5 вечеров патологоанатома Антоновой с любимой женщиной

      19:28 – время прибытия пассажирского подвижного состава «Грозный – Москва». На улице холодно. Мороз пробирает до костей, зубы начинают дрожать, а щёки краснеть. Вторая половина декабря выдалась уж очень неблагосклонной для жителей столицы, да и страны в целом. Огромные сугробы из-за каждодневных снегопадов, заметённые улочки города и занесённые снегом дороги – главные проблемы зимы не обошли стороной никого, и вот уже час, как должен был прибыть поезд, но его всё нет, а диспетчер закрыла своё «окошко» от подходящих каждые пару минут родственников.         21:17 – настоящее время прибытия пассажирского подвижного состава «Грозный – Москва». Томительное ожидание опоздавшего на два часа поезда всё равно стоило того.        Как только поезд останавливается, из него начинают выходить солдаты. Их сильно меньше, чем полгода назад, когда их только отправляли «туда». Ища глазами пятый вагон, почти бежала к нему. Ни гололёд, ни небольшой каблук сапог, ни заледеневшие пальцы ног – ничего не мешало спешить на встречу с ней.        Минута, и она выходит. Уставшая, исхудавшая, вымученная, но сейчас – самая счастливая на свете. При взгляде в голубые омуты глаз невозможно остаться равнодушной. Даже пребывание «там» не изменило яркости её глаз, её души. Оказавшись на перроне, в метре друг от друга, просто стоять рядом уже не было сил.        Объятия. Это было сейчас единственно нужным обеим. Почувствовать родное тепло, дыхание, руки на своём теле и понять – жива. Только сейчас полностью пришло понимание того, что она выжила в этой адской мясорубке. Иначе назвать можно только хуже.        Все эти месяцы жила в постоянной панике и страхе, что новое письмо от любимой не придёт, а придёт извещение… Даже получив последнюю весточку о том, что она возвращается домой, не могла в это поверить. Боялась до последнего.        Но всё не зря. Все переживания, слёзы, надежды – не зря. Она здесь, жива и относительно здорова. Она рядом, а это главное. Они со всем справятся.        За такими размышлениями в объятиях прошло минут десять, не меньше. Всё это время они стояли в лютый мороз и метель посреди перрона, что полностью обдувался ветром, но им не было холодно. Их грела любовь. Любовь, что стала лишь сильнее и дороже за время разлуки.        – Галочка моя… – единственное, что могла сказать Валя, цепляясь за плечи любимой всё сильнее, прижимаясь к её израненному, но не сломленному телу.        Всё, что сейчас происходило, походило на сказку. За последние полгода Антонова впервые чувствует счастье, полное и безоговорочное. Она рядом с ней, со своей Галей. Она так долго ждала их встречи, так долго мечтала о том, как обнимет и никуда никогда её не отпустит. И сейчас, воссоединившись спустя столько времени, боли и страха, блондинка просто не может поверить в происходящее. Ощущение, что как только она оторвёт хоть миллиметр своего тела от тела её – произойдёт что-то не менее ужасное, чем ядерный взрыв. И этому Валя не будет так огорчена, чем тому, чтобы снова потерять Рогозину…       Девушкам всё же приходится оторваться друг от друга, когда к Гале подходит её боевой товарищ. Он передаёт ей что-то, чего младшая не увидела, но Рогозина смотрела на парня с благодарностью и, похлопав его по плечу на прощанье, спрятала отданную ей вещь во внутренний карман куртки.       Путь до общежития был тихим. Таксист, будто чувствовал особенность момента и молча сопровождал их в пути. Обе молчали, держась за руки, не зная, с чего начать столь долгожданный разговор.        Переписка между возлюбленными во время службы была, и, на удивление Антоновой, достаточно частая. Галя писала ей письма каждые полторы-две недели. Если была возможность, то отправляла каждую неделю. Такая «возможность» выдавалась, когда было много раненых или погибших солдат и извещения близким направлялись чаще обычного. Узнав о таких обстоятельствах частой отправки писем, Валя ещё несколько дней не могла осознать этого. В голове не укладывалось всё то, что они переживают там, на фронте. Не могла осознать то, как Галя, её Галя, что рассказывала ей о страхе стать плохим врачом и страхе операционной, стоит в палатке красного креста на поле боя и оперирует солдат – своих боевых товарищей, чьих-то сыновей, мужей, отцов…       Хоть Валя также училась на врача, но направление, по которому она собиралась получать образование, напрямую связано с уже мёртвыми, которых девушка уже никак спасти не могла, как бы ей того ни хотелось. Чуть ли не каждый день Антонова думала о том, как Галя справляется с такой огромной ответственностью за спасение жизней солдат на поле боя. Всё чаще в письмах проскакивали тяжёлые и даже отчаянные мысли. Старшая поднимала и тему суицида на войне – сразу два парня, с разницей в три дня, покончили с собой, даже не оставив записок или писем для родных. О том, как они умерли, никто, кроме боевых товарищей, не знал. А на братской могиле, куда они тоже попали, написали просто: «погибли при выполнении воинского долга».

***

      По приезде в общежитие Рогозину внутрь пускать отказались – с сентября появился новый вахтёр, что отказывался пропускать даже преподавателей без пропуска, поэтому в срочном порядке пришлось искать место для ночлега. Задача эта была не из лёгких, так как знакомых или друзей, к кому можно было бы податься в такое время с просьбой переночевать, не было от слова совсем.       Наручные часы старшей показывали 22:37, когда девушки сели в пойманное ими такси. Адрес, что назвала Галя, Антоновой не был знаком. Страх неизвестности отсутствовал, как и любые другие эмоции. Валя доверяла, а Галя никогда не подрывала доверия любимой.        Ехать пришлось недолго – всего двадцать минут, проведённых в пути, и перед двумя девушками «возвышается» ведомственная сталинка в пять этажей. Дом был построен ещё в конце пятидесятых годов для государственных служащих – судей, следователей, прокуроров, чекистов.       – Галь, а зачем мы сюда приехали? – в блондинистой голове кружился водоворот мыслей и домыслов, из-за чего же они приехали к этому дому.       – Здесь живёт мой отец. – безэмоционально смотря на дом, в определённое окно, где ещё горел свет.        Отношения Гали с отцом можно было назвать натянутыми. За последние пару лет они виделись всего три раза: на Галином двадцатипятилетии, в Новый год и незадолго до отправления в Чечню. Так получилось, что Николай Иванович никогда не разделял стремления дочери быть врачом. Он всегда надеялся на то, что она продолжит семейную династию и станет судьёй, как отец и дед. Но Галина решила иначе, и это положило конец их с отцом доверительным отношениям. Теперь каждый звонок или встреча с отцом предвещали Гале только одно – упрёки. Упрёки и колкости были абсолютно за всё, что она теперь делала. Начиная выбором профессии и заканчивая причёской. Хоть Рогозина была уже взрослой девушкой, понимающей, что в отце говорит обида, ей всё же хотелось получить его поддержку и одобрение, ведь после смерти матери именно он помогал Гале снова начать полноценно жить.       Мама умерла в Галины шестнадцать – время, когда у подростков самая насыщенная и интересная жизнь: пьянки, гулянки, отношения; но только не когда у тебя погибает самый близкий человек. Смерть мамы стала большим ударом как для Николая Ивановича, так и для Галины. Если Николай пытался, зарываясь в работу, жить теперь только ради дочки, то Галя просто не могла смириться. Сутками не выходя из своей комнаты и ни с кем не разговаривая, девушка жила почти месяц. Постепенно именно отец вытаскивал дочь из комнаты – то пообедать вместе, то прогуляться, то на дачу съездить. Так месяц за месяцем становилось проще. С появлением поддержки и помощи отца Галя смогла не только смириться со смертью мамы, но и вновь ощутить себя маленьким ребёнком, «папиной дочкой».        Валя была человеком, осведомлённым о происходящем в семье Рогозиных, и уже подходя к подъезду, задала резонный вопрос: – А он нас пустит?       – Не уверена, но попытаться стоит. – доставая ключ от квартиры, который всё равно оставался у Гали, невзирая на ссоры с отцом.       Домофон запиликал, дверь открылась, и девушки направились наверх, на третий этаж. На нём всего две квартиры, одна из них встречала людей визуально огромной дубовой дверью с металлическими накладками и двумя замками. Именно в эту дверь начала стучать Галина.        Прошло меньше минуты, и в квартире послышались шаги, а после открылась дверь, и из-за неё показался мужчина лет пятидесяти, одетый в классическую пижаму, состоящую из свободных брюк и рубашки. Выглядел он крайне удивлённо, водя взглядом вверх-вниз по дочери и совершенно не замечая её спутницу. Через минуту-другую молчание было прервано Галиной:       – Доброй ночи, папа. Прости, что так поздно беспокоим, но нам негде переночевать, а ты единственный, к кому мы можем прийти с такой просьбой. – максимально сдержанно и безэмоционально.       – Мы? – до сих пор не замечая Валю, что стояла за Рогозиной.        – Да, мы. Я и моя девушка – Валя. – из-за спины старшей показалась блондинистая макушка, а уже после и её обладательница, что сделала небольшой шаг вперёд, когда о ней заговорили.       – Твоя кто? Так, давайте заходите, негоже такое в подъезде обсуждать. – открывая дверь шире и отходя вглубь квартиры, пропуская девушек внутрь.       Пока ночные гостьи снимали верхнюю одежду и разувались, Николай Иванович приглядывался к незнакомке, что действовала крайне скованно и смущённо, стараясь вообще не смотреть на хозяина квартиры. Пройдя втроём на кухню, девушки расположились за столом, а старший Рогозин, поставив чайник, опёрся руками и поясницей на кухонный гарнитур.       – У меня есть множество вопросов, но начну я с очевидного: Галя, ты вернулась из Чечни? – только увидев дочь на пороге квартиры, в глаза сразу бросились её форма и сумка, но промолчал до «выяснения обстоятельств».        – Да, незадолго после нашей последней встречи меня отправили в Грозный.        – Почему ты не сказала мне, когда пришла повестка? Я бы всё уладил, доченька… – присев на стул напротив Гали и взяв её за руку, что лежала на поверхности стола. Положительный ответ на вопрос чувствовался как удар ножом в спину или выстрел в висок. Каждый родитель не хочет, чтобы его ребёнок попадал в неприятности, а уж тем более никто не желает, чтобы он оказывался на войне.       – Ты, кажется, забыл о том, что наговорил мне в нашу последнюю встречу. Думаешь, после очередного унижения меня и моего выбора я бы захотела к тебе обратиться? – спокойно, но достаточно громко произнесла Галина, глядя отцу в глаза. Валя в это время держала её за руку, опустив взгляд в стол.       – Тем более, это был мой осознанный выбор спасать людей, став врачом. Если бы я не поехала бы туда, какой из меня врач? – продолжала девушка, стараясь донести отцу свою точку зрения. – Если бы ты «всё уладил», кем я была тогда? Потом вся жизнь была бы через призму того, что папа меня отпросил и я не поехала выполнять свой долг перед людьми – спасать их жизни!       – Галя! Ты хирург общей практики, который спасает жизни людям в больницах, а не в горячих точках! Господи! Ладно, бог с этим, уже ничего не изменишь… – Вновь желая доказать дочери свою правоту, решил прерваться, чтобы не распалять её сильнее.       Чайник, что уже успел закипеть за время «семейной драмы», издавал противный писк, и клубы пара, валившие из его носика, распространялись по маленькому помещению, даря тепло находившимся в нём людям.       Поднявшись, дабы выключить газ под чайником, Николай Иванович продолжил: – Чай, кофе, кипяток? И… Может уже представишь мне свою спутницу? – Доставая из навесного шкафа три кружки.       – Мне кофе, а Вале чай чёрный. – Дождавшись, пока на столе окажется три кружки, а напротив отец: – Валя Антонова – студентка второго курса медицинского университета, умница, красавица и по совместительству – моя любимая женщина.        На такие откровения о себе со стороны Гали блондинка не была готова. Щёки её зарделись. Смущённая улыбка расползлась на лице, а глаза – два лазурита в кромке пышных ресниц, стали искриться счастьем.       Покачав головой и отпив немного из кружки, Николай Иванович старался переварить произошедшее за этот вечер. Сразу две серьёзные новости от дочери, которую не видел и не слышал полгода. Ненадолго мужчина погрузился в раздумья.        – Ну и как давно вы… – Сделав многозначительную паузу, – вместе?       – Чуть больше года.       – Угу, ясно. А почему не рассказывали?        – Ну а как ты себе это представляешь? У нас с тобой достаточно натянутые отношения, и я не хотела услышать от тебя осуждения моего выбора и в плане партнёра по жизни.        – А почему ты думаешь, что я собираюсь тебя осуждать за это? Это твоя жизнь, и ты вольна ею распоряжаться сама, как захочешь, и… – Выйдя из-за стола, подошёл к раковине и начал мыть кружку. – Раньше я не понимал, почему ты пошла наперекор мне и деду, поступив в мед., но сейчас, кажется, понял. Тебе нужен адреналин. Он есть в хирургии, и его нет в работе судьи. Нет, он, конечно, есть: в угрозах, в рассмотрении серьёзных и резонансных дел. – Домыв кружку, вытер ладони полотенцем и, развернувшись к девушкам, остался стоять близ стола. – Но тебе не такой нужен. Адреналин, вызванный опасностью не для тебя, а угрожающей опасности другому человеку – пациенту. Ну и благородная цель – спасение людских жизней. – Вновь опустившись на стул перед двумя изумлёнными представительницами женского пола.        – То есть ты теперь не против моей профессии и не возражаешь против моих отношений с девушкой, правильно понимаю? – Пребывая в шоке от услышанного. Галина ожидала абсолютно любой реакции со стороны отца, но только не такой. Были ожидания, что отец никогда не примет и не поймёт её стремлений, целей, мотивов, и любовь, конечно, тоже. Уже по пути в эту квартиру думала, сколько же грязи выльется на них с Валей. Но, к счастью, отец показал себя с человечной и крайне адекватной, понимающей стороны.        – Правильно понимаешь. Я слишком долго не мог дойти до таких простых истин, дочка. Но наконец-таки дошёл. – Мягко усмехаясь. 

***

      Уже лёжа поздно ночью в Галиной комнате, на её тесной одноместной кровати Антонова резко вспомнила: – Галь, а что тебе солдат на вокзале отдал? – шёпотом в ночной тиши; приподняла голову, стараясь рассмотреть лицо любимой в кромешной тьме.       – Он мне отдал пулю. Каждому из солдат, так скажем, на память, он сделал по подвеске: верёвка или леска, а на неё пуля с поля боя. Мне он тоже подарил, хотя так не принято. – Заглядывая в глаза напротив, говоря таким же тоном, что и блондинка.       – А почему тебе тоже сделал?        – Ну, я была последние три месяца главной в лазарете, проводила самые сложные операции, и, может быть, поэтому мне тоже он решил оставить на память такой подарок.       Вдаваться в подробности не хотелось, как минимум сейчас. Вечер был таким спокойным и домашним, что проходил молча. Не было ни сил, ни желания что-то обсуждать. У них на разговоры есть теперь вся жизнь – долгая и непременно счастливая. В этом сомнений не было.       Засыпая этой ночью в объятиях друг друга, жизнь казалась прекрасной, вечной, совершенно безоблачной и беспроблемной. Сейчас не было ничего более значимого, чем её дыхание и не прекращающее своего биения сердце.              Этот вечер стал воистину счастливым для двух девушек в стенах ведомственной сталинки в центре столицы.