Больше всего на свете

Ты так была зла на меня и не хотела слушать в первый день нашего знакомства. Почему ты не хотела меня слушать? Спустя столько времени, ты так и не послушалась меня. Почему ты поступила со мной также? Ты тоже ушла… Я всегда буду один. Я и есть разрушение.

.

Хочу провести с тобой вечность

.

Больше всего на свете…

.

Маринетт тихо перевела взгляд с картины на Адриана, пытаясь заглушить боль, разрывающую её изнутри. Он выглядел таким расслабленным во сне, его дыхание было ровным, лицо спокойно, и она невольно коснулась его руки, лежавшей рядом. Как бы сильно ей ни хотелось удержать этот момент, она знала, что им осталось недолго. Маринетт долго всматривалась в его лицо, пытаясь запомнить каждую черточку, как будто это могло удержать её от неизбежного. Она склонилась ближе и прошептала, едва касаясь его пальцев своими: — Прости меня, котик… Как жестоко это — знать, что ты любишь всем сердцем, но не можешь дать этому человеку всего, чего он заслуживает. Не можешь смотреть, как и он вынужден переживать за твои ошибки. Чувствуешь себя лишней и виноватой в его несчастье. Лёгкий вздох вновь вернул её к реальности. Его рука слегка дрогнула, пальцы коснулись её ладони. Но он не проснулся. Лишь во сне он мог так близко быть к ней, не чувствуя той внутренней боли, которую она скрывала. Месяцы прошли в тщетных попытках восстановить то, что когда-то было между ними. Каждое их касание стало формальностью — короткие, осторожные поцелуи в лоб, больше похожие на прощание, чем на проявление любви. Маринетт не могла вспомнить, когда в последний раз они были по-настоящему близки. Любая попытка наладить отношения оборачивалась разочарованием, бесконечной дистанцией, которую не удавалось преодолеть ни ей, ни ему. Все казалось таким чужим. Они словно тонули в собственных масках — он всё больше был занят своим миром, а она, ослабевшая, не могла признаться, что не выдерживает этой борьбы. Каждый новый день приносил не уверенность, а страх. Как долго ещё она сможет это выдержать? Её тело медленно сдавалось, каждый бой лишь усиливал боль, и, несмотря на усилия, она не могла исправить то, что стало необратимым. А что теперь? Уйти прямо на его глазах? Упасть в его объятия, потеряв сознание от бессилия? Она ненавидела эту мысль, но та преследовала её с каждой минутой. Голова кружилась от усталости, и она знала, что её тело сдаётся, несмотря на все ее старания. Всего одно движение — и всё могло бы измениться. Маринетт смотрела на кольцо в своей руке, и мысль о том, что она может завершить всё, решительно осела в её сознании. Может, пришло время перестать ставить долг выше чувств, перестать жертвовать собой ради чужого счастья? Ведь кольцо кота теперь у неё, и, возможно, в её власти исполнить то, чего они оба всегда желали. Она сидела на краю кровати, чувствуя, как сердце колотится в груди. Её тело было слабым, усталость наложила свой отпечаток на каждое движение, но ум был всё ещё чётким. Осторожно, словно боясь разбудить Адриана, она сползла с постели и на цыпочках направилась к картине его матери. Пальцы нервно скользили по стене, пока она не нашла тайную дверцу. Открыв её, Маринетт глубоко вздохнула. Это было не просто решение — это был шаг, который изменит всё. Она игнорировала тихие уговоры своего квами, их протесты звучали далеко и отстранённо. В голове Маринетт была лишь одна мысль — завершить этот цикл. Её дыхание стало тяжёлым, но решимость крепла с каждой секундой. Сжав в руках оба талисмана, она тихо произнесла заклинание. В этот момент она почувствовала, как силы покидают её, но это уже не имело значения. Она никому ничего не сказала. Ни слова, ни прощального взгляда, ни малейшего намёка на своё решение. Маринетт всегда была той, кто ставил других выше себя, но на этот раз поступила иначе. Она понимала, что её уход будет ударом для всех, но мысли о своей кончине роились в её голове с момента победы над Габриэлем Агрестом. С тех пор она жила с этим осознанием — что её жизнь, как и жизнь его матери, завершится жертвой. Однако сейчас она действовала не из чувства долга, а скорее из отчаяния, из желания наконец положить конец этой бесконечной борьбе. Отдав и свою душу в последний жест, Маринетт поступила эгоистично — впервые за долгое время, возможно, за всю свою жизнь. Она знала, что так не должно быть, но больше не могла терпеть. Всё это время она жертвовала собой ради других, и вот настал момент, когда она решила пожертвовать собой для себя. Она шла вперёд, холодный ночной воздух в темной комнате обжигал кожу, но внутри было пусто. Никаких сомнений, никаких сожалений. Распахнув двери мастерской, Маринетт остановилась на пороге. Перед её взглядом открылись выкройки, журналы, небрежно разбросанные вокруг, и её рабочий стол — всё, что напоминало о её мечте, о том, кем она была. Вздохнув, она заставила себя идти дальше, не обращая внимания на протесты квами. Она осторожно надела кольцо Кота. Сила кольца отозвалась внутри, как удар молнии, пробуждая и вызывая ощущение странной лёгкости, но с каждым вдохом грудь всё сильнее сжималась от боли. Вскоре на месте боли осталась лишь странная пустота, всё усиливавшаяся, стоило ей нацепить свои серьги. — Тикки, Плагг… — её голос дрожал, — покажите свои обличия. Квами появились перед ней, и от их тревожных взглядов сердце пропустило удар. Они знали, к чему идёт. Едва сдерживая дыхание, Маринетт закрыла глаза и произнесла желание, едва шепча слова, которые навсегда изменят их жизни. В последний момент она услышала звук — едва уловимый, почти как сон. Детский плач наполнил тишину комнаты, словно откуда-то издалека.

***

По светлому коридору резво бежала маленькая принцесса. Волосы её искрились в свете, преломляясь, радостно сияя, контрастировали с нахмуренным носиком. На противоположной стороне ждала её Кагами, раскинув руки с доброй улыбкой. — Давай, Эмили, беги к тёте, — позвала она. Эмили ковыляла, балансируя, едва не споткнувшись, но прежде чем она добралась до Кагами, её подхватили мужские руки. — Она сегодня ела? — спросил Адриан, глядя на дочь. — Натали заходила, не волнуйся, — отозвалась Кагами. Адриан кивнул, приглашая пройти в гостиную. Дом Агрестов изменился до неузнаваемости. Везде чувствовалось новое дыхание жизни, но было и то, что задело его глубже всего — новая картина, портрет любимой, украшавший крыло, где Адриан теперь останавливался каждый раз. Ни пылинки, ни царапинки — её образ был хранителем их счастья. — Как думаешь, она нас видит? — бросила взгляд на картину, и в её тоне мелькнула грусть. — Я точно знаю одно, — тихо ответил он, — она была бы счастлива, увидев её. Но… несмотря на моё желание быть с ней, оставить Эмили в этом мире одну я не могу — это всё, что теперь имеет значение. Маринетт не простила бы мне иного выбора. На миг они замолчали, наблюдая, как маленькие ручки Эмили тянутся к портрету, и Адриан почувствовал лёгкий, но щемящий отклик боли. Когда дочь посмотрела на него, он увидел в её глазах отражение Маринетт, как будто та на мгновение снова ожила. Проходя по коридору, он невольно взглянул в окно на сад. Тот снова цвёл, словно и не был заброшен, как будто само время бережно хранило его в цветении. В его памяти вдруг проступил голос, напоминание об одном из тех утренних разговоров, когда она была рядом. — Что бы ты хотел? — спросила Маринетт, склонившись над ним, закрывая собой солнце. — В каком смысле? — переспросил он с улыбкой. — Чего бы ты хотел больше всего на свете? Он притянул её ближе и предложил ей сказать первой. — Я хочу увидеть свет в твоих глазах, — ответила она. — больше всего на свете. Он погладил её щёку, вглядываясь в её родные глаза. — Хочу провести с тобой вечность, — едва слышно ответил он, как клятву. — больше всего на свете. Как странно, как стирается голос самых близких… Как будто только вчера они желали тебе доброго утра, а теперь они воспоминание, которое стирается с каждым годом. Их мечты воплотились не так, как они могли бы мечтать. Может, их желание стало этим маленьким чудом — девочкой, унаследовавшей глаза матери. Теперь в её глазах он видел это самое счастье, и знал, что именно с ней он сможет провести свою вечность. Каждый раз, проходя мимо картины, он словно чувствовал её улыбку, одобрение, и казалось, что Маринетт всё ещё здесь — присутствует невидимо, хранит их, их маленькую дочь и их маленькое счастье, которое они, вопреки всему, сумели обрести.