Ниоткуда с любовью

Мф. 5:7

Город встретил золотой осенью. Когда-то это было любимое время года. Теперь это уже не имело никакого значения. Зияющая пустота внутри стала теперь размером с дом. В нем и жил. Это было не просто предательство. Хладнокровное равнодушие. Горькое даже по общечеловеческим меркам. График этого спонтанного визита включал в себя вереницу имен. Одна встреча сменялась другой. Было очень важно успеть всех повидать. “Ты в городе?” “Неа” “Жалко, хотел тебя увидеть” “Ты до какого?” “До 14, уезжаю в обед” “Успеем. Мы вернемся в ночь. Приезжай. Буду очень рад, соскучился. Заодно похвастаюсь квартирой!” Утро началось с уведомления, от звука которого мгновенно ушел сон. “Блять, я заболел. Спать невозможно, ибупрофен не помогает. Очень тебя жду” “Ох жеж! Я уже завтра приеду. Парацетамолом приправь, он в синей коробке в глубине шкафа. Надеюсь, поможет. Мед привезти?” “Ок, поищу. Не, не надо, себя главное привози!” Восемь ровно. Онлайн. Как всегда. Написал наудачу. “Вы проснулись?” “И тебе доброе утро! После 11 приезжай, вот адрес.” Исторический центр. Тут у каждого здания биография на три тома. Потрясающая архитектура. На соседней улице любимый музей. Макс часто бывал в этом районе когда-то в прошлой жизни. — Привет! Макс повис на шее. Они не виделись чертовы полтора года. Родион чмокнул в макушку. — Эээй, задушишь! Проходи. Оля, Макс. Пить будешь? — Интересное предложение до полудня… — Но это ламбруско! Розовое, Дель Эмилия. С синими буквами на этикетке. То самое. — И ты еще спрашиваешь?! Впрочем, в этой запредельно богемной квартире пить по утрам было органичным. Оля оказалась хореографом, а ездили на балетный фестиваль. Прекрасно посидели, поболтав об искусстве, политике и мироустройстве. Ну, и обо всякой хуйне, конечно. К счастью, новая знакомая вскоре засобиралась — поезд, а еще надо по делам забежать. Закрылась входная дверь. Лица обоих изменились в ту же секунду. Макс сник, Родион перестал улыбаться. — Спасибо, что ты приехал. Я очень скучал. У тебя все нормально? — Вообще не нормально. Пойдем, выпьем. Есть, что покрепче? — Конечно есть, в холодильнике посмотри, там на выбор. Рассказывать все это дерьмо по трезвяку Макс категорически не мог. Ошейник носить перестал с год назад, когда Тема явственно сошла на нет. Но он врос под кожу. У мужа оставалось неопровержимое право на императивы, для выполнения которых не существовало категории возможности. Они регулярно этим спасались. Это позволяло есть при очередном возвращении анорексии или там ходить на курсы, когда выходить из дома было невыносимо. В июне Макс попросил, чтобы он за ним присмотрел, слишком сильные суицидальные мысли. Опасно больше привычных фоновых. Если оно не пройдет за неделю-другую, то надо к врачу, а сил сделать это нет. Муж согласился. Мысли с тех пор не отступали ни на секунду. Только усиливались. Не прозвучало ни одного чертового слова. Ни звука. Ни жеста. — Я так облажался. Не надо было его в Тему затаскивать… Но мне ж, блять, нужен Верх, я ж по-другому не умею. Вот и слепил из того, что было. Родь, я никогда не видел человека, которого, блять, стеком невозможно научить пользоваться за несколько лет! Самое ебучее, что ему зашло. А я ж и асфиксию ему показал. Психопату. Да, у меня очень хуево с самосохранением. Но проблема-то не в этом — у него же нижние были! Он, блять, к ним с ремнем ездил. Он. С ремнем! Ему и флоггер-то давать можно только игрушечный. Мне теперь с этим жить. Макс не запомнил, в какой момент и почему встал на колени. Дернулся щекой к открытой ладони. Губы сложились в тихом, почти неслышном “пожалуйста”. Макс на мгновение охуел от того, что сморозил. Осознал, какое же чудовищное дерьмо натворил. Настолько, что больше не смог продолжать дышать. — Маленький… Все хорошо. Ты всегда можешь меня попросить. Ты молодец. Воздух вновь заполнил легкие. Стало так легко. — Не потому, что ты накосячил. Ты не косячил. Потому, что тебе это нужно. Смотри на меня. Стремительно, сильно, но так спокойно. Макс не пошевелился. Тепло потекло от правой щеки сначала по всей голове, а потом нежно растеклось до самых пальцев ног. Нелегко было дышать и не закрывать глаза, растворяясь в ощущениях. Но легко было растворяться в пронзительных карих. Макс подставил вторую щеку. От следующей, острой и хлесткой, во все стороны побежали сияющие звездочки. Они переливались, искрились и зудяще щекотали. Необычное чувство, но такое радостное. Третья, наотмашь, тонко и проникновенно говорила о том, для чего, как всегда, не было слов. Что-то на космическом. Яркими, но нечеткими образами. Родион оставил ладонь на щеке и печально вздохнул, поглаживая следы. У дотянувшегося ее поцеловать могло быть только одно слово. — Спасибо. — Иди сюда, маленький. До выезда оставалось пятнадцать минут. Приехал попрощаться, а вдруг ожил. Желания желаниями, а семья семьей. Всю дорогу Макс думал о том, что еще одна пощечина и он уже не смог бы уехать.