Ниоткуда с любовью

Вера Полозкова — ману

— Стоп-слово? — Красный. Равнодушие и рефлекторность, с которыми это отлетело от зубов, Родиона искренне забеспокоили. — Макс, посмотри на меня, пожалуйста. А глазки-то пустые. Повисла долгая, неловкая, мучительная, душераздирающая тишина. Вопрос не прозвучал, но трясущиеся руки стали на него красноречивым ответом. Он все понял. Находить пересечения в графиках было сложно. Получалось раз в пару месяцев, если повезет. Провести восемь часов в дороге в каждую сторону ради короткой встречи казалось лучшей из когда-либо существовавших сделок. Они не обсуждали, что между ними происходит. Зато обсуждали, что происходит снаружи. Бесконечно шутили. Времена стремительно становились все более темными, и ничто, кроме горькой иронии, не помогало с этим справляться. Макс не за себя боялся. Перспектива стать агнцем на заклание во имя политической борьбы не казалась пугающей. За Родиона страшно было. До усрачки. Он совершенно спокойно говорил о том, что покончит с собой в СИЗО. И Макс отчаянно точно знал, почему. Сам же отчет делал о доступе к антиретровирусной терапии в пенитенциарной системе. Действительно, лучше сразу. Но страшно было только за пределами этого дома. Невозможно бояться, когда Он рядом. Ничего не имеет значения. Для того, что чувствовал Макс, слова нашлись бы разве что в древнегреческом. Тому, что происходило после разговоров, не было обозначений ни в одном человеческом языке. Секс? Нет. Сессии? Да тоже нет. Родион берег. Не разрешал увлекаться. Поправлял неаккуратно выставленные конечности и лезущие в глаза волосы. Дозволял не просто остаться, а уснуть на руках. Позволял до себя дотрагиваться. Даже ртом. Даже руками. Разрешал (и помогал!) кончить. Они изучали друг друга во всех подробностях. Новым, совершенно запредельным способом. Большего и желать невозможно. Холодные пальцы робко переложили ладонь с поясницы на ягодицы. Макс заглянул в глаза. Родион знал это выражение. Оно всегда было про то, что выразить не получается. — Хочешь попробовать? Открыть рот не удалось. Макс смог только глазами сказать “да”. — Я не… — Знаю. На это — похуй. Он все знает. Про каждое из многочисленных “не”. Не готовился. Не позволял себе даже думать об этом уже столько лет. Боялся. Жаждал. — Постарайся расслабиться. Дыши. Дай знать, если передумаешь. В любой момент. Осторожные касания показали, как лечь так, чтобы было удобно. Чтобы Максу было удобно. Губы дотронулись до копчика едва уловимо, но бесконечно пронзительно. И медленно двинулись вниз. Макс замер, прислушиваясь к ощущениям. Дышать. Дышать сквозь комок внутри получалось едва-едва. Невесомое прикосновение губ. Спокойное, долгое, так, что выдох чувствуется — языком. Такой щемящей, безбрежной, застилающей нежности Макс не чувствовал никогда. Правильный первый раз, которого когда-то не случилось. Он точно знал, что рубец чувствуется. Слезы потекли как-то сами. Макс заметил их только тогда, когда Он стер их языком. На руках Макс стал тихонько всхлипывать, спрятав лицо. Ладонь на спине помогала усилием воли раз за разом заставлять себя дышать. — Я здесь. Я с тобой. Макс заревел от этих слов в голос, до воя. От того, что Он все знает и не брезгует. Не отвергает. Перед глазами неслись мучительные картины прошлого. Он снова ощущал все, что с ним делали. Запахи, вкусы. Руки, члены. Но отчего-то не боль. И не страх. — Посмотри на меня. Пожалуйста. В голосе не было угрозы. Только обеспокоенность. Макс рефлекторно повиновался. Надрывное, исполненное горечи, высшей степени сожаления, на срывающемся выдохе: — Маленький… Большим пальцем осторожно утирал слезы. Медленно, сдержанно, делая паузы на то, чтобы подобрать слова, не сводя глаз с заплаканных, красных, потерянных глаз на пугающе бело-красном лице: — Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через это. Не твоя ошибка, не твоя вина, не твоя ответственность. Ни на секунду. Ты не заслужил. Никто такое не заслужил. Ты не грязный. Ты не жалкий. Ты не слабый. То, что было в твоей жизни, не определяет тебя. Ты очень, очень сильный и смелый. И замечательный. Я горжусь, что мне выпала честь быть с тобой рядом. В твоей власти присвоить все, что они старались у тебя отобрать. Выть Макс перестал. Даже взгляд сфокусировал. Калейдоскоп внутреннего Ада перестал вращаться. — Я верю, что ты когда-то сможешь себя простить за то, чего не совершал. Я здесь. С тобой. Для тебя. Макс никогда не понимал разницы между сочувствием и жалостью. Оказалась, что все запредельно просто. Со-чувствие. Когда с этой болью ты больше не один. Сухие губы медленно коснулись лба. Макс закрыл глаза и уткнулся куда-то в шею. Родион обнял и крепко прижал к себе. Ритм сердца давал понять, что ему точно не все равно. Несколько часов они просто лежали рядом. Кожа к коже. В тишине. Прервались только на таблетки — сработал будильник. Неожиданно Макс сел. — Я хочу попробовать. — Для меня? — Для себя. Вернулась такая нужная сейчас тишина. — Спасибо. Я очень ценю твое доверие. Прости меня, пожалуйста, я очень серьезно ошибся. Родион бережно дотронулся губами до ладони, а потом крепко ее сжал в своей. — Я постараюсь сделать все, чтобы тебе было хорошо. Я обязан сказать, что не могу этого гарантировать. Пожалуйста, говори со мной. Мне очень важно, чтобы я понимал, что ты чувствуешь. Сразу дай знать, если малейшее сомнение появится. — Спасибо. Они какое-то время обнимались. Теперь подумать явно нужно было Родиону. Чтобы хуйни не натворить снова. В этот раз все было еще медленнее, нежнее и осторожнее. То, как Макс стонал, изгибался и насаживался на пальцы, было безапелляционным доказательством того, что получилось все сделать правильно. — Я хочу тебя почувствовать. — Нужно время. Говори. Это не означало слов. Это снова бережная просьба хоть как-нибудь отвечать, если движение будет значить не только счастье. — Попробуешь сам? Кивок не оставлял сомнений. Родион сел и спустил ноги с кровати. Можнода. Рот Макса материализовался на члене мгновенно. Ааах. — Поможешь? С серебристой упаковкой Макс справился, не отвлекаясь от дела всей жизни. Оторвался только для того, чтобы исполнить веленое. Беззаботная улыбка на его лице наглухо вымарывала из головы все переживания о начале этого вечера. Почти забытое блаженство. Отдаваться. Принадлежать.