Сто вариантов отказа

Если бы Картман считал свои неудачные попытки сблизиться со Стэном в последнюю неделю, то он бы смог набросать список с новой сотней отказов, но только в отношении дружбы. С того дня, как они коротко поговорили в очереди на кассе, он не смог создать ни одного повода для разговора. Стэна то через секунду крал сраный еврей, параллельно посылая волны презрения Картману, то Венди заставляла Картмана ощущать себя третьим лишним, хоть и не выглядела так, словно против его компании. Но чаще всего сам Стэн во время только начавшегося разговора с Картманом, отвлекался на своих друзей и спокойно уходил. Эрик настолько отчаялся, что готов был всю ночь простоять под окнами Маршей, напевая глупые серенады с гитарой в руках, с арфой, со слезливой скрипкой, на чертовом ксилофоне, лишь бы получить хоть какую-то реакцию. Нужно было смириться: он был неинтересен. Ни в романтическом плане, ни в каком бы то ни было, скорее ад замерзнет, чем Стэн однажды решит ответить на его дружбу. Картман задыхался от ощущения своей невидимости, стыда за свою навязчивость и неразделенных чувств, которые подчистую стерли все остальные аспекты его личности. Он не мог придумать хороший план, весь его мозг был засорен романтической чушью и сахарными мечтами о походах за ручку. Он сидит в кафетерии на протяжении целого урока, кому нахрен нужна учеба, когда он в сраном тильте, из которого нет выхода. И как только он готов был объявить себе, что выходит из игры и будет полагаться исключительно на время, за один столик с ним садится, мать его, Стэн. Картман поднимает голову и видит Клайда, который по-плюшевому злобно просверливает Стэна взглядом. — Он тебя уже неделю хочет о чем-то спросить, тебе так сложно дослушать? Выслушай и только тогда уходи! Этому инструменту не нужны указания, он играет собственную мелодию, которая беспощадна, но иногда соблюдает ритм, которому нет объяснения. Он определенно заслуживает место в любом скваде по борьбе с зомби апокалипсисом, как человек, который спасет мир. — Да, сэр, — чувствует себя пристыженным Стэн, после чего Клайд уходит за своим ланчем, оставляя их наедине. И возвращается, только чтобы отогнать Кайла, который хотел подойти. — Что ты хотел спросить? Прости, я не знал, что это важно и мне было неловко за последний раз, будто ты меня осуждаешь. Картман проглатывает слова и прокашливается. Теперь нужно было придумывать весомую причину, которая может быть связана только с хиппарем, иначе он будет выглядеть невменяемым преследователем. — Знаешь, у нашего друга, Иисуса, сейчас проблемы с прессой. Все, что он говорит, они трактуют с подменой понятий, хоть он и очень точно выражается. В общем, наше общество сошло с ума и считает Иисуса ксенофобом и газлайтером. Он может попасть под отмену. — Ну, если есть желание, можно кого угодно отменить. Я не удивлен, — вздыхает Стэн. — Я так понимаю, ты хочешь ему помочь? — Да, я тут набросал для него речь, которая поможет ему отделаться от претензий, — а он реально написал ее, пока сидел в кафетерии, не для того, чтобы помочь, а в качестве развлечения. Он передает листочек со своим творением, и Стэн начинает читать. Почерк у Картмана неожиданно оказывается миниатюрным и аккуратным, а вот вещи, написанные им, ужасают. Больше напоминает сценарий для стендапа «а что если бы Иисус был фашистом?». Стэн сдерживает смех, оскорбить Картмана, который старался, он не хочет, но в качестве попытки оправдаться его речь никуда не годилась. Снова эта эмоция сдержанного веселья, которую Картман так любил видеть. Точной причины он понять не мог, другие люди могут помирать от смеха из-за его шуток или испытывать крайнее возмущение, все это ему до одури нравилось, хоть признаваться в этом он бы не стал, но попытки Стэна сдерживать смех из-за его — только его — действий, заставляли бабочек в его животе убивать друг друга. — Слушай, я не думаю, что это подойдет, — на фоне Кайл пытается пройти к Стэну, а Клайд загораживает ему проход, вытянув руки в стороны и перемещается в зависимости от того, в какую сторону пытается направиться Кайл. — Иисус же хочет оправдаться, так? Так что, думаю, ему стоит объяснить свои прошлые заявления и подчеркнуть, что он не имел в виду ничего плохого. — Нет, Стэн, это заранее провал. — Почему? — он сбито с толку смотрит в его глаза, зрительный контакт заставляет Картмана нервничать, он переминает пальцы и незаметно глотает воздух. — Чем больше оправдываешься, тем больше будешь оправдываться и за свои оправдания в том числе. Это неверная риторика, ты не должен давать людям понимать, что на тебя можно давить, что с тебя можно получать ответы на что угодно. Не хочешь иметь проблем с твиттерской общественностью? Засунь язык в задницу. Не хочешь иметь проблем и не хочешь молчать? Нападай. Бизнес. Стэн молчит около минуты, пытаясь примерить теорию Картмана к собственным привычным логическим цепочкам и приходит к выводу, что что-то в этом есть, но речь все равно считает неуместной. — Насчет Иисуса... — Я ради него на все готов, — он сказал это так, как сказал бы «ради тебя». — Что от меня требуется? — Дело в том, что я бы и сам помог, но он очень доверяет тебе, не Кайлу. Так что он примет мою помощь, если ты придешь со мной, — Картман думает о том, что ловко он закрутил это так, чтобы Стэн смог провести время со своим кумиром. Стэн кивает. — У тебя есть мой номер? Я, если честно, не пользуюсь мессенджерами, считай меня дедом, но меня они нервируют. Картман безмолвно передает ему свой телефон, где быстро открывает набор-панель и смотрит за тем, как Стэн вводит цифры. — Так. У тебя, оказывается, есть мой номер, — сообщает Стэн, при этом выглядя неловким. — Я у тебя подписан Подружка дьявола. — А, это... — Будет справедливо, если я себя переименую? Переименовал, — Стэн возвращает мобильник. — Позвони, когда надо будет подойти, только заранее, я могу быть занят. Стэн ушел с Кайлом, который так и не смог преодолеть стену Клайда. Стоит отдать им обоим должное, один проявил себя как исполнительный охранник, а другой принял борьбу молча, так и не воспользовавшись своим навыком ведения переговоров. Картман заглянул в контакт, который Стэн оставил открытым, он ожидал чего-то дефолтного, но увидел вместо своей подписи, сделанной в шестом классе, словосочетание «Друг Месси膻. Это его в космических масштабах взъебало, Стэн учел его нежелание давать контактам обезличенные названия, в них всегда было заложено особое настроение. Но такое с ним было впервые. Казалось, что контакт исчезнет с сим-карты, как только он захочет посмотреть на него снова.

***

— Слушай, Кайл, это твоя сфера увлечений. — Да? — Представь себе ситуацию, в которой ты должен оправдываться за свои мелкие проступки, которые даже назвать так тяжело, перед массой людей, а ты публичная персона в этом примере. Как здесь вообще можно поступить, чтобы не стало хуже? — Деталей мало, но одно я могу сказать уже, — взгляд Кайла задумчиво пропадает в пространстве. — Оправдываться нельзя, виноват ты в чем-то или нет. Хочешь выйти из положения — делись принципиально новой информацией, которая может засесть в головах у людей. Не факт, что поможет выйти из положения, а ты... — восторженное изумление на лице Кайла. — Наконец-то увлекся риторикой? — О... Нет-нет-нет, Кайл, нет. Он размышляет о том, что если рациональный Кайл высказал почти то же самое, что продвигал жиртрест, то один он ошибался в вопросе, что было в какой-то степени неприятно.

***

Договориться о встрече с Иисусом было просто, представители протестовали, ссылаясь на занятость клиента, но сломались под натиском аргументов, что Иисусу бы не понравилось, что с ним обращаются, как с коммерческим продуктом. Оставалось самое сложное — приодеться к несвиданию и примириться с мыслью, что он идет на него с кем-то настолько религиозным. С одной стороны это его отталкивало, но когда это единственный способ взаимодействия, выбора нет. Он решил не мелочиться и надеть свой лучший костюм, правда гномы очень долго гладили его — он их поймал на краже трусов и периодически заставлял батрачить на себя. Со штанами они возились дольше, поэтому он ходил по дому в пиджаке, рубашке и трусах с телефоном в руках и в процессе передумал, решив сохранить повседневный вид. Было бы странно, если бы их со Стэном аутфит разнился, да и гномы подозрительно часто спрашивали, на какой такой важный банкет он собирается идти, что частично давало подсказку о его переусердствовании. Все внимание должно быть сосредоточено исключительно на Иисусе. Так же он хотел спросить у мессии о том, какие отношения считаются греховными и вычеркнуть пункт отказа №55. «Господь против греховных мужеложеских союзов, гори в аду». Картман проверил, на месте ли его записная книжка и выдвинулся в назначенное место встречи на электросамокате — а то было неподалеку от парка аттракционов. Он сразу заметил Иисуса, который был в темных очках и осматривался по сторонам, видимо боясь, что изголодавшиеся по мясу журналисты поджидали его и здесь. Маршу он позвонил днем ранее, сообщив время и место сбора. Они должны были провести с ним консультацию, которая помогла бы выйти ему из затруднительного положения, таковым был план встречи, лишь бы Стэн потом не ушел с Иисусом на пляж... Нет, нет, нет, у него есть Венди, он бы не стал поступать так безрассудно и, опять же, по-богохульски. Стэн явился как на деловую встречу и сразу же хотел приступить к делу, но Картман его осадил и предложил для начала разогреться, прокатившись на паре аттракционов, сладкой ваты там купить. Стэн пожал плечами и согласился, веских причин отказываться у него не было. Зрелище получилось одним из самых лучших: они вынуждали Иисуса познакомиться с американскими горками, отправили прокатиться на «лифте», которое мессия обозвал как «бесовская машина Сатаны», после чего с этого же аттракциона вылез контуженный Сатана вместе с Саддамом и заявил, что он здесь не при чем и сам охренел. Большую часть дня Стэн получал сообщения на телефон, из-за которых напрягался, вздыхал, но сразу же отвечал. Возникало ощущение, что он может уйти в любой момент, но как только он убирал телефон в кармашек клетчатой куртки, вновь включался в легкую атмосферу и казался бодрым. Как бы Картману ни хотелось знать, кто ему писал, он делал вид, что ничего не замечал. Было бы плохо, если бы Стэн все узнал несвоевременно. У жиртреста было хорошее чувство баланса, и он понимал, что будет перебором в один и тот же день расспрашивать Иисуса о гомосексуализме и наседать на Стэна как ревнивая подружка. Финальным пунктом рандеву с Иисусом стало колесо обозрения, после которого они должны были разойтись. Негласно было решено провести консультацию по общению с аудиторией и прессой там. — Иисус, мы тебя очень уважаем, — говорит правду Картман. — Но если ты будешь продолжать стоять на своем, то тебя отменят. Я понимаю, что это не повлияет на веру людей в тебя... В основном! Но если большинство подхватит, то это уйдет в массы и будет преследовать тебя вечно. — Картман прав. Ты нужен людям, Иисус, — соглашается Стэн. Это хорошо, что он не акцентирует внимание на однокласснике, с которым сидит по одну сторону. Так близко быть с ним и банально касаться коленями он еще был не готов — половина мозга, отвечающая за рациональное мышление и адекватную речь отключалась, оставляя Эрика выживать на одних рефлексах. — Я думаю, я справлюсь с этим, пока знаю, что поступаю правильно. — Да, но, Иисус... Ты можешь попытаться поддерживать какой-нибудь другой ущемленный класс на фоне этого, представь, какой будет эффект. К примеру, таких людей, как Твик и Крейг, сейчас это очень востребованная... — Ты че несешь, Картман?! — внезапно хмурится Стэн, очень недовольный его предложением. Картман осознает, насколько опрометчиво прозвучал его первый же тейк и готовится принять оборонительную позицию. Марш достает сложенный лист бумаги и раскрывает его. — Ты написал хорошую речь и теперь хочешь дать заднюю? Я всю ночь потратил на то, чтобы сохранить основной тон, о котором ты говорил, но подправить и сгладить прям сомнительные моменты и ты вдруг размениваешься на такую хрень?! — Подожди, я же... — Картман берет в руки лист и изумленно рассматривает текст. — Я же забрал свою речь с собой, ты ее точно не фотографировал. Но тут все в точности как у меня за исключением пары провокационных моментов. Но как? — Я просто ее запомнил, как картинку в голове, — Стэн все еще возмущен, хоть и старается не повышать тон, рассказывая все спокойно. — Я не просил отдать мне твою речь, на случай, если ты сам какие-то важные правки будешь вносить. Хотя мог и сфотографировать, да, но мне казалось, ты будешь против, если это увидит Кайл. Это заставляет Картмана чувствовать себя дураком, который не заметил, как серьезно тот подошел к делу или просто не хотел замечать, думая, что эта встреча в первую очередь имеет ценность именно благодаря возможности провести время вместе. С Иисусом, разумеется. — Почему я, блин, должен быть против? — Знаю, ребята, вы переживаете за меня, но это не нужно. Главное, это то, что вы верите в меня и истину, которая только одна вопреки трактовкам! — вдохновенно произносит Иисус, рассчитывая разрядить обстановку. Ловким движением он выхватывает речь у Картмана. — Я это возьму как знак того, что вы меня поддерживаете, но я знаю, что делать. Не недооценивайте сына Господа, — Иисус подмигивает и уже предвещает приближение кабинки к земле. Как только парни замечают это, к ним приходит одна и та же мысль. — Иисус, сделай еще один оборот с ним. — Иисус, можешь еще один круг проехаться с Картманом? Сказали они одновременно, после чего уставились друг на друга в тупом непонимании, а кабина уже достигла уровня платформы. — Как насчет вам двоим сделать еще оборот, а мне уже пора, сыны мои! — мессия покидает кабину, обрекнув обоих на повторный проезд в обществе друг друга. По ощущениям, первый оборот длился вечность, поэтому Картман впервые надолго остается наедине с Маршем в условиях, в которых им помешать совершенно некому. Он нервно потеет и пересаживается на места на свободной стороне. Стэн получает новое сообщение, на которое отвечает сразу после прочтения, но на этот раз не меняется в лице, когда возвращает телефон в карман. Они молчат целую половину оборота. — Я запутался, Картман, это какая-то новая концептуальная проделка? Метаирония? — Стэн нарушает молчание. Он звучит ровно и спокойно, так же, как люди, когда спрашивают день недели или как правильно дойти до какого-либо здания у незнакомцев на улице. — Нет, я ни в коем случае не хочу смеяться над тем, что ты считаешь важным. Это так же важно и мне. — Ну, смотри, сначала ты даришь мне эту штуку с Иисусом, потом хочешь, чтобы я помог тебе его впечатлить. И у тебя были песни, в которых ты прославлял Иисуса, Токен об этом в прошлом месяце вспоминал. И тут я подумал, что ты тащишься по нему, — он считает по пальцам, сколько аспектов указывает на его теорию. — Подожди, подожди... Так это не твоя цепочка? А чья она, блять, тогда?! — собранная картина в голове Картмана рассыпается, зато проясняются некоторые вещи. — Так ты думал, что она моя? Где ты вообще ее взял? Картман молчит, надеясь, что кабине недолго осталось ехать до платформы, он смотрит в окно и прикидывает, что до этого еще достаточно времени. И все же, молчать до конца будет слишком подозрительно, Стэн почти сделал выводы. — Я слышал в школе, что ты потерял свою бирюльку! — лучшая защита — нападение. — И твоя собака мне принесла цепочку, я думал, что она походу перепутала меня с тобой или типа того, я в этих собаках и их поведении не разбираюсь! И, конечно, я подумал, что это твое. Откуда я вообще мог знать, что это не так?! — Картман возмущается так, как если бы верил самому себе. — Ты мог просто зайти к нам и спросить, — Марша очевидно начинает забавлять эта ситуация, он весело улыбается, наблюдая за каждым ответом собеседника как за комедийным шоу. — Не могу, я боюсь твою сестру. — Она изменилась и сейчас ее незачем бояться! — Именно поэтому! Я отказываюсь принимать, что этот монстр может быть девушкой, это неправильно! — он с мурашками, пробежавшими по спине, вспоминает красивое лицо, склонившееся прямо над ним. — Окей-окей, а то, что ты в маркете сказал Венди? Про неодобрение Иисуса? — Я не хотел ей отвечать, в руке была подвеска, которую ты дал в тот день и мысли как-то спонтанно сложились в слова... Невиновен! — Стэн сохраняет крайнюю смешливость на лице. — Зачем тогда ты сегодня пришел, если до одури не влюблен в Иисуса?! — Ну, тебе нужна была помощь, и ты рассчитывал на меня. До конца я не был уверен, не знаю, почему решил принять всерьез. Из-за твоей речи наверно. — О, и ты подписал себя другом мессии у меня в контактах! — Я сделал это по рофлу, я думал, что ты это и так поймешь, — Стэн тихо смеется над растерянным видом собеседника. Он считает это милым и уморительным одновременно. — Ладно, ты дал мне подвеску с Иисусом не потому что сам хотел провести время с ним, я понял. Но почему ты вообще так хотел поучаствовать в этом и привлечь меня... Потому что думал, что я от этого в восторге? То, что не должно было быть озвучено ни при каких обстоятельствах. Слишком рано для раскрытия карт. Да, Картман планировал, чтобы Стэн постепенно сам начинал догадываться, где собака зарыта, но это тогда, когда он проникнется к Картману достаточной степенью доверия и симпатии, иначе результат будет непредсказуемым, но предсказуемо негативным. — Я, бля, думал, что ты повернут на религии! Я так долго готовил это представление, просто чтобы посмотреть на оскорбленное лицо Кайла, когда я бы убедил тебя, что евреи — зло, они убили Иисуса! — жиртрест театрально хватается за голову, изображая разочарование. Все это время Стэн наверняка думал, что Картман совсем из ума выжил, еще и вынудил на свидание с Иисусом в парк аттракционов пойти. Это был огромный шаг назад, возвращение к истокам. А как многие знают, изначальный Эрик Картман не создан для романтики даже больше, чем нынешний. — У тебя бы не получилось, даже если бы это было так. Для вида я мог и подыграть, но, — недовольным он не выглядел, только по-доброму надменным, если это вообще возможно. — Тяжело внушить мне то, во что я сам не хочу верить. Но это все равно смешно, я в какой-то момент правда подумал, что тебе все это нравится. Ты выглядел... Увлеченным? Кабина достигла платформы и, не успев завершить разговор, парни вылезли, оценив то, насколько непривычно устойчивой кажется плитка под ногами после двух оборотов колеса. — А я не говорил, что мне не понравилось. Лучшей частью было, когда ты убедил Иисуса, что чайный сервиз — вообще не страшный аттракцион, но как только он сел в чашку, ты в звуковом режиме прокрутил руль. — Ха-ха-ха-ха, ты и это видел? Знаешь, я просто подумал, что если случайно вынудю его матернуться, то буду говорить всем, что даже Иисус так делает, но он держался стойко. Они вспоминали о произошедшем, словно это случилось когда-то давно. Картман не мог подумать, что они окажутся на одной волне, если что-то пойдет не так. Но вот они оба шли к выходу из парка и смеялись. Казалось, не было тех лет, когда они проходили мимо друг друга как незнакомые люди и даже не перекидывались короткими приветствиями. — А знаешь... — Ну, я пойду, — сообщает Марш. И непонятно, на самом ли деле он хочет уйти или надо его останавливать, чтобы он не посчитал лишним остаться. Он нерешительно авторизовывается в приложении, чтобы подключиться к самокату, а Картман думает, что времени, которое они провели под конец — более, чем достаточно. Он будет вспоминать об этом весь остаток своей жизни, мечтательно смотря в потолок своей мастерской, когда ему серьезно и вежливо откажут. И это его более чем устроит. Он рад, что у него был шанс провести хотя бы такое короткое время наедине с ним в распутывании клубка недопонимания и легкомысленном смехе... Нет, этого недостаточно. Картман подается вперед, прежде чем успевает подумать, как это выглядит со стороны и хватает приятеля за край куртки, чем застает того врасплох. Он, одной ногой уже находясь на самокате, оборачивается и ожидает объяснений. — Было жесть как весело, и нам не обязательно расходиться прямо сейчас. Мы можем, к примеру... Посмотреть товары для Хеллоуина, кому, блин, вообще интересен Хеллоуин в марте? Стэн смотрит сначала сожалеюще, а потом приобретает более решительный вид, крепко смыкая губы. — Извини, но нет. Он звучит холодно, а самое обидное в этом то, что он, скорее всего, даже не колебался и не считал нужным объяснять причины.

***

Прошло три дня, а Картман все еще не мог простить свою оплошность, собирая себя по частям — но не правильно, разбирал и собирал вновь, пытаясь вспомнить, как было изначально. Он приходил в школу, просто чтобы показать, что был в порядке и пытался складывать длинные шарики в надувных животных прямо на уроках. На вопросы учителей он отвечал, что усиленно готовился к школьному представлению. Возвращался домой, брал в руки телефон и потерянно смотрел на список контактов, сбившись со счета, сколько раз хотел набрать один из номеров, как в тот день, когда звонок к чему-то привел. И когда он после того раза приковылял к заднему двору случайного заведения, где проводились детские утренники, сел у мусорки и слушал звуки праздника. Грустно ему точно не было ни тогда, ни сейчас, это было отличающееся чувство — чувство фатальной ошибки, когда бесконечно хочется вернуться обратно и все переиграть. У него в голове активизировался мозговой штурм из множества идей для рискованных авантюр. Грязные постановки, нацеленные на то, чтобы убрать с дороги мешавшихся людей, саботаж, шантаж, что угодно, чтобы добиться желаемого. Он был готов на все, чтобы стереть следы провала и обратить его в успех: на грязь, на ложь, в конце концов, он так жил всегда, не чувствуя угрызений совести. Да и, как он думал, почему он должен стыдиться, когда был в меньшинстве и просто компенсировал эту маленькую неурядицу, пользуясь всеми доступными средствами. Поток мыслей Картмана прервал звук, открывающейся двери и шагов на лестнице, которые последовали после. Они принадлежали клоуну, который веселым совершенно не казался. Он был уставшим и безразличным, тянулся к галстуку, больше похожему на платок, под своим темным блестящим пиджаком, чтобы немного его расслабить и мирно вздыхал, смотря вдаль. Будто не снимал напряжение, а созерцал прекрасный момент, понятный только ему. Картман невольно заострил на нем внимание: глубоко залип на каждый его жест, походку, нечитаемое выражение лица, просто на то, как он стоял и придавал атмосферности загаженному заднему двору. — Отто, — дверь распахнулась с мужским голосом, заставив клоуна обернуться и потрепать свою ярко рыжую шевелюру, заодно позволив Картману узнать его имя. — Поспеши, иначе менеджер нас обоих порвет! Отто. Картман бы сразу забыл этого парня, как только завернул за угол и продолжил бы разрабатывать самый циничный план сближения, на который только способен. Но как только тот мужик назвал имя, оно продолжало крутиться у Картмана в голове как прицепившаяся песня. Ему безусловно понравилось, как круто выглядел неизвестный ему тип, несмотря на клоунский прикид, но не настолько, чтобы можно было с первого взгляда влюбиться. Это был интерес другого плана, как когда видишь в магазине игрушек самую большую пожарную машинку и единственное, что ты можешь вымолвить: «мам, купи». Отто, Отто, Отто. Если бы не отвлечение этим клоуном, Картман мог создать совершенно новую ветвь событий, которая бы неизвестно к чему привела. Когда он успокоился, единственное, что у него осталось — чувство обгаженной души. К таким эмоциям Картман не привык, все, что у него зарождалось, он охотно выплескивал на окружающих. Гнев, печаль, злорадство всегда освобождали его сразу же, приобретая форму триумфа, протеста и крика или и вовсе многоуровневой проделки, демонстрирующей все его отношение. Но Отто буквально стал символом эмоций, которые остались, чтобы болезненно осесть внутри. Удивительно, что клоун, пусть и косвенно, научил его грустить. И именно это чувство позволило ему взглянуть на ситуацию шире: он не был бы в таком положении, если бы не позволил себе обмануться единственным моментом близости. Они, Стэн с Картманом, совершенно по-разному воспринимали произошедшее, для Марша это был самый обычный день, один из трехсот шестидесяти шести и не в числе пятидесяти запоминающихся. Для Картмана на кону беспечно лежала его гордость — не с самого начала, но в какой-то момент он обронил ее на видное место. Он оставил стратегию на пару дней и назвал свое отступление планом Отто.

***

В центре коридора на втором этаже здания школы находился проход в запечатанную комнату с инвентарем. По сути, проход уже никуда не вел, просто образовывая углубление в области, где находилась дверь. Картман выбрал это место на время окна между предметами для того, чтобы послушать подкаст в одиночестве и не наблюдать за тем, как остальные клубились в компании. Проход был маленьким порталом в измерение, где он не думал о том, чего был лишен и мог расслабиться, погрузившись в разговоры малоизвестных стримеров на пивные темы. Он буквально на секунду блаженно закрыл глаза, растворившись в уюте туалетного юмора. И, открыв их, не мог поверить: он видел Стэна, который пробегал мимо, как будто играл в «тише едешь — дальше будешь». Он тормознул на скорости, заметив жиртреста, прислонившегося к стене, осмотрелся и забежал к нему в проход. Картман растерянно вытащил наушники, чтобы решить, как реагировать. Но Марш ни о чем его не спрашивает, когда тащит в сторону углубления, прижимает к себе спиной и закрывает ему рукой рот. Очевидно, он не хотел, чтобы кто-то его обнаружил, поэтому обезвредил Картмана, который мог создать дополнительный шум своими вопросами, однако Картману от этого было не легче. Он застыл в немом ужасе не в состоянии дышать и, клялся, если бы понимал, что происходило, вмазал бы Стэну ногой по почке за риск его здоровью. Одна серьезная проблема — Картман не занимался физическими нагрузками, пока слушал подкаст, а Стэн бежал как ошпаренный, тогда было очень странно, что сердце второго билось гораздо тише в сравнении с первым. Неужели воображаемые свадебные колокола перевешивали вполне реальную погоню или во что он там ввязался? Это просто шок, думает Картман, ощущая дыхание у себя над ухом. Шок, всем телом касаясь другого тела. Шок, напрягаясь подобно каменной статуе в крепком объятии, в которое, на самом деле, не было вложено никаких намерений, кроме как обезоружить. Пространство вокруг превратилось в воду, заглушив звуки и замедлив время. Картман знает — это в первый и в последний раз. Через пару секунд по коридору пронеслось навскидку восемь ног, а по звуку — все триста. Картман на Стэна голову не поворачивал, продолжая держать оба наушника в том же самом положении, а ведь больше всего на свете ему хотелось прямо сейчас видеть выражение его лица. Ничего нового он там бы не увидел, но продал бы родную мать, чтобы запечатлеть его в памяти. Марш освобождает его из своей хватки, позволяя себе облегченно вздохнуть, а Картман совершает серию маневров, чтобы оказаться от него подальше. — Твою-то мать! — негромко, но возмущенно кричит он. — Еще раз так сделаешь... И не сможешь мамке ответить, откуда у тебя след от ботинка на заднице! — Прости-прости, — он осторожно выглядывает в коридор, убеждаясь, что никого нет, возвращается в проход и садится у стены напротив собеседника. — Помогал Кайлу готовиться к дебатам и изображал его оппонента. Наши мнения во многом не сошлись. — И это так его выбесило, что он решил тебе вмазать, да? — Хуже. Ему понравилось, и теперь он считает своим долгом вовлечь меня, а я просто не люблю споры на острые темы. Картман неглубоко задумывается после его слов. Он продолжает обеспокоено слушать биение своего сердца, словно прозрачен и легко читаем для Стэна прямо сейчас. — А мне нравится спорить, и Кайл бы меня не вывез. Нет-нет, я даже единственный, кто смог бы разжечь его и спровоцировать на то, чтобы он победил самого себя, — Картман складывает руки на груди — прячет свое колотящееся сердце. — Да вы оба ненормальные эго-маньяки. Но Кайл еще и сделал это своим хобби и свое дело он знает. Не недооценивай его, — его брови опущены, а на лице неловкая улыбка и даже усмешка. — Я Кайла как раз никогда не недооценивал — он не знает пощады. И это делает его идеальным антагонистом в моей истории. — Не забывай, что зрители антагонистов иногда любят больше, Картман. О, стой, а я тогда злобный приспешник, который терпит неудачи? — Стэн неожиданно воспринимает аналогии с погружением, пусть и очевидно дурачится. Он выглядит возмущенным своей ролью и ожидает, что с ним не согласятся. — Скорее исполнительно прибираешься за жидом, втайне мечтая переметнуться на другую сторону. Стэн хмурится. — Дезертиром быть хуже, чем отпетым злодеем. Даже второстепенным, это худшая роль. Я буду единственным оружием, которое сможет поразить главного героя, — он складывает руку в «пистолет» и целится в Картмана, не зная о том, что он уже его поразил. Окончательно и бесповоротно. В голове Картмана застревает одинокое «вау» в адрес Кайла. То он отнимал возможности вот так поговорить со Стэном и вот подарил в тот момент, когда это казалось безнадежным. Только вот говорить с ним можно сколько угодно, можно даже ловить Стэна на том, что ему тоже нравится вести беседу, но это не гарантировало дружбы с ним. То малое, что ему оставалось — раз за разом смотреть в его удаляющуюся спину, разгоняться, бежать и падать. — Ты нашел свою цепочку? — Картман опускается и садится, игнорируя факт грязного пола. — Нет, понятия не имею, где она может быть. — Почему она настолько тебе важна? Ты типа был в ней на важном экзамене или какая-то такая сентиментальная чушь? — Картман ухмыляется, зная, что подкидывает хорошую карту. Вопрос заставляет Стэна выглядеть вовлеченным. — Откуда же ты знаешь, что она важная? — Предположил. Не то чтобы я наблюдательный, но в маркете я заметил, что ты не очень-то дорожишь Венди, ты не выглядел так, будто не хочешь ее потерять. Ну, и сейчас вижу, что ты и с Кайлом такой. Прячешься вместо того, чтобы поговорить. Но когда ты свою бирюльку потерял... — Что за нахрен, — Марш перебивает предположение, и это самое возмущенное состояние, в котором Картману удалось увидеть его. — С чего ты решил, что они мне неважны? Может, у тебя и не бывает проблем с людьми, ведь тебе нет до них дела. Но сложности — это нормально для любых отношений. Для человека, который не интересуется жизнью жиртреста, он сделал очень точный вывод. Но удивительным он не был, даже Баттерс знает об этом, один Клайд, пожалуй, со своим торможением в развитии обманывался. — Дерьмово для главного героя, но еще немного и я проникнусь симпатией к своей маме. Обещаю. — Ты понял, о чем я, — вообще-то не понял, судя по сведенным вместе бровям. — А вот по поводу цепочки, она не моя. Мне дал ее Кенни за неделю до того, как... Как он умер, ладно? Картман становится растерянным, когда речь заходит об их уже бывшем друге. Кенни умер больше двух лет назад, это правда. Все согласились с тем, что мир не заслуживал этого парня, но забыли о том, что он существовал через пару недель. Картман особо не горевал, не так уж близки они были. Кенни был чем-то вроде приятеля для всех и был им одинаково поверхностно. — Он тебе за это вмазал бы, — кивает жиртрест. — Кенни — важный друг для меня. Всегда был, хоть мы нечасто общались. И я думаю, что мне стоило ценить время дружбы с ним, ведь я даже не помню, когда оно прошло. — Я... Могу залить тебе сейчас какую-то фигню про то, что Кенни бы хотел, чтобы ты жил дальше и был счастлив. Какая разница, чего он там хочет, он же сдох, — Картман в шаге от того, чтобы обесценить собственное существование в глазах Марша. — Но он точно не хотел, чтобы на него забили и жили так, будто ничего не произошло. Люди так устроены: занимаются искусством, чтобы оставить след, вносят вклад — много вклада в медиакультуру, надеясь впихнуть свое имя в титры, а там повезет и страницу в википедии выкатят, лишь бы о них говорили, даже хуями бы обкладывали. Кенни — не исключение. Чем тебе больнее на протяжении оставшейся жизни из-за него, тем сильнее единение с ним, — еще бы он помнил желания Кенни, это исключительно его собственные мысли по этому поводу. — В таком случае я бы не хотел умирать, пока живы все, кому я тоже дорог. Типа... Лучше я буду тем, кто перенесет это все, чем буду знать, что испортил кому-то жизнь, — Стэн притягивает колени и опирается на них руками. Эдак демонстрируя разновидность закрытой позы. — Пережить всех своих друзей? Альтруистично, одобряем. Но я назло проживу дольше тебя и нарисую на твоем надгробном камне член. Стэн сдерживает смех, хотя полторы реплики назад выглядел так, будто перенесся в день похорон. — Тем, кто больше проживет буду я, раз уж я знаю твои планы. Уверен, что переживу всех твоих родственников, поэтому надпись для камня буду выбирать я. — Если не самый угарный анекдот, то даже не пытайся... — «Главный герой». Он говорит это так легкомысленно, что даже не понимает, какую силу вложил в слова. Картман повержен и готов уступить Стэну один день жизни в глубокой старости. Если бы у него вообще была возможность не разойтись с ним по разным дорогам уже после школы, может, колледжа. Может, когда Стэн женится и переедет в другой штат. Это может случиться даже после этого разговора. — Слушай, Картман, — спустя некоторое время молчания звучит серьезно один из собеседников. — Что? — Я соврал тебе, я прячусь не от дебатов. — Зачем ты говоришь мне об этом? — Я не умею и не хочу говорить о том, что меня беспокоит и я сбежал. Вот этот самый момент, когда ты становишься уязвимее всего, говоря о своих проблемах, и можешь рассыпаться на глазах у всех... — он делает тяжелую паузу и переходит на болезненный шепот: — Всех. Всех. Это повлечет за собой бесконечную череду ситуаций с точно таким же концом. Короче, нифига я не стрессоустойчив. — Для человека, который планирует жить долго, ты слишком боишься вещей, которые еще даже не произошли. Но я все еще не понимаю, че ты вдруг мне рассказываешь это. — Я просто сделал это. Сам не понимаю. — Бери пример с Клайда, он не парится о других, другие парятся о том, чтобы им не досталось от его обезьяньих тараканов из башки, — Эрик хочет услышать ответ на свою реплику, увидеть ухмылку, что угодно, чтобы продолжать этот разговор. Однако его собеседник поднимает голову и поворачивает ее в сторону коридора. В нем мелькает его девушка с двумя напитками — для себя и для него. И или из-за того, как сильно Марш хочет пить, или потому что это именно она, он подскакивает и бодрым бежит к ней так, будто все это время просидел скучая в проходе один. Он до противного нежно обнимает ее за плечо и уводит. Картман продолжает сидеть в проходе, не желая наблюдать за их удаляющимися спинами. Это то же самое, что было в день похода в парк аттракционов, в день у профориентационного центра. Но вместо того, чтобы поднять все свои ресурсы и придумать план, который расшатает все болты на игре, Картман снова испытывает это дебильное чувство, сжимающее все внутри него в небрежный холодный комок. Пожалуй, клоун Отто его проклял.