к коже и отсутствие всякого барьера ранит на поражение. Антон, сжав зубы, рвано выдыхает. Если он зажмурится еще сильнее, глазные яблоки точно укатятся прямиком к Еве. В голове давлением сжатого воздуха нарастает неловкость, и сколько бы парень ни пытался отключить мозг, тот гудит перегруженным генератором и лишь усугубляет и без того щекотливое положение, перевалив за критически красный максимум. А Арсений ничего не говорит. Не шутит, не отвлекает, не помогает успокоиться. Кружит молча вокруг лежащего почти что нагишом Антона, касается осторожно всего подряд, на пробу, словно проверяя, не начудит ли сомнительный клиент, а Шаст, обтекая и подтекая во всех неловких смыслах, старается лежать неподвижно, изо всех сил делая вид, что его не существует ни в одном из возможных измерений. Он кушетка. Он пол. Он плинтус. Он пыль под ногами майора. Время, растворившись в безликом отсутствии, растягивается в бесконечное в вакууме ничто. Отвлечься, кроме как на собственные мысли, абсолютно не на что. Света, кроме тусклой подсветки, нет, глаза заливает накатывающий волнами стыд, из-за чего те приходится все время держать закрытыми, а едва различимая музыка ничему, кроме самоанализа и полного погружения в ощущения, не способствует. Нос щиплет приятный парфюм, когда Арсений вновь оказывается у его головы. Стыд уже не просто заливает: он топит, безжалостно топит и топчет, в особом усердии дрожью поколачивая конечности. Прозрачная марля с соседнего парника, гордо именуемая трусами, не прикрывает ровным счетом ничего, что хотелось бы сохранить в интимном секрете. Про задницу и говорить нечего: ей ткани вообще не досталось. В крохотном кабинете с тягучей темнотой ни единого голоса или звука: все внимание Антона занимают чужие руки, которые то сжимают податливое тело, то снова куда-то пропадают. Мужчина то и дело отходит от кушетки, отворачиваясь спиной, но разглядеть, что именно он делает, нет никакой возможности. Шаст, приоткрыв один глаз, пытается, но быстро сдается: косые мышцы спины предают раньше ноющей шеи. Разомлевшему, изголодавшемуся по касаниям телу не объяснить, что Арсений – врач. Не объяснить, что Арсений– не более чем специалист, профессионал своего дела, медицинский работник, судя по перечню заслуг и достижений на сайте, но никак не любовник. А потому оно предательски подводит парня, вгоняя того в краску так, что отмыться от этого стыда не поможет ни один растворитель. Что может пойти не так на самом простом массаже? Абсолютно все. Начиная с того, что Антон неумолимо начинает возбуждаться. Ощущая чужие руки едва ли не на каждом миллиметре чувствительной кожи, он старательно отгоняет от себя липкое наваждение, безропотно опутывающее сознание, но лежать животом на твердой поверхности с каждым новым касанием становится все неудобнее. А держать бедра плотно прижатыми к кушетке – болезненной пыткой. Арсений тем временем от ступней незаметно поднимается выше, тщательно проминая голени со спутанными волосами и подрагивающие от волнения бедра. В момент, когда юркие, ловкие пальцы критически близко подбираются к зоне паха, Шаст перестает дышать, чтобы ни одним неловким движением бесконтрольно подброшенных в слепом желании бедер не выдать своего плачевного состояния. Дается подобная сдержанность Антону неимоверно тяжело. Руки, мучительно далекие от искреннего сексуального интереса, безжалостно крадутся вверх, и в плену крепких пальцев оказывается бесстыдно обнаженная задница в вызывающем подобии трусов. Член ноет и отчаянно пульсирует, но как объяснить непутевому, что они тут совсем за другим, Антон не знает. А потому старательно дышит через рот и раз и упорно думает о мертвых голубях. Или старом бабушкином халате, который на момент последнего приезда порвался в трех местах. Теперь уже, наверное, в четырех. Надо бы ей еще раз напомнить, что у нее в шкафу еще два новых лежат. Только вот даже тяжелая артиллерия в лице бабушки не в силах совладать с нарастающим возбуждением, когда Арсений тщательно обмазывает чем-то царапающим призывно отставленные половинки. Скользкие пальцы то и дело соскальзывают вниз к оголенной нервами промежности. До боли закусив губу с зажатой в ней одноразовой салфеткой, Антон готов заплакать от бессилия: так сильно хочется большего. Чертов Макар. Неужели и правда не мог подарить сертификат в дрочильню? Эта комната пыток чем ему вообще приглянулась? Как только мужчина отворачивается к комоду, Антон нагло пользуется его отлучкой и, оставшись вне поля зрения, хорошенько потирается членом о кушетку, чтобы хоть как-то приглушить воющий в голове голод. Ложиться обратно кажется худшей из пыток, но между этим и тем, как Арсений ссаными тряпками выгоняет его из кабинета, обзывая «грязным извращенцем», он пока выбирает первое. Пока. Потому что, если мужчина продолжит в том же темпе, приоритеты очень скоро могут быть пересмотрены. Глаза закрыты, но ноздри безошибочно определяют близость мужчины – и Шаст чувствует, как край белоснежной формы щекочет предплечье. Арсений с усилием разминает и шлифует его плечи и спину, пока едва уловимые касания тонкой ткани прожигают кожу интимно недопустимым и запретным. Возбуждение пульсирует во взмокших висках. Голая задница, измазанная чем-то тропическим, горит огнем. Качество услуг в этом центре поражает: мужчина на своем пути не пропускает ни единой части тела. Касания рук к вытянутым вдоль корпуса рукам Антона тоже становятся для юноши непростым испытанием, ведь спонтанное, рефлекторное желание ухватиться за чужого человека, когда тот массирует ему ладони с запястьями, и едва не переплести их пальцы сложно объяснить хоть чем-то адекватным. А потом происходит страшное. Антон, отплыв от берега здравого восприятия реальности, не сразу слышит тихий, приглушенный маской голос. А когда слышит, искренне об этом жалеет. – Теперь нужно перевернуться. Нет. Нет, он точно не будет этого делать. Где подписать, что он отказывается от продолжения процедуры? Ему достаточно отполированной спины с ногами, а с пузом он и сам как-нибудь справится. Как раз в кладовке валяется забытый Макаром шлифовочный диск. Только вот сказать об этом Арсению Антон ничего не может: онемевший язык отчаянно борется со вскипевшим за секунды страхом. И тут же разгромно проигрывает, оставаясь протестно прижатым к нёбу: признаваться в слабости страшно. Отказаться от продолжения без объяснения причин – невозможно. Да и Арсения, который совершенно точно за отказ клиента получит выволочку, подставлять хочется меньше всего. Опять же, для выяснения отношений и разговора с администратором все равно придется встать. И продемонстрировать всем присутствующим свой слабо прикрытый стояк. Вернее, со сползшим вниз кусочком ткани, получается, вообще ничем не прикрытый. – Антон? – в коротком слове слышится настороженная обеспокоенность, и Антон понимает, что медлить больше не может: нужно что-то решать. А так как смелости со вчерашнего утра, как и решительности, в нем не прибавилось, он, тяжело вздыхая, принимается двигаться под растерянное: – Давайте я придержу, чтобы ничего не съехало. Испачканные темной субстанцией руки оставляют на одноразовой салфетке грязные разводы. Кукуху бы ему придержать, а на остальное сильно пофиг. Сжав ткань в кулак, Шаст переворачивается на спину и силой зажмуривает глаза. Лицо пышет багряным румянцем, заживо сжигая остатки самоуважения, ведь чертова марля совершенно точно не в силах скрыть его унизительную слабость: член с легкостью оттягивает хлипкую конструкцию, которая не то что не скрывает, а лишь подчеркивает красноречивую проблему. Зато дышать, несмотря на удушающий стыд, становится чуточку легче: твердая, грубая кушетка больше не давит на чувствительную головку, которая за томительные минуты невнимания смазкой успела пропитать бесполезный кусок ткани. Боже, да неужели у них такого ни разу не было? Мужчины ведь в принципе легко возбуждаются, что такого во вставшем вдруг члене? Ну с кем не бывает? Хотя вряд ли это происходит от рук другого мужчины. Боже... Антон, в который раз умирая от неловкости, через силу приоткрывает один глаз, чтобы оценить плачевность ситуации. Из-за маски не разобрать, что же на самом деле Арсений думает обо всей этой ситуации, но в горящих густой черной бездной глазах разглядеть отвращение не выходит ни с первой, ни со второй попытки. Профессионализм? Вежливость? Или банальное сострадание? Антон, повернув голову обратно в сторону стены, искренне надеется, что стыд собьет ненужное возбуждение. Мужчина же как ни в чем не бывало возвращается к ногам парня, чтобы с самого начала проделать известные уже манипуляции теперь уже с другой стороны. А Шаст в осколках разбитых надежд буквально тонет под градом простых, незатейливых касаний, всего себя отдавая чужим раскаленным ладоням. Размазывая хрустящую массу по бедрам, Арсений лишь механически выполняет свою работу, проминает слабый самоконтроль вместе с дряблыми мышцами, оставаясь профессионалом до самого конца, но Антон, сделав руки мужчины центром вселенной, не может сдержаться. Возбуждение не уходит. Наоборот, оно лишь мощнее вскипает под натянутой, покрасневшей кожей, донельзя обостряя и без того острые ощущения. Стальные руки бесцеремонно мнут его бедра, намеренно обходя уязвимый участок паха, но пальцы, то и дело скользящие к промежности, вынуждают юношу рефлекторно раздвигать ноги в слепом беспамятстве. Сжатая от бессилия кушетка предательски скользит во вспотевших ладонях. Плевать уже, что о нем подумают. Главное, чтобы хоть немного отпустило. Все то время, что Арсений работает с его животом, грудью и плечами, Антон готов волком выть, с табуретки декларируя мощнейшие пацанские цитаты. Захлопнутые в ужасе глаза лишь сильнее концентрируют его на ощущениях, но и открыть их кажется невозможным, ведь тогда ему придется глаза в глаза встретиться с непомерно тяжелым стыдом. Мерный гул, замерший в ушах, не пропускает через себя ни единого звука. Член стоит как в лучшие школьные годы. Не стесняясь и ни грамма не смущаясь, он топорщит прозрачный материал и, дергаясь все чаще в отсутствие необходимого давления, адски позорит никудышного, позабывшего о его существовании хозяина. Вновь вернувшийся запах парфюма, когда Арсений нависает над лицом, буквально сводит с ума. Сколько вообще времени прошло с начала сеанса? Пять минут? Десять? Несколько столетий? Если Антон прямо сейчас немного повернет голову, глаза окажутся аккурат напротив паха мужчины. Удивительно, как у него от возбуждения еще волосы не воспламенились. Закончив, Арсений последний раз касается его плеча и отходит в сторону, после чего слышится звук льющейся воды. Как можно было в столь крохотном помещении не заметить раковину, Антон не понимает, но, с другой стороны, сейчас он бы и собственную мать в углу не заметил. Совершенно не понимая, почему вместо массажа получает совсем другую процедуру и что будет дальше, он лежит и слушает тонкий перезвон керамической посуды. Они теперь что, чай будут пить? Тогда понятно, почему у этих птичек такой высокий рейтинг. На этот раз Арсений задерживается у комода дольше обычного, из-за чего разогретое тело успевает остыть. С другой стороны, спадает и неуместное возбуждение, что не может Шаста не радовать, поэтому он, приоткрыв во временном уединении глаза, разглядывает разрисованный маленькими птичками потолок со светящейся по периметру лентой и большое, вьющееся от пола по всей стене нарисованное дерево. Нос в этот момент улавливает едва ощутимые нотки мучительно знакомого запаха, который до определенного момента не единожды становился предвестником скорой поездки в больницу. И когда тот с каждой секундой становится все более ярким и концентрированным, мозг успевает обработать сомнительный для такого места источник. – Это что, нори? – голос ощутимо хрипит после подавленных переживаний, и ни пришедшее в норму сердце, ни пониженная до шепота громкость не помогают Антону успешно сыграть в самообладание. Хорошо еще, что в густом полумраке не видно его раскрасневшееся в бесстыдстве лицо. С другой стороны, Арсений уже давно мог понять, что перед ним грязный извращенец. Интересно, а как давно его стало волновать мнение незнакомого массажиста? – Водоросли, – для человека, который только что мял возбужденного, похотливого парня, который, дожив до двадцати семи, так и не научился контролировать собственное тело, голос его звучит поразительно ровно. Ограничившись односложным, но ёмким ответом, мужчина заканчивает приготовления и разворачивается, держа в руках небольшую керамическую плошку. – А соевый будет? Шутка, которая в голове казалась уморительной и разрывной, при облачении ее в слова оказывается очередным позором, густо заливающим лицо. Казалось бы, от подскочившего давления его черепушку давно должно было размазать по изрисованному птичками потолку, но Антон по-прежнему жив и всем телом чувствует кипящую неловкость. Арсений в ответ на нервную нелепицу ничего не говорит, однако Антон буквально заставляет себя через силу продолжать смотреть в темные глаза. И не без удивления обнаруживает, что хоть лицо мужчины и скрыто наполовину маской, собравшиеся у уголков глаз морщинки свидетельствуют о его широкой улыбке. Арсений улыбается. Из-за него. И хоть умереть, выбрав себе в качестве способа смерти варварски испорченный ремонт студии, все еще хочется, но уже чуточку меньше. На одну милейшую, очаровательную улыбку, надежно скрытую от посторонних глаз. Мужчина жестом просит его вернуться в прежнее положение, и Антон, не обнаружив предлог продолжить диалог, покорно ложится на спину, поправив сползший от его движений край салфетки. Глаза на этот раз он закрывать не рискует, разглядывая причудливые узоры тонких веточек переходящего на потолок дерева, и размеренно дышит, контролируя не только дыхание, но и особо своенравные части тела. Кислый запах водорослей, которые Арсений наносит сначала на его ноги, а потом и на все остальное тело, непременно переносит Шаста на крохотную воронежскую кухню, где мать безуспешно пытается накормить непутевого, упрямого сына полезным салатом из морской капусты с яйцом и крабовыми палочками. Антон тогда так старательно отстаивал неприкосновенность своего рта, что салат по итогу оказался у него на голове. Но, кстати, все же ни грамма в ней, так что он счел это больше победой, чем проигрышем, и с радостью собирал остатки чудодейственного источника йода и природного антиоксиданта в мусорное ведро. Неприятный запах уже скоро глушится приятным ароматом сладковатого парфюма мужчины, и Шаст, ненадолго отключившись, обнаруживает себя укутанным в теплое одеяло, плотно зафиксированное пластиковыми застежками. Тело от неожиданно плотного кокона начинает буквально гореть, а руки, уложенные вдоль туловища, не позволяют даже двинуться. – Нужно немного в тепле полежать, – Арсений терпеливо поясняет, наткнувшись на немое непонимание в испуганных глазах. Низкий, приглушенный голос, упруго отскакивающие от языка буквы, прямой взгляд без тени осуждения или презрения – все это поневоле успокаивает вынужденно обездвиженного Антона. Молча кивая, он смиряется с неизбежным и отпускает мужчину за пределы их укромного темного уголка, стены которого видели слишком много. Оставленный наедине со своими мыслями Антон понимает, что попал сразу в две мучительные тюрьмы: одна физическая, что истязается над его телом, лишив возможности даже почесать нос, и нагревает сомнительного качества кебаб до непривычно высокой температуры, другая же – ментальная, штурмующая оставленное без отвлекающих факторов сознание. Полностью нырнув в себя, он оказывается не готов к такому погружению и буквально захлебывается рефлексией. Интересно, а Арсению понравится его разогретый кебаб? Грудь сдавливает очередной волной сбивающего дыхание смущения, и Шаст прикрывает глаза, кринжуя с самого себя. А если он больше не вернется? Если, испугавшись неадекватного клиента, только и искал повода сбежать, а теперь в красках расписывает Оксане причины, слезно упрашивая его заменить? Боже, а ей-то как после такого в глаза смотреть? Несколько следующих кругов Антон проклинает и Макара, который решил удивить друга необычным подарком, и Диму, который так не вовремя уехал и не имел возможности отговорить его от сомнительного эксперимента, и остальных ребят, которые, скинувшись деньгами, поддержали уморительный розыгрыш. И чертов Новый год, в который никогда не происходит ничего хорошего. Кто вообще придумал отмечать оборот Земли вокруг Солнца и смену цифр в календаре? Может, мы тогда и шестнадцать тридцать отмечать начнем, если поводов выпить недостаточно? Время тянется бесконечной жвачкой, напрочь лишенной вкуса. Без возможности посмотреть на часы оно, по ощущениям, растягивается в бесконечную вечность, превращается в бесформенный сгусток вакуума вокруг лежащего без движения тела, которое неумело изображает хреново скрученный ролл. С другой стороны, лучше тайские мотивы, чем мерно стучащие стрелки. Антон, как самый коварный бог обмана, впервые в жизни действительно чувствует себя вне времени. Но только до момента, пока дверь не открывается, а сердце не замирает в глупом не то страхе, не то ожидании увидеть кого-то другого. Распахнутыми глазами Шаст бросается в знакомый силуэт и с облегчением выдыхает, когда замечает все те же темные волосы, уложенные, правда, немного по-другому, всю ту же белую форму, не скрывающую подтянутое тело, и все ту же треклятую маску, скрывающую все, кроме ранящих прямотой глаз. Антон против воли улыбается, расслабляясь. Он успевает заметить, как улыбается и Арсений, перехватив его встревоженный взгляд, и ложится обратно, сдаваясь под натугой ноющего отсутствием пресса. Мужчина же, ослепив его короткой вспышкой светлой реальности, плотно закрывает за собой дверь на ключ. Вновь запирая их наедине друг с другом. Когда разгоряченный теплом молодого тела кокон распадается по сторонам, кожу безжалостно хлещет перепадом температур. Шаст жадно тянет в себя воздух, рефлекторным усилием напрягая каждую размятую мышцу, но ровно до того момента, пока его вновь не касаются теплые влажные полотенца. И руки. Сильные. Уверенные. Спасительно лишенные ненужного холодного латекса. Мужчина принимается тщательно стирать с него остатки водорослей вместе с другой темной царапающей жижей, безжалостно обтирать горящую с непривычки кожу, а Антон, сколько бы ни уговаривал себя отвлечься, чувства отключить не может. Не умеет. Никогда, по правде говоря, не умел, а потому раз за разом расплачивается за несдержанность. Напрочь испорченная ткань, которая и тканью-то называется исключительно с легкой руки производителя, снова подводит парня. Как подводит и безвольная выдержка, которая и выдержкой-то называется исключительно по законам биологии, когда ловкие, вездесущие пальцы, тонко чувствующие человеческое тело, оказываются в непосредственной близости от паховой области и патовой ситуации. Возбуждение вспыхивает по новой, оглушая Шаста силой пульсирующей в ушах крови. Забытое, не удовлетворенное в прошлый раз, оно горит пуще прежнего, и минуты спустя парень даже дыхание свое контролировать не может. Под захлопнувшимися веками пламенеют пронзительные голубые глаза с официального фото, от которых больше никуда не спрятаться. Руки, мнущие его подрагивающие ноги, все чаще ненароком касаются промежности, тщательно протирая внутреннюю сторону бедра, и Антон бессовестно широко их раздвигает. «Чтобы дать лучший доступ», – успокаивает он себя, безотчетно кусая губы. «Чтобы хоть немного облегчить страдания», – пока сознание бессознательно подставляется под набравшиеся смелости руки, которые смещаются немного выше. Когда полотенце уже без стеснения касается паха, протирая тазовые косточки, Шаст лишь в последний момент давит в себе тихий стон и, закусив губу, сжимает ладонями чертову кушетку. Ведь пока одна рука Арсения полотенцем промакивает его живот, вторая, вцепившись в бедро, крепко держится на одном месте. А потом Антон и вовсе не может различить, где кончаются влажные мечты и начинается реальность. Потому что Арсений, оставив полотенце лежать на Антоне, осторожно кладет руку на его пульсирующий член, к которому прилипла насквозь мокрая бесполезная марля. Чем все же выбивает из юноши безвольный предательский стон. – Можно? – тихий, едва различимый на кромке сознания шепот на клочки рвет остатки здравого смысла. И лишает целостности и без того хлипкие крепления страховки от глупых, необдуманных поступков. Потому что рука, сильная, уверенная, знающая свое дело при любых других обстоятельствах, теперь ощущается оглушительно неуверенной и испуганной. – Я был похож на ролл. И пахну почти так же. Антон, шокированно выдыхая, не то стонет, не то скулит в активное согласие и аж бедра подбрасывает в неконтролируемом желании поскорее получить разрядку. Сквозь плотную пелену возбуждения в мозг проникает очаровательный, изумительный звук тихого, приглушенного маской смеха, и ему приходится силой разлепить глаза, чтобы убедиться: это смеется Арсений. – Обожаю роллы. Который вместо того, чтобы вызвать полицию и внести его в черный список, улыбается, смотрит жадно в глаза и лишь крепче сжимает ладонь, буквально выжимая из Шаста очередной жалобный стон. – У меня аллергия на рис. Антон, который на протяжении всего сеанса боялся лишний раз посмотреть на мужчину, теперь насмотреться на него не может. Глаза, в темноте тайских мотивов светящиеся остервенелым озорством, всецело завладевают сознанием, а руки, отлично знающие свое дело, творят с измученным телом страшные, но оттого еще более прекрасные пытки. Вернее, с одной конкретной его частью. – Значит, будешь вместо. Арсений дрочит ему неспешно. Размеренно двигает запястьем, иногда прерываясь на то, чтобы большим пальцем погладить головку, тем самым доводя Антона до клокочущей в каждой клеточке дрожи, проводит тесным кулаком по всей длине, собирая вверху смазку и размазывая ее, и наконец-то снимает скопившееся напряжение. Образовав из большого и указательного пальца кольцо, издевательски медленно доводит парня до края, а после безжалостно отпускает, спускаясь подушечками по промежности. Антону башню рвет от происходящего. От кричащей неправильности, от очевидной запретности, от близости других людей и одновременно укромной безопасности под тенью нарисованного дерева, подаренной темным кабинетом. Его трясет от того, как мало ему прикосновений и как их много, как они постепенно теряют осторожное стеснение и неизбежно смелеют. Как Арсений, бережно поглаживая мошонку, сжимает пальцы у основания члена, а потом опускается средним ниже и нащупывает сжимающийся не то в страхе, не то в предвкушении вход. Как осторожно массирует теперь его, проминая буквально каждую часть Антона, вытворяя с ним немыслимое, и как собирает второй рукой текущую с головки смазку. Антон на грани. Он в беспамятстве мечется по ставшей вдруг возмутительно крохотной кушетке и места себе не может найти, изогнув поясницу практически до хруста. Ему невообразимо не хватает касаний, не хватает поцелуев и тесного контакта кожи с кожей. Невообразимо сильно хочется прижаться к чужому телу, вдохнуть его запах и, припав губами к шее, слизать проступившие от усилий капли соленого пота. Даже соевый не понадобится. Но все, что Антон может сейчас, – просто лежать и пытаться удерживать в себе непрошеные стоны, чтобы никто не посмел нарушить их пламенеющее уединение. Рука в слепой попытке найти опору случайно касается чужого члена, твердого, буквально каменного, оттягивающего форменные брюки, и накренившаяся башня кубарем валится вниз, разрушая все на своем пути. Шаст бездумно сжимает его в ладони, больше хватаясь, чем стараясь принести удовольствие, и сдавленный, выпущенный совершенно точно случайно стон, слетевший с чужих губ, становится отправной точкой разделенного на двоих безумия. Слабость Арсения что-то неуловимо в нем ломает. Палец, бережно нащупавший в этот момент нужную и критически важную точку, легким касанием рушит последние баррикады, а рука на члене, с первого же раза поймавшая нужный ритм, с легкостью доводит парня до исступления. Антон кончает. С тихим стоном, разделенным на двоих, с немым именем на онемевших губах и чувствуя правой ладошкой, как мелко дрожит бессильно нависшее над ним тело. Подняв глаза, он замечает, что маска мужчины спущена на подбородок и больше не скрывает возмутительно красивого для таких элементов защиты лица. Собрав в себе последние силы, Шаст с трудом поднимается, усаживаясь на кушетку, и, пока по животу на забытое там белоснежное полотенце стекает остывающая сперма, тянет Арсения к себе. Форма того безвозвратно испачкана в водоросли, которые у Антона и на теле, и на руках, ноги, безвольно подкосившись, позволяют тому упасть рядом, а Антон, протянув руку вперед, на несколько секунд подвисает, приблизившись к влажному от пота лицу мужчины. Потом, все же решившись, спешно протирает руку все о то же несчастное полотенце и осторожно стягивает резинку сначала с одного уха, потом с другого. Отбросив ненужную больше маску куда-то в сторону, он смотрит, не отрываясь, в действительно голубые глаза, приглушенные полумраком, и старательно ищет в них хоть намек на протест или отказ. И, так и не обнаружив того, что могло бы его остановить, приближается вплотную и целует. Почему? Зачем? Благодаря? Извиняясь? Или надеясь на продолжение? Плевать. Антон, забыв обо всем на свете, целует мужчину, о котором мечтал на протяжении нескольких месяцев, но такого представить не мог даже в самых смелых фантазиях. Потому что целовать Арсения оказалось гораздо круче любых мечтаний. Арсений его не отталкивает, не кричит и не возражает. Улыбаясь, с жаром целует в ответ, очерчивая пальцами испачканную грудь, размеренно ласкает припухшие губы языком, больше успокаивая, нежели пытаясь распалить вновь, и позволяет притянуть себя ближе, окончательно решив судьбу безнадежно испорченной формы. – Душ. Там. За твоей спиной, – прервавшись и прокашливаясь, он шепчет с лукавой улыбкой и кивает куда-то за спину Антона. Тот, не успев толком отойти от оргазма, не понимает, что от него вообще хотят. – Можешь смыть с себя остатки состава. Ну, и все остальное. Антон промаргивается, рефлекторно хмуря брови. – А полотенца тогда зачем? Почему нельзя было сразу в душе все смыть? Мужчина ловит его расфокусированный взгляд и улыбается еще шире, отвечая коротко и с таким независимым видом, что Антон в первые секунды теряется, опешив от подобной наглости: – Нужно было. Смотрит, не таясь, вопросительно приподнимает брови, мол, а что такого, а Шасту остается только хватать губами воздух и пытаться сформулировать следующий вопрос без мата. – Ты специально это подстроил? И только после этого на раскрасневшемся лице проявляются первые признаки смущения. – Не совсем, – опустив глаза вниз, Арсений пристыжено отводит глаза в сторону. – Я вообще не планировал, но, когда увидел, что ты снова завелся, уже не смог себя остановить. Не устоял, получается, перед таким красавцем. Одной рукой он прикрывает глаза, приложив тыльную сторону к переносице, пока вторая занята рукой Антона. Шаст же, задумавшись, сидит с горящими щеками и даже не двигается, поэтому Арсений пытается освободить и вторую руку, заметно погрустнев. – Извини, если это не то, что тебе было нужно. Встрепенувшись, Антон лишь сильнее сжимает чужие пальцы, ведь последнее, чего он хочет, – отпускать такой удивительный подарок. Который мало того, что рискнул работой, так еще теперь и очаровательно в сомнении смущается. – Все в порядке, просто... – поглаживая нежные костяшки, Шаст старательно подбирает слова, чтобы ненароком не ляпнуть лишнее. А то ж он мастер все портить, так и не начав. Или все-таки Маргарита? – Просто я не такого ждал, когда шел на массаж, – улыбаясь, находится Антон. – Вернее, если бы это был массаж с продолжением, тогда да, а тут же центр какой-то серьезный, вон эти анкеты у вас... – Я понял, – и перехватывает читаемое во взгляде облегчение. – Хотя, чисто технически, ты шел в спа, – Арсений улыбается, поправляя сбившийся край одноразовой простыни. – Твой комплекс процедур включает не только массаж. Впервые после непростого разрыва почти полгода назад Шаст чувствует в себе силы вдохнуть полной грудью. И пускай пока его легкие заполнены запахом кислейших водорослей, перемешанных с остывшей спермой, он думает, разглядывая в непосредственной близости удивительно голубые глаза, что готов попробовать еще раз. Плевать, что для подобных предположений еще рано. Плевать, что ему еще никто ничего не предложил. Главное, что он чувствует, что готов. – А как ты узнал, что я... ну, что я... не откажусь? – Антон, странно формулируя свою мысль, надеется, что поймут его все же правильно. – К нам редко приходят парни твоего возраста, состоящие в отношениях с девушками. Арсений пожимает плечами и, разглядывая кабинет, старательно делает вид, что не видит иронично приподнятой брови. Только вот расслабленный оргазмом Антон пленных не берет, а потому заставляет мужчину усмехнуться, ломаясь: – Что? Не убедительно? Пожалуйста, не смотри на меня так. – Как? Как будто знаю, что ты бесстыдно врешь мне в глаза? Как человек, который еще десять минут назад самозабвенно дрочил своему клиенту, может теперь перед этим самым клиентом краснеть и смущаться? – Ну хорошо, – от вида порозовевших щек и треснутой улыбки Антон чувствует, что теряет самое ценное: равнодушие. – Возможно, я попросил одну свою хорошую знакомую, возможно, подругу, которая работает администратором, скинуть мне ссылку на твой инстаграм. А я, возможно, решил подготовиться и подробно изучить материал. А было ли вообще то самое равнодушие? – Попахивает сталкерством. И злоупотреблением полномочиями. Не находишь? – А еще жутким непрофессионализмом, но что поделать? Антон смотрит на мужчину, ослепительно широко улыбаясь, а когда тот смиренно поднимает руки, прикусывая улыбку, окончательно уверяется: нет, его и в помине здесь не было. – Хорошо, уговорил, признаю профнепригодность по всем параметрам. Будешь на меня жаловаться? – Только если не позовешь меня куда-нибудь вечером. От собственной смелости перехватывает дыхание. Антон, сам не ожидая подобного, растерянно хлопает глазами и с замершим на секунду сердцем смотрит, как напряженное лицо напротив преображается. Трескается предательской улыбкой, ломая всякое напряжение, тихо хихикает, яркостью надежды ослепляя привыкшие к темноте глаза, и заставляет что-то внутри ёкнуть без возможности перемотки. – Как насчет суши ресторана? Но такого же не бывает. С обыкновенными смертными такого просто не может случиться. – Можно доставку заказать. Ко мне домой. Если не боишься, конечно. Не может ведь? – Ты же говорил, что у тебя аллергия на рис. – А ты обещал, что я буду вместо. Арсений улыбается. Смотрит лучисто, не скрытый больше маской, хлопает длинными ресницами, расплывшись нехарактерным румянцем, но взлетает почему-то Антон, чувствуя, что заблокированное болью сердце наконец-то распахивается. Где-то за дверью слышится голос Оксаны, встречающей нового посетителя. Как он будет смотреть ей в глаза – даже думать страшно. Как и о том, что при следующей встрече с Арсением он непременно будет испуганно мямлить первый пришедший в голову бред, и от мнимой смелости, вылезшей вдруг покрасоваться, не останется и следа. Следующая встреча... До сих пор не верится, что она состоится. Антон, жадно целуя мягкие губы, пытается будто бы на целую жизнь вперед нацеловаться и думает, что никогда не любил ни водоросли, ни суши, которые не единожды пытались отправить его на тот свет. Но теперь, опробовав часть из них на себе, готов пересмотреть свое решение. Но только если вместо лосося на нем сверху будет один привлекательный мужчина с удивительно голубыми глазами.