Ниоткуда с любовью

Откр: 22:12

Контракт закончился. Макс не сел, что можно считать триумфом. Встречались почаще, но, в основном, по делу или просто поговорить. Тактильнее, чем давно когда-то, до всего, но не более того. Обоим было не до этого. “Завал на работе” предполагает, что это временно. Непрекращающийся рабочий день и околорабочие тусовки в промежутках говорили, что это надолго. “Приезжай срочно” “Буду через полчаса” Неважно, почему и зачем. Родион просто так не напишет подобное. Значит, важное и не терпящее отлагательств. Уложился даже меньше, чем в полчаса — 24 минуты. Город в этот время заведомо пустой, но машину быстрее обычного подали. Макс нервничал. Точно не пиздец — он сказал бы оставить телефон дома, если дело критическое. Они давным-давно договорились, что это “приезжай один”. Уже пригождалось. Родион стоял у двери, злой как черт. Это, мягко говоря, не внушает оптимизма. Что, несекретный пиздец? Взгляд уцепился за лежащую на полу кучу одежды, по размеру, очевидно, не принадлежащей хозяину дома. Все интереснее и интереснее. — Привет. Обнял крепко. Значит, не на него злится. Уже хорошо. — Поиграем сегодня. Сам все поймешь. Иди в спальню. Последнее таким специфическим тоном, что характер игры становится очевиден. В спальне ждала удивительная мизансцена. В углу на коленях, лицом к стене, стоял нынешний нижний Родиона, и, судя по дрожи, изо всех сил старался не реветь. Макс замер в проходе. Идти в спальню сказали, а вот куда — не сказали. И ой не то время, чтобы думать своей головой. Зато очень вовремя обняли со спины. И грянул гром. — Вася очень сильно накосячил. И, на ухо: — Позвал тебя, чтобы не убить мразоту. Понимания происходящего не добавилось. Зато Макса очень грела мысль о том, что Родион позвал именно его. В такой ситуации, не в такой — совершенно все равно, когда быть полезным. Короткое прикосновение к плечу намекнуло, что пора беззвучно опуститься на колени. — Васе очень нужен урок хороших манер. Поможешь, маленький? А пацан-то дрожит. — Да, Мастер. Чуть не замялся перед второй частью. Пришлось наугад. Они не пользовались этим никогда, Родион не счел необходимым, но здесь очевидно надо было произвести нужное впечатление. Короткий кивок подтвердил, что да, в точку. — Вась, повернись сюда. Ты в любой момент можешь сказать нет и уйти. Тебя никто не держит. Но обратной дороги не будет. Понял? — Д-да.. Сэр. По тому, как зареванный мальчишка рефлекторно дернулся, забыв добавить обращение, стало понятно, что проблемы с дисциплиной не впервой. Ему действительно нужно учиться. — Его руки — мои руки. Помни об этом каждую секунду. От последнего парня передернуло заметно сильнее. Он моргнул только. Ох же идиот, сам нарывается… Родион перебрался на кровать, дальнейшие указания не заставили себя долго ждать. — Лицом ко мне. Быстро! Макс, в правом шкафу флоггер серый возьми. — Да, Мастер. Но глаза округлились. О том, что он добрых лет пять ничего в руках не держал, Родион, конечно, знал. Не херня из секс-шопа, а вполне девайс — тяжелый, тоненький, достаточно жесткая кожа, в меру узкие хвосты на конус. И не переборщить, и уже хоть увесисто, хоть звонко. — Начинай. — Да, Мастер. Мальчишка скрючился, а Родион вцепился глазами в Макса. Поначалу кистью, а дальше — просто едва заметным движением головы показывал, что и куда. Ритм, темп, сила. Просто Его рука. И эта мысль грела, а тощая задница под плетью вообще никаких эмоций не вызывала. Так, поле для работы, следить за техникой. Тело помнит, как это делать — мышцы быстро стали поднывать, но это даже не стоит внимания. Тишину прерывали только мерные звуки ударов, а еще сдавленное сопение мальчишки, особенно если хвосты приходились не туда. Даже смотреть не стал. Их обоих повело — одного сильно, другого помаленьку. Значит, хватит: — Макс, спасибо, достаточно. Сядь на банкетку. — Да, Мастер. И совершенно неважно, что будет дальше. Хоть сидеть всю Вечность, хоть запороть насмерть — все равно. Не человек, а часть сложно устроенного целого. Та часть, которая старается угодить и быть полезной, а более ничего. Макс и не заметил, как на коленях образовалась все та же костлявая задница. Его это не касалось. Его касалось “Ладонью”, вызвавшее непременное “Да, Мастер”. Прозвучало почти одновременно с ударом — тело делает, что велено, а для открывания рта пришлось вспомнить, что существует рот. Та же схема. Кивками ритм, долгий кивок — сильнее. Мальчик теперь знал их тайный язык — он смотрел в глаза, которые на его не смотрели, и считал. И считал. И считал. Макс знал, что мальчишке больно. Что шипит, стонет, подергивается и изгибается совершенно не наигранно. Просто это было совершенно не его дело. Впрочем, помимо пронзительных глаз, это было единственное, о чем он знал. — Ты — в угол. Макс, сюда. — Спасибо, Мастер. Без чужого туловища было легче. Осторожно опустился на колени — ноги затекли, голову склонил, пошел тихонько. — Дозволите, Мастер? Глубоко вниз согнулся у кровати, лбом уткнувшись в ковёр. Между собой всегда было достаточно “можно”, но для этой обстановки слишком фамильярно. — Залезай, мой хороший. Ты такой молодец… — Счастлив Служить, Мастер. Родион крепко обнял и дотронулся губами до уха: — Маленький, возвращайся. — Не покалечь сильно, им еще пользоваться. И, склонившись, тихо: — Позаботься, чтобы ему было не только больно. Умоляю, только не ржи, сделай серьезное лицо. Родион жестом указал себе на колени и принялся неторопливо по голове чухать, как большую собаку. — Васечка у нас любит фистинг. Покажешь дяде Максиму, что умеешь. Пацан немедленно стал пунцовым, щеки даже превзошли в своем оттенке выпоротый зад. Тон Родиона был настолько деланно-похотливым, что годился скорее для похабных анекдотов. Ой не зря предупредил. — Ты чистый? — Да. — Чем? — Душем. — Сколько раз? — Пять. — Тебе понравилось? Тишина. — Тебе понравилось, шлюха? — Д-да… Обескураженный такой откровенностью перед незнакомым человеком юноша явно не на такой вечер рассчитывал еще несколько часов назад. Ой не на такой. — Макс, всё где всегда. Макс с деловым видом вытащил из тумбочки коробку с перчатками, коробку с салфетками и смазку. Осознав, что черный латекс покрыл обе руки, мальчик заметно напрягся. — Будешь блажить — получишь кляп. Лицом ко мне, раком. В глаза смотри. Макс был сосредоточен. Не больше и не меньше, чем если бы ему было сказано сходить за хлебушком или там с косячной таблицей помочь. — С двух начни, там свободно. Еще. Все. Не нежничай. Макс мог поклясться, что команды звучали не для него. Он знал о них раньше, по тому, как уголок губ смещается или тому, как морщина на лбу то появляется, то исчезает. Прошло совсем немного времени, и на запястье сомкнулась плотная манжета ануса. Давно не ощущал. Скучал, оказывается. Вспоминал, как оно — перебирать пальцами внутри плотно обнимающих стенок. — Вторую добавляй. Пацан завозился. Ему точно не больно, слишком податливый. — Ну, и чего ты хочешь? Пантомиму с этого ракурса не увидеть, а вот выразительное мяфкание явственно дало понять, что кое-кто безоговорочно охуел. — Словами. — Попперсы, п-пожалуйста, сэр. Глубоко внутри Макса поднималась злость. Настолько не уважать Его, что соблюдать правила только если выгодно… Ах ты свинья. — Обойдёшься. Не заслужил. Потерпишь. Недовольство нашло себе выход в “не только боль”. Баловаться с простатой, когда ты можешь дотронуться до нее каждым пальцем, довольно увлекательно. Не было никаких сомнений, что парнише ничего не достанется. — Макс, поверни его, мне так не видно. Макс знал, что видно. А вот мальчик явно не знал. Поворачивать рукой изнутри оказалось забавным опытом, он так старался. Первый раз за вечер старался, потому что на кону его бесценная жопа. Он действительно не понимает, кому она на самом деле принадлежит. — А Васечке, я гляжу, все нравится. Макс, выеби его. — Мастер… Простите. Стыдливо кивнул в сторону своего паха. Этого приказа он никак не мог исполнить немедленно. — Пусть тебя мальчик отблагодарит. Может, поймет, для чего рот нужен. Кисть расслабь. Минуту спустя, сняв перчатки и спустив джинсы, Макс первый раз увидел что-то искреннее в глазах мальчика. Страх. — Я бы очень удивился, если бы у него на тебя встал. Ты что, правда думаешь, что ты можешь быть ему интересен? Соси. И тут до Макса дошло. Настолько нереалистичных представлений о собственной исключительности он давно не видел. Многое сказал бы, чтобы выразить свое недоумение. Если бы мог говорить. Только вот такого эффекта бы это все равно не произвело. В вопросах минета мальчику тоже было, чему учиться. Гораздо чудовищнее был тот факт, что он даже не пытался хотя бы изображать, что старается. Макса это злило не потому, что ему чего-то хотелось — ну да, теплое и влажное, ну да, шевелится. С бóльшим успехом можно было в ванне подрочить. А в том, что если Макс Его рука, то это Его член. И относиться настолько равнодушно — великий грех. Но отсюда можно было смотреть Ему в глаза. Он улыбался, отвечая взглядом. Их безмолвный разговор с лихвой перекрывал всякое ощущение от тела. Макс постарался расслабиться, выровнять дыхание и раствориться в самых важных на свете глазах. Это продолжалось долго. Мучительно долго для одного и недостаточно долго для другого. Для этого не могло быть достаточно. Очень вялая эрекция при ощутимо уставшей челюсти явно стоила Васе самооценки. Макс же перестал существовать в реальном мире, утонув в глазах, которые рассказывали то, что никогда не выразить иначе. — Хватит позориться. Родион усмехнулся, улыбаясь. Впервые за вечер настолько тепло, искренне и от всей души. Едва ли только за этот вечер. — Иди сюда, мой золотой. А ты смотри. Акцент на слове “иди” дал понять, что вот прям ногами. — Спасибо, Мастер. С осоловевшим лицом забрался на кровать, и там опускаясь на колени. Садиться иначе в Его присутствии казалось святотатством, если в этом не было нужды. — Ты такой молодец… Ложись, здесь, да, так, хороший мальчик. От того, как Он это говорил, срывало крышу наглухо. От того, что происходило дальше, крыша отправилась в кругосветку. Даже не снилось такое, потому что наглости о таком думать не было. Горячие губы, умопомрачительный язык, чуткие руки. Ласкал. Хвалил. Приложил палец к губам, когда оказалось, что “спасибо” у Макса отчаянным речетативом вырывалось чаще, чем вдох. Разрешил стонать и подставляться. Фантасмагория сменилась успокаивающей нежностью. — Доделай, пожалуйста, теперь у тебя получится. — Да, Мастер. Спасибо, Мастер. — Стоп! Макс окаменел. Замер посреди движения. Повинуясь взгляду отдернул руку и резко, рывком вышел. Судорожно сжатые мышцы пытались не пускать, но это сопротивление несложно было преодолеть. Кажется, мелькнул пульсирующий блестяще-розовый. Указующий взгляд — снять резинку, поворот головы на четверть — сколь возможно быстро, в два широких шага, добраться до кровати, и беззвучно на ней устроиться. Худой зареванный мальчишка с истекающим предэякулятом членом и пульсирующим раскрытым анусом смотрелся жалко. — Руки за спину. Прикоснешься к себе — яйца оторву. Смотри. Макс… — кивок вниз. — Спасибо, Мастер. Устроившись головой на коленях Макс щекой робко дотронулся до паха. Губами одними спросил в той самой форме, к которой давно привык. Желание благодарить разрывало изнутри. — Можно, маленький, можно. Это было непривычно громко. Макс понимал, что это часть игры — но, Господи, какой! Он очень охотно к ней присоединился. Сам восторженно мычал, насаживался горлом до слез и спазмов, поворачивался своими лучшими ракурсами, извивался. — Яйца сожми. Сильнее! — смазку в руки — Палец. Ах… Молодец. Еще. Еще. А потом Родион за волосы стащил его с члена, покинувшего рот с потрясающе пошлым звуком, и всучил презерватив. — Груби. Чувствовать Его оргазм под собой сегодня было особенно горячо. Макс и так был на грани. А Родион распалился, вырисовывая на нем особенно утонченные вензеля. Пальцами, губами, языком, щеками, бедрами, черт знает чем еще. Абсолютно умопомрачительно. Макс никогда в жизни так не стонал. — Чего хочешь? — Хочу порадовать. — сложно говорить, когда изо всех сил сдерживаешься, чтобы не кончить. — Можно. Ласковые губы накрыли головку. А дальше был только фейерверк. Они просто лежали вместе. Приходили в себя. Родион медленно сел. — Спасибо, маленький. Едва уловимое, на грани чувств, прикосновение тыльной стороны пальцев к подбородку. — Ты такой молодец… Так старался для меня. Максу не нужно было объяснять дважды: он запрокинул голову до хруста и немного склонил ее вправо, чтобы пульсирующая синева стала центром композиции. — Спасибо. Голос сбивался. Он знал, почему Родион поставил для себя крест на асфиксии. Потому что только чудом не поставил кладбищенский. Бесконечно уважал это решение. Но как же был счастлив, что сейчас для него сделано исключение. Когда пальцы дотронулись до шеи, совсем нежно, поглаживая, Макс закрыл глаза и правой рукой нашел, кажется, бедро. Совершенно не имело значение, что, просто Родиона. Когда большой палец лег на сонную артерию, он подался на него, приподнимая голову. Не потому, что хотелось до дрожи, хотя, конечно, хотелось. Показать, что принимает на себя эти риски. Что желает всего, что будет дальше происходить. А потом мир окончательно перестал существовать. Только тишина, прерываемая пульсацией в ушах. Только теплая, уютная, всепринимающая, бесконечная пустота, пришедшая на смену ярким всполохам перед глазами. Когда ощущение тела растворилось и пришла судорожная вибрация — позволил руке дрожать сильнее, дважды усиливая это движение до очевидного нажатия. Макс знал, какая на нем ответственность. Макс всегда знал, когда остановиться. Давление ушло. После непрекращающегося падения в Вечность пришел безбрежный покой. Глубокое замедленное дыхание, восстанавливающееся сердцебиение. Не шепот даже, движение губ — говорить еще не получалось — “спасибо”. Ласковое прикосновение пальца к губам значило, что услышано. Макс не хотел открывать глаза. Сладкая нега застилала, одеяло приятно согревало. Заботливые руки поглаживали, обтирали, окружали лаской и безопасностью. Оберегали. — Ты как? — целомудренный поцелуй в висок. — Спасибо. — Тебе спасибо. Попей, пожалуйста. — ладонь под затылок. Глаза приоткрыл. Сладкое что-то, но вкус не разобрать. Сознание возвращалось потихонечку. Родион сидел рядом, медленно поглаживая по руке. На лице читалось умиротворение. Одно на двоих. — Пошел вон. Мальчик вылетел из спальни, осторожно закрыв за собой дверь, и засеменил в уборную, приводить себя в порядок. — Как ты его терпишь? — Что ты имеешь в виду? — То, что он сейчас пошёл не сразу на лестничную клетку. Родион засмеялся и погладил по щеке: — С такими стандартами я терплю всех, кроме тебя. Макс кивнул в сторону оставленного беспорядка. — Уберу? — Забей, пусть лежит. Шумно закрылась входная дверь. — Что он натворил? — Назвал Даню “потасканной шлюхой”. При Витальке. — Ох ты ж, блять. Мразина. — Поэтому я тебя и позвал. И поэтому не сказал. — вздохнул, гладя по волосам. — Почему так мягко? — Ему еще перед ними извиняться. Так себе сюрприз будет, если я ему челюсть сломаю. Данечка с Виталей больше никогда не будут похожи на себя прежних. За полтора года это стало очевидно. Абсолютно все знали, что случилось: в общих чертах. На уровне статей, по которым, конечно, не завели никаких уголовных дел, но этого было совершенно достаточно, чтобы быть настолько бережными, насколько это вообще возможно. И Родион, и Макс с Виталием дружили достаточно близко для того, чтобы знать и пофамильный список участников со званиями и номерами нагрудных знаков, и поминутную хронологию произошедшего. Его заставили смотреть. — Как они? — Даня не слышал, Виталик… — вздохнул — Хуево Виталик. Завтра встретимся. Ударим химсексом по запою. — А выхухоль? — А выхухоль перед этим с кляпом пойдет Дане в качестве учебного пособия, он ж выпросил себе кнут и теперь экспериментирует. Если Дане вдруг сильно понравится — оставлю, но я очень сомневаюсь, что мелкого надолго хватит. Если нет — ну, на вечеринку возьму, а дальше взашей, конечно. Все, спи давай, через три часа вставать. Воспоминания об этой ночи позволяли пахать, как не в себя, месяц за месяцем. Еще одна вещь, которую они никогда не обсуждали. Но взгляды отчетливо говорили, что помнят оба. Не забудут.