Больше всего на свете

Маринетт вернулась внутрь, захлопнув за собой дверь, и на мгновение остановилась, прикрыв глаза и запрокинув голову назад, словно пытаясь стереть воспоминания последних минут. Влажные волосы липли к лицу, а капли дождя медленно скатывались по коже. Её ноги дрожали, и она тихо опустилась на пол, прислонившись к стене. Темнота поместья казалась угнетающей, будто весь дом был наполнен призраками прошлого. Украшения, которые она с такой любовью готовила для дня рождения, теперь выглядели неуместно. Золотые ленты, что ещё недавно весело свисали с потолка, теперь казались печальным напоминанием о неудавшемся празднике. Они касались старинных картин, на которых изображены давно ушедшие из этого мира люди. Её взгляд зацепился за одну из них — картину в стиле «Поцелуй» — Эдварда Мунка, на которой изображена мама Адриана. Её облик казался таким живым, такой яркой, полной жизни. Как же красиво она выглядела… и как рано ушла. Всё из-за разбитого талисмана Павлина, который она когда-то использовала, чтобы дать жизнь своему сыну. Какую высокую цену она заплатила — жизнь за жизнь. Маринетт медленно поднялась и подошла к зеркалу, её отражение было тусклым, уставшим, и в этом молчаливом зеркале она увидела не только себя, но и свои ошибки. Треснувшая серьга на её ухе сверкнула слабым светом, словно отражая её внутренние сомнения и страхи. — Тикки… Прости меня, — прошептала она, с трудом сдерживая слёзы. Тикки вылетела из её кармана, беспокойно трепеща в воздухе. — Нет, Маринетт, ты не можешь просто сдаться! Ты бросишь всё сейчас, когда мы так близко? Девушка закрыла глаза, её рука невольно потянулась к серьге, и она сжала её в ладони, словно пытаясь ощутить хоть какую-то связь с прежней силой. — Если я не найду способ исправить это сегодня… — голосок задрожал, она замялась, мысли путались, но в сердце уже горело решение. — Я остановлю Мотылька, — она едва шептала, словно боялась произнести это вслух. — Если у меня не выйдет… я сделаю это ценой жизни. Слова повисли в воздухе, и на мгновение казалось, что даже дом замер в ожидании. Лишь всхлипы нарушали тишину. Скинув со стола пряжу и нитки, героиня с дрожью в руках раскрыла книгу талисманов, надеясь найти ответы на свои мучительные вопросы. Страницы шелестели под её пальцами. Бессилие.

Бессилие.

Бессилие.

Она в отчаянии листала книгу, словно надеясь, что очередной разворот откроет тайну, способную всё исправить. Но большинство страниц были либо испорчены, либо недописаны, будто судьба сама скрывала от неё выход. — Нет… — прошептала она, глядя на пустые страницы, в которых не было ни одной зацепки. Небесные глаза поблескивали от незасохших слезинок. Пальцы крепко сжали край книги, она резко захлопнула её, едва не разорвав хрупкие листы. — Мне нужен Феликс! Он должен знать… Феликс — её последняя надежда. Талисман Павлина был в его руках, и если кто-то понимал все последствия и возможности этих сил, то это был он.

***

В скромном кабинете юного модельера собрались два гостя. Феликс нервно перебирал пальцами, стараясь не смотреть в глаза Маринетт. — Ты не понимаешь, мой талисман не сравнится по силе с твоим. Ты отлично знаешь, насколько могущественны ваши! — возразил он. Девушка не могла больше сдерживаться. Внутри неё бурлила смесь вины, отчаяния и злости. — Это ты не понимаешь! Я испортила всё! — голос срывался на крик. — Неудавшийся праздник для человека, которого люблю, поражение в бою… Кагами, молча слушавшая до этого момента, сжала ручку на столе, пытаясь сохранять спокойствие, и прервала её всплеск эмоций. — Вы остановили Мотылька, — напомнила она, пытаясь вернуть Маринетт в реальность. Но это не помогло. Маринетт зажмурила глаза, прижала пальцы к переносице, пытаясь хоть как-то унять боль. — Я была на волоске от поражения, и это он меня спас! Я думала, что смогу справиться! Я так спешила на праздник, что повредила талисман… Это я виновата! Я пожертвовала талисманом! — голос дрожал, а руки, сжимающие голову, выдавали её отчаяние. Кагами сделала шаг вперёд, но Маринетт вытянула руку, не позволяя ей приблизиться. — Нет, Кагами, не нужно. Всю прошлую ночь я думала о всём, что произошло. Адриана я не видела со вчерашнего дня. Он не пришёл даже на завтрак… Феликс, нахмурившись, бросил взгляд на Кагами, явно не понимая, что происходит. Маринетт продолжила, не дождавшись их вопросов: — У меня не было настроения… — её губы дрогнули, и она прикусила их, чтобы не заплакать. — Он сделал мне предложение. Предложение руки и сердца. Феликс и Кагами озадаченно переглянулись, не до конца понимая, почему это прозвучало так трагично. — Я отказала, — слова прозвучали как приговор. — Вернее не могла принять это сейчас. — Маринетт… Быть героиней не значит лишиться права на личную жизнь, — мягко ответила, не сводя с неё глаз. — Нет, Кагами, ты не понимаешь. Я не могу так. Он даже не знает и половины правды. Прошли годы, а он до сих пор не знает, что вы все… — Творение Павлина, — холодно закончил Феликс, скрестив руки на груди. — Зависимы от колец. Давай, Маринетт, договаривай. — Перестань, Феликс, — Кагами сжала его руку, пытаясь успокоить. — Она поставила долг выше своей жизни. Ранила его и себя. Маринетт, ты не справляешься, — добавила подруга. Героиня отложила толстую книгу на полку и остановила свой взгляд на Цуруги, которую всё же попросила задержаться. Девушка подошла к окну, за которым лениво кружились и осыпались листья давно засохшего дерева. Сад дома был запущен, как и её внутренний мир. — Нам уже по двадцать, Кагами, — тихо начала она, глядя на вымирающий пейзаж. — И я больше не могу терпеть этот бесконечный цикл Мотылька. Мне кажется, что я никогда не смогу вернуть его талисман. Недавно, в бою, я поняла, что пора передать серьги новому владельцу. Как долго мы будем гоняться за ним? Я давно думала отдать Тикки, но… теперь я должна разобраться с поломкой. Или… продолжить начатое несмотря на риск. Голос её звучал устало, словно за последние годы в её душе не осталось ни одной ниточки, удерживающей надежду. — Мы не можем потерять и тебя, Маринетт! — Кагами шагнула ближе, в её голосе прозвучала нарастающая тревога, что ей не свойственно. — Он не переживёт, если потеряет и тебя. Не говори так! Обе они прекрасно знали, что без Леди Баг всё рассыпется. Без её силы ничего не вернётся на свои места. — А что сказала Баникс? — осторожно спросила Кагами, будто пытаясь удержать Маринетт от необдуманных решений. Маринетт тяжело вздохнула и оторвалась от окна. — Я уже обращалась к ней до вашего прихода. Она сказала, что попробует помочь, но… — запнулась, опуская взгляд. — По временной линии этого не должно было произойти. И что ещё хуже… я пыталась взять свой талисман из прошлого. Каждый раз, когда я приближалась к концу боя, он разбивался у меня на глазах. Это… какая-то ошибка… Разговор внезапно оборвал звук зажужжавшего телефона. Маринетт поспешно достала его и включила прямой эфир. На экране мелькала картина новой атаки — Мотылёк снова был в центре разрушений, а Кот Нуар отчаянно сражался в одиночку. Её сердце замерло, дыхание участилось. Телефон выскользнул из рук, глухо ударившись об пол. — Кагами… я должна… я должна идти… — Маринетт схватилась за голову, её мысли лихорадочно перескакивали от одного сценария к другому, прокручивая всевозможные исходы. — Маринетт! Маринетт, очнись! Ты меня слышишь? — Маринетт?

Маринетт!

Маринетт!

Маринетт… Приступ паники настиг её мгновенно. В один момент ноги ослабли, и она почувствовала, как пол будто уходит из-под ног. Сердце начало биться так быстро и громко, что казалось, оно вот-вот разорвёт её грудь изнутри. Грудная клетка словно сжималась железными обручами, сковывая дыхание, не позволяя лёгким заполниться воздухом. Маринетт пыталась вдохнуть, но каждый новый глоток воздуха был поверхностным, не дающим облегчения. В горле начало пересыхать, а в ушах звенело, как от удара грома. Ладони непроизвольно начали дрожать, пальцы судорожно сжались в кулаки, но это не помогло — дрожь распространялась по всему телу, как электрический разряд, делая движения скованными и неловкими. Маринетт попыталась закрыть глаза, чтобы успокоиться, но перед глазами всё плыло — мелькали обрывки образов: лицо любимого, сломанный талисман, разрушенные улицы Парижа. Всё смешивалось в бессмысленный вихрь. Грудь вздымалась всё быстрее, но воздуха так и не хватало. Паника заполняла каждую клеточку тела, ощущение удушья усиливалось, как будто кто-то невидимый сжимал её за горло. Она попыталась что-то сказать, но губы онемели, не подчиняясь ей. В голове стучало одно: «Я не могу… не могу… дышать!» Мир вокруг неё сузился до маленькой точки, всё стало каким-то отдалённым, гулким, как будто она погружалась под воду. В какой-то момент ноги ослабли окончательно, и Маринетт рухнула на колени, прижимая дрожащие руки к груди, как будто это могло помочь справиться с ужасом, захлестнувшим её. Каждая секунда длилась вечность, паника становилась невыносимой, и она уже не понимала, что происходит вокруг. В прямом эфире экран коротко мигал изображением Кота Нуара, а затем наступила тишина — они исчезли с крыши. Маринетт зажмурилась и сжала кулаки, пытаясь совладать с накатившим страхом, который сжимал грудь. — Тикки, давай, — произнесла она, но вместо привычного облегчения от трансформации боль пронзила её тело, отдаваясь резкой волной в груди. Её дыхание стало сбивчивым, а в глазах потемнело. Кагами с тревогой всмотрелась в лицо подруги, видя её мучения. — Ты не сможешь помочь ему в таком состоянии. — Я должна сделать что-то! — с трудом выдохнула, снова задыхаясь от паники. Он там… А что если его ранили? Или что ещё хуже? — её глаза распахнулись от ужаса, образы битвы мерцали перед ней, усиливая панику. — Маринетт, — старалась успокоить её, ты в костюме. Ты Леди Баг. Не выдавай свои чувства. Отдышись, иначе ты не сможешь спасти его. — превратившись в дракона, грациозно сделала шаг вперёд. — Я обязана сопровождать тебя. Ты не одна, мы вместе остановим Мотылька.

***

Она стояла у края крыши, оглядывая безмолвный город, который лишь минуту назад был ареной битвы. Напарника нигде не было видно, и внезапная тишина становилась невыносимой. Едва она успела осмотреться, как холодное дыхание коснулось её шеи. Дыхание не врага, но чего-то гораздо более знакомого. Чёрные когти обвились вокруг её талии, притягивая её к себе. Она резко обернулась, а его взгляд был не таким, каким она его помнила — в этих зелёных глазах сверкала опасная тьма. — Кот? Он молча отпустил её и сделал несколько шагов назад, как будто боролся с собственным телом, пытаясь держаться на расстоянии. Его лицо было искажено гневом, но этот гнев не принадлежал ему. Его шаги казались тяжёлыми, словно каждый из них причинял ему боль. — Что Мотылёк сделал с тобой? — прошептала, зная ответ ещё до того, как произнесла вопрос. Она видела это раньше, но теперь всё было иначе — теперь перед ней был не просто одержимый. — Уйди, миледи, — его голос сорвался на рычание, наполненное яростью и отчаянием. — Я не смогу больше совладать с собой. Его движения стали резкими и бесконтрольными. Кот Нуар рванулся к ней с неистовством, которое она не ожидала от своего напарника. Его когти рассекли воздух, но она успела отскочить, пытаясь не верить в происходящее. — Пожалуйста, вернись! Я… я совершила ошибку! — Леди Баг с отчаянием пыталась достучаться до него, уворачиваясь от его ударов. — Если бы ты не ставила это превыше всего! — зазвучало обвинение, которого она боялась больше всего. — Если бы ты тогда… Они не могли произносить имена, но каждый намёк был для неё ясным, как день. Она чувствовала, как её сердце сжимается от боли. Она хотела крикнуть, что всё это не так, но таковым оно и казалось со стороны. Кот Нуар был как марионетка на нитях Мотылька, но его гнев был настоящим. Каждый удар, каждое движение были пропитаны ненавистью, которую он не мог контролировать. И от этого становилось ещё больнее. — Удивительно, как быстро течёт время, правда, Леди Баг? — Не надо, — её голос дрожал. — Пожалуйста, остановись… — Ты ранила меня больше, чем кто-либо другой, — подошёл ближе. — Хочешь уйти? Тогда сперва отдай талисман. Не заставляй меня жалеть ещё больше о своем выборе. Сражение двух возлюбленных обернулось чем-то, что больше походило на танец возлюбленных, чем на обычную битву. Каждый их шаг, каждое движение были наполнены напряжением и страстью, хотя назвать это танго было бы неправильным — слишком грубым, слишком далеким от той хаотичной грации, с которой они кружились друг вокруг друга. — Кис-кис, котик, — тихо выдохнула Маринетт, пробираясь сквозь его удары. Она не могла слушать его слова. Они резали её больнее, чем любой его удар, и напоминали, что в этом бою она уже проиграла. В её груди билось одно единственное желание — спасти его, вырвать из-под контроля Мотылька, но при этом она понимала, что её силы на исходе. — Я должна что-то сделать… — прошептала она себе, увертываясь от нового удара. Её сердце билось так быстро, что казалось, оно вот-вот остановится. Снять свои серьги? Отказаться от своей силы, чтобы передохнуть? Эта мысль мелькнула в её голове, но она тут же её отбросила. Нет, она не могла сдаться. Не могла потерять его. Кот был в неистовстве, его удары становились всё более точными и яростными, но Леди Баг, зная его так хорошо, ловко избегала каждого его движения. Но не вечность. Она понимала, что не сможет драться вечно. Когда вдалеке появились другие герои, она увидела шанс. — Чшш… — развернула его Маринетт, затянув на нём своё йо-йо. Осторожно, почти нежно, она притянула его к себе, спрятав их вдали от чужих глаз. Он был так близко, его дыхание тёплым касалось её лица, но в его взгляде было лишь отчуждение и ярость. Она прижала его к себе, чувствуя, как он напрягается, борясь с самим собой. Одним быстрым, но осторожным движением она стянула кольцо с его пальца, освободив его от власти Мотылька. — Ма… — оссекся, а затем, нахмурившись, спросил, — Что ты тут делаешь? — Нужно освободить ещё пару людей от Мотылька. Надевай кольцо, — отвернулась, чтобы он не увидел слёзы, скатывающиеся по её щекам. В следующую секунду он снова принял своё геройское обличие. — А как же твой талисман? — его голос стал обеспокоенным. Леди сжала губы, стараясь удержать слова внутри. Он мгновенно понял, в чем дело, и, не давая ей уйти, развернул её к себе, заставив посмотреть прямо в глаза. Его когти, хотя и мягче, чем в бою, крепко сжали её плечи. — Я люблю тебя… пожалуйста, вернись… — прошептала она, бессильно утонув в его объятиях. Его взгляд переместился на её серьги, и он сильнее прижал её к себе, словно боялся, что может потерять её прямо сейчас. — Что ты наделала… — выдохнул он, шок и боль явно отражались в его глазах. — Я ошибалась… Я знаю, что всегда ставлю долг превыше всего… И… — Неважно. Всё это неважно, — прервал он её, но она, словно не слыша, продолжала говорить. — Может, в этот раз я смогу всё исправить… — Тише, девочка, я здесь, — шепнул он, и его голос был таким нежным, что на мгновение затмил всю её тревогу. Она замерла, её тело расслабилось, как будто его объятия смогли унять ту бурю внутри, что терзала её сердце. — Ты же вернёшься? Почему ты молчишь? — Я сказал всё, что хотел сказать в тот день. Ты всё, что у меня есть, моя леди. Мы прошли через многое, и сейчас было бы глупо, если бы я так поступил с тобой, — нежно провёл пальцем по её щеке, успокаивая её. — Тише. Сейчас мы покончим со злодеем, а позже я хочу провести время с тобой в нашем заброшенном саду. Маринетт широко раскрыла глаза, не веря в его спокойствие. Он продолжал: — Мы так давно не виделись вне работы. Все наши встречи — только в масках или за твоей работой. Я устал быть твоей моделью. Я не хочу видеться с тобой, как с отцом за его новой линией одежды. Я хочу видеть тебя счастливой. Я хочу сделать тебя счастливой. Её сердце сжалось от нежности его слов. Щёки слегка порозовели, когда он произнёс эти последние слова. Она так сильно мечтала о спокойной жизни с ним, где они могли бы забыть о масках и долге. Она хотела бы подарить ему ребёнка, видеть, как его улыбка освещает их дом… Но знала, что это невозможно. Им пришлось вернуться на поле боя в последний раз. Ветер холодно завывал над городом, как будто знал, что это может быть их финальная битва. Каждый удар, каждое движение отдавались эхом в его голове. Маринетт ловко орудовала йо-йо, но её лицо выдавало слабость, спрятанную за маской храбрости. Адриан то и дело постоянно бросал короткие взгляды на неё, его сердце сжималось каждый раз, когда он видел, как её шаги становятся всё медленнее. Он знал, что каждое последующее использование талисмана всё сильнее разрушает её. Они оба знали это. И в этот момент, когда они должны были сосредоточиться на битве, мысли о её здоровье разрывали его на части. Каждый раз, когда она делала новый бросок или применяла свою силу, он чувствовал, как тяжёлый камень оборачивается в его груди. Он видел это — как ослабевали её движения, как её дыхание становилось всё более прерывистым. Маринетт старалась не показывать слабость, но её руки дрожали, и боль проступала в каждом жесте. Он видел, что она уже приняла свой выбор, и именно это сводило его с ума.

***

Ночь была тихой и тягучей. Маринетт лежала в постели, ощущая вялость, которую нельзя было преодолеть. Её тело, казалось, истощилось, словно силы покинули её совсем. Адриан, не в силах устоять перед усталостью, задремал, прислонившись к изголовью кровати. Она следила за ним, его лицо было освещено мягким лунным светом, который скользил по его расслабленным чертам. Он казался таким уязвимым в этот момент, и её сердце сжималось от боли. Она притворялась, что спит, но её мысли, как нити паутины, тянулись к тому, чего она не могла сказать вслух. Маринетт ждала, когда он уснёт крепко, чтобы позволить себе хоть ненадолго отпустить маску спокойствия. Она смотрела на него, и глаза наполнились слезами, которые она с трудом удерживала. Её взгляд задержался на приоткрытой двери. Там, на стене, виднелась картина его матери — той самой женщины, которая отдала свою жизнь ради него. Эта картина, как зеркало, отражала её судьбу, которую Маринетт не могла больше игнорировать. Она осознавала, что всё повторяется. История его матери становилась её историей. — Я знаю, что ты любишь меня, — прошептала она, глядя на его спокойное лицо. — Тебе не нужно напоминать мне об этом. Но я вижу её… вижу её в глубине разума. Её голос был тихим, едва различимым в ночной тишине. Картина, висевшая на стене, напоминала о том, что она никогда не сможет стать для него тем, чем была его мать. Маринетт знала, что никогда не сможет подарить ему ребёнка, никогда не сможет дать ему то, что он заслуживал больше всего. И самое страшное — он этого не знал. И, возможно, никогда не узнает.