Исповедь

      ― Да будет сердце мое чистым, да будет душа моя свободна от мук, да будет разум мой светлый... Сухие губы шепотом проговаривают молитву в холодный ночной воздух. Фразы заучены уже до автоматизма за много лет ― они срываются с языка почти без задней мысли. Пальцы крепче сжимают ледяную ручку железного ведра. Вода внутри покачивается, ее поверхность вторит размеренным шагам. Глаза, привыкшие к полумраку, различают контуры потрепанных зданий, над которыми нависает глубокая ночь. Ветер цепляется за края подрясника, ткань тихо шуршит.       ― Пусть мои слова не понесут зла... Редкие высокие фонарные столбы с уже болезненно-пожелтевшим светом довольно плохо освещают окружной район ― и не удивительно. В этом городе даже туристы не рискуют появляться, а городские власти давно махнули на него рукой. От "правосудия" здесь лишь одно слово. За возможность восстановить баланс света и тьмы стоит бороться разве что духовно ― но уже давно не физически, нет...       ― Руки не совершат греха... Чимин заворачивает за угол, где пахнет сыростью, будто, сильнее обычного. Где-то вдалеке раздается вой полицейской сирены, за ним ― выстрелы. Но никто не бежит, никто не кричит, никто даже не просыпается. Город, который погряз в вечных бандитских разборках, и где полиция и мэр ― просто фоновая декорация... Все это стало уже давно привычной частью жизни. Один Бог лишь может помочь. Но не все люди желают к нему обращаться за помощью... Такова их сущность.       ― А сердце не познает тьмы... Пак знает: его не тронут. Даже в этом месте жители боятся Его гнева. Люди здесь могут пачкать руки кровью каждый день, предавать и убивать, но все — даже самые жестокие — втайне надеются, что когда их время придет, Его милость перевесит гнев. Чимин огибает церковь ― заходит в своеобразный переулок, чтобы оставить ведро с водой возле каменных стен: рано утром Отец Бернард заберет его для омовения. Вода должна оставаться холодной, даже несмотря на разгар августа: по ночам температура опускается до десяти градусов — достаточно, чтобы сохранить прохладу. Поставив ведро на землю, он выпрямляется и крестится:       ― Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа... Сложенные пальцы замирают в воздухе. Он прислушивается к ночной темноте. Тишина. Глухая, довольно напряженная. Где-то вдалеке слышится приглушенный звук автомобильного мотора. Чимин снова закрывает глаза, собираясь закончить молитву, но внезапно его резко прерывает сорвавшийся, дрожащий голос:       ― П-пожалуйста! Глаза распахиваются, а лоб тут же хмурится от испуга. Звук донесся совсем близко. А затем, из помятой массы кустов под фонарный свет вываливается парень. Он, шатаясь, спотыкается и падает на потрескавшийся асфальт. Лицо бедняги окровавлено, его грязные пальцы дрожат, пытаясь зацепиться за землю. Джинсы на нем как-то неестественно порваны. Он выглядит выброшенным, словно ненужная вещь. Сердце замирает и сжимается.       ― П-прошу! Джейк! Джей, дружище! Это н-не я! У бедняги дрожат губы, лицо искажено страхом. Все его существо кричит о помощи. Но Чимин не может помочь... Он знает, чем заканчиваются такие истории. Здесь, в этом городе... Нужно быть глупцом, чтобы лезть в разборки банд. Пак стоит в тени, сливаясь с темнотой. Его не видно. Но он все равно неосознанно делает осторожный шаг назад, прижимаясь спиной к холодной каменной стене церкви. Сердце глухо стучит, словно предчувствует надвигающуюся беду. Раздаются негромкие, уверенные шаги.       ― За свои поступки нужно отвечать, Норман. Голос... Все нутро вопит об опасности, хотя Пак даже не понимает, что пугает сильнее — сам факт всего происходящего или человек, чей голос звучит во мраке. Чимин сглатывает, чувствуя, как его все сильнее охватывает страх. Этот голос — холодный, пропитанный безжалостностью и чем-то еще… В нем нет эмоций, нет сомнений. Только уверенность в своих действиях. Он делает то, что считает нужным. Встретив этого человека при других обстоятельствах ― и Чимин подумал бы, что перед ним важная фигура, человек с высочайшим статусом. Костюм, явно стоящий десятки тысяч долларов, и безупречные аксессуары — обувь, часы — все это придавало образу некую элегантность, кричала о богатстве и власти. Черные волосы средней длины, аккуратно зачесанные назад, обнажали безупречно идеальное лицо. Строгие черты, резкие, мужские, показывают характер их обладателя. Издалека видно, что это азиат, которому не дашь больше тридцати двух на вид. Священник повидал достаточно за годы своего служения: видел разные покалеченные судьбы, видел безнадегу и пропащих людей. Видел банды, видел трупы… Но такой человек ему встречается впервые. От него исходит угроза, слишком ощутимая.       — Джей! Клянусь тебе, чувак, — Норман кое-как встает на колени. Голос его ломается. — Если это Ник тебе наплел что-то..!       — Не смей произносить это имя своим грязным ртом! — Джей наставляет на парня пистолет. Норман замирает, судорожно всхлипывая, его губы беззвучно шевелятся, но слова застревают в горле. Чимин осторожно сжимает крестик в своей ладони, прижимая его к груди. Он молча молит Господа спасти эту бренную душу: и даже если заберет его к себе — то обеспечить беднягу светлым путем на Небеса, без препятствий и без боли. Норман снова всхлипывает, потом — завывает в голос, срываясь на истеричный, хриплый плач. Чимин стискивает крестик так сильно, что металл больно врезается в кожу.       — Не сказать, что я сильно доверял тебе, — ухмыляется Джей. — Но такой подставы от тебя я уж точно не ожидал. И если ты считаешь, что я спущу тебе это с рук — то полностью ошибаешься… Норман трясется, судорожно втягивает воздух. Его плечи подрагивают, по лицу текут слезы, смешиваясь с кровью:       — Я… Я могу доказать! Я с-смогу вернуть твое доверие! И доверие Ника… Дай мне шанс! Чимин не замечает, как собственное дыхание сбивается. Он не должен видеть этого. Как же хочется оказаться подальше отсюда. Уйти, спрятаться в церкви — в своем убежище, где стены пропитаны молитвами, где Бог еще слышит его. Где его никто не тронет. А не тронет ли? Есть ли у этого человека, что стоит с вытянутым пистолетом, сердце? Сострадание? Его холодная и темная внешняя оболочка, как минимум, не вселяет доверия людского.       — Твои последние слова, — игнорирует его реплику Джей, заведя спусковой крючок.       — Джейк… Я все исправлю! — кричит Норман, голос срывается, захлебываясь паникой. В следующую секунду Чимин сильно вздрагивает, но он не издает ни звука. С пистолета поднимается тонкая струйка порохового дыма. Все звуки природы резко затихают. Пак смотрит широко раскрытыми глазами на то, как под чужой головой растекается огромная, черная под светом фонаря, лужа крови. Норман больше не кричит. Не плачет и не умоляет, ползая на коленях в лихорадочной попытке спасти свою жизнь. Смерть забрала его — быстро и без лишних слов. Чимин слабо осознает, как крестик до боли впивается в ладонь, оставляя жгучий отпечаток, словно вечное клеймо, которое ничем не смоется. Перед глазами обрывками вспыхивают болезненные воспоминания. Такая похожая картина… Только другая ночь и другая кровь. И чувства почти те же. Тогда ему казалось, что он сойдет с ума. Сейчас он не может даже пошевелиться.       — Нехорошо подглядывать. Пак вновь вздрагивает, инстинктивно переводя растерянный взгляд на Джейка. Тот стоит все так же спокойно, словно случившееся не оставило на нем и тени эмоций. Он даже не смотрит в сторону Священника — только на валяющееся тело у своих ног. Это было адресовано Чимину?.. Но Пак не решает выбираться из своего "укрытия", будучи неуверенным в своей безопасности. Он боится вздохнуть громче, чем следует. Джей больше ничего не говорит. Он молча разворачивается и уходит в темноту, из которой появился он сам и несчастный Норман. Только когда Пак слышит затихающие шаги, а затем глухой звук завода двигателя и скрежет шин по разбитому асфальту, тихо выдыхает. Сердце стучит в груди, как бешеное. Страх подкашивает ноги, Пак едва сдерживает себя. Сильно сжав челюсти, отталкивается от стены. Тело, кажется, не слушается, но все же он двигается. Огибает церковь, каждое движение медленное, будто ему что-то не дает уйти. Он чувствует, как тяжело на груди, будто все, что произошло, все, что он видел — теперь висит на нем, не отпуская. Подходя к крыльцу, Чимин чувствует, как в животе все скручивается. Тошнота накатывает волнами, болезненно сдавливая горло. Это не просто физическое ощущение — это чувство, как будто все его внутренности хотят вывалиться наружу, унося за собой не только тело, но и саму душу. Но вместо того, чтобы дать слабину, он делает единственное, что может в данной ситуации: тянет за веревку. Маленький колокол над главной дверью слабо звенит, эхом разнося плачущие звуки в ночи...

***

Филтон — это город не столько наполненный беззаконием, сколько бесстрашием перед Господом. Чимин уже давно не удивляется этим бесконечным убийствам, насилию и грабежам. Здесь люди живут среди них, как будто это не более чем пасмурная погода. Даже не слушая новости, Пак слышит о каждом новом преступлении: слухи быстро разносятся по городу, словно огромная стая саранчи в знойный день, которая пожирает все на своем пути. Наличие желтой полицейской ленты режет глаза. Раннее утро, а солнце уже греет так, что даже под тенью любого дерева будет жарко. Они приехали только утром. Целую ночь тело Нормана лежало на той дороге. Чимин в очередной раз стиснул зубы, глядя на место преступления, не в силах забыть, что произошло. Несмотря на то, что Чимин звонил в колокол, разбудив ближайшие дома и Священника Бернарда, и несмотря на то, что полиция была вызвана еще в том же часу, те прибыли только сейчас. Когда часы показывали далеко за девять утра. Когда жители других мегаполисов уже собирались на работу и погружались в повседневную суету. Мир, казалось, продолжал двигаться, несмотря на ту кровь, что застыла на этом асфальте.. Люди в Нью-Йорке уже стояли в пробках, слушая радио, и даже не замечали, как тот, кто мог бы быть их братом, сыном, дядей, отцом, уже не дышал. Мир уже давно проснулся, кроме бедняги Нормана. Отец Бернард, получив ответ от полиции ночью, велел Чимину ничего не трогать и к телу не подходить. Таковы правила: если не хочешь оставить лишних улик или ненароком что-то там испортить — лучше держаться подальше от места преступления. Чимин не сомкнул глаз всю ночь. Он долго молился, переживая перед глазами каждую злополучную секунду убийства вновь и вновь. Пак завесил зеркало в своей комнате, сильно жмурясь, потому что перед глазами всплывало чужое испуганное лицо. В ушах не утихал звук выстрела, разрывая тишину собственного сознания на части. Боль была такой явной, что хотелось бы почувствовать ее физически... И вот сейчас, при свете такого теплого утра, Пак вновь стоял на том месте, где стоял ночью. Он смотрел на то, как один из полицейских фотографирует тело. Смотрел пустыми глазами, и, словно по инерции, гладил крестик в своей ладони. Некоторые зеваки толпились недалеко от места преступления. Но многие местные жители, настолько привыкшие к смерти в их городе, привычно шли по своим делам: мамы и папы на заводы, чтобы прокормить свои семьи. Дети — в местную одноэтажную школу. Некоторые подростки, забравшись на крыши своих обветшалых домов, с интересом поглядывали на полицейских. Да, сотрудники полиции здесь — редкость. Они и приехали-то сюда только сейчас, когда все уже было сотворено грешными руками...       — Отец Пак? Чимин выныривает из своих мыслей.       — Сержант Уолтер. Могу я задать вам пару вопросов? — показав городской значок Филтона, спрашивает полицейский.       — Конечно, — отвечает Чимин, его голос прозвучал ровно, но в нем скрывалась тень усталости.       — Скажите, Отец Пак, это вы нашли тело Нормана Смита?       — Да, — кивает Пак, спокойно складывая руки в замок, пряча их в складках рясы       — Можете рассказать об этом подробней? — Уолтер вынимает ручку и блокнот, готовясь записывать.       — Я возвращался с ведром воды. Всегда набираю воду в колодце неподалеку, чтобы оставить на ночь за церковью. Это часть моего обета: облегчить жизнь Отцу Бернарду, чтобы он мог подготовиться к литургии, не тратя время на такие вещи. Когда поставил ведро... Обернулся — а там лежит Норман… Пак сжимает крестик в своей руке, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы не сдаться перед этими воспоминаниями. Его ладонь побелела от напряжения, но внешний вид оставался спокойным, как у человека, который давно привык скрывать свои эмоции. Уолтер внимательно смотрит на него, сужая глаза, как будто пытаясь вычленить правду из его слов:       — В каком часу это примерно произошло?       — Один Всевышний лишь знает. У меня не было часов при себе, когда это случилось. Но когда я вернулся в свою комнату, на часах была полночь. Уолтер кивает, но его взгляд остается настороженным.       — Ага, — продолжает полицейский, не отрываясь от бумаги. — То есть, вы нашли Нормана уже мертвым. Не видели ничего подозрительного? Не слышали… что-то? В глубине души Чимин понимает, что эти вопросы ему задают для "галочки". На самом деле, убийцу они точно не станут искать. Это не тот район и не тот город, где полиция будет копаться в деталях. Если убийца — кто-то из группировки, то дело будет тихо похоронено, как и все остальные, и просто забудется. Такова система. В Филтоне, пока группировки платят мэру, "покой" гарантирован. Но все равно Чимин решает съехать с намеченного пути:       — Не видел, — говорит он твердо, но с внутренним волнением. — Быть может, мне показалось, что я услышал какую-то машину неподалеку. Но я не имею понятия, какой это был автомобиль. Его голос звучит спокойно, но внутри его терзает совесть. Он врет, и каждый звук этого лживого ответа отдается в его груди тяжелым эхом. Господи, прости его, ибо этот грех тяжек, и он чувствует, как на его душу ложится тень лжи. Но что другого ему оставалось сделать? Он смотрит прямо в глаза сержанту, не отводя взгляда. Лгать — это тяжкий грех, но он не может позволить себе быть честным в этих обстоятельствах. Пусть его наказание последует, но его путь уже выбран. Уолтер задумчиво мычит и кивает, вновь что-то записывая.       — Спасибо, Отец Пак, за ответы. Вы — единственный свидетель, ваши показания очень важны. Если вдруг вспомните что-то еще — обязательно свяжитесь с нами. Уолтер протягивает пластиковую визитку. Пак кивает и берет ее в руки. Но в его душе уже нет сомнений: он не позвонит. Стоит попытаться все забыть, словно это один сплошной страшный сон. С тяжелым камнем на сердце он возвращается к церкви. Это место — его убежище, и чем скорее он туда вернется, тем быстрее сможет попытаться забыть о произошедшем. Но на пороге его внимание привлекает мальчик:       — Мэттью? Паренек подскакивает, слегка нервничая:       — Здравствуйте, Отец Пак, — улыбается подросток. Чимин улыбается в ответ, пусть его улыбка и не такая искренняя, как обычно. Он мягко кладет руки за спину, пытаясь отвлечься от тяжести внутри. Мэттью, темнокожий пятнадцатилетний парень, чуть ниже его роста, с голубыми глазами, стоит перед ним с напряженным выражением лица.       — Что тебя привело ко мне? Разве ты не должен быть в школе? — интересуется Чимин, стараясь вернуться в прежний ритм. Мэттью несколько секунд колеблется, его взгляд падает вниз, а потом он сдержанно почесывает затылок:       — Мама уехала в больницу к дедушке. Я хотел поехать с ней, но она не разрешила, сказала идти в школу... А я не хочу в школу, за дедушку сильно переживаю... Мальчик не может скрыть волнения. Чимин, понимая, о чем идет речь, мягко поджимает губы. Дедушка Мэттью, Уильям, перенес инсульт две недели назад, и с тех пор его состояние стабильно-тяжелое. Он продолжает оставаться в больнице, и Мэттью не может не волноваться. Это естественно, что он переживает.       — Хочешь помолиться со мной за здоровье твоего дедушки? — догадался Пак об истинной причине прихода мальчика.       — Да... — искренне признается юноша. Чимин пропускает мальчика в церковь, а сам на мгновение останавливается на пороге. Он поднимает глаза на выцветшую вывеску, где все еще ясно читается: "Церковь Святого Стефана". Этот запах восковых свечей и ладана — настолько знакомый и родной, что кажется, будто он вернулся домой, в место, где его никто не осудит. Он ступает внутрь, ощущая привычное спокойствие. Пак садится на одну из деревянных скамеек в первом ряду, ощущая под ладонями гладкую поверхность. Чимин недолго, но терпеливо ждет, и вскоре Мэттью присоединяется к нему. Юноша какое-то время молчит, ссутулившись, и перебирает пальцами. Пак со спокойствием смотрит на него, не пытаясь как-либо надавить или поторопить.       — Мама ворчит, что молитвы — бесполезны, — тихо заговаривает мальчик, после чего коротко вздыхает. — А я слышу по ночам, как она сама часто просит у Господа дать дедушке возможность прожить дольше. Чимин долго смотрит на парня, замечая, как тот избегает его взгляда, и отвечает:       — Люди так устроены, Мэттью... Слова у них часто не сходятся с тем, что происходит в их душе. Разум спорит, но сердце молится.       — Разве она не врет сама себе? — неуверенно спрашивает подросток. — Считать молитвы бесполезными, но все равно продолжать молиться? Священник слегка улыбается.       — Нет, просто такова человеческая природа. Разве ты никогда не продолжал верить во что-то, даже если не был уверен в том, что у тебя что-то получится? Юноша задумывается:       — Допустим. Но ведь, если дедушке суждено уйти, никакая молитва не поможет. Чимин слышит в голосе парня некое смирение. Принятие... Хотя Мэттью не хочет, чтобы его дедушка покинул этот мир. В нем говорит некая усталость от того, как много раз он уже надеялся.       — Молитва не обещает нам бессмертия, но она дает нам силу принять то, что нам неподвластно, — мягко отвечает Пак, сложив ладони вместе. Они оба поворачиваются в сторону алтаря. Чимин мягко и тихо начинает молитву. Мэтт, немного замешкавшись, повторяет за ним, также сложив ладони между собой и сильно зажмурив глаза, как-будто он пытается полностью погрузиться в то, что произносит. Пак не жмурится — давно избавился от этой привычки. Он стал верен утверждению, что молитва — это не слепое отчаяние, а просто вера в то, что он говорит. Потребовались годы, чтобы он правда начал верить... Возможно, отец им гордится. Где-то в глубине души гордится. И, наверное, уже простил его за то, что сын ушел. Закончив молитву, Чимин поворачивается к затихшему юноше и проговаривает:       — Теперь покрестись. Мэттью послушно производит правильное движение рукой, повторяя за Пастором.       — Спасибо, Отец Пак, — отвечает тихо парень. — Мне... правда, легче. Вы поистине помогаете мне морально справится со всем... Этим. Тепло разливается в душе приятной мягкостью от столь значимых слов. Чимин слегка склоняет голову, глядя на такого еще совсем маленького человечка перед собой, цепляющегося за веру, как за глоток свежего воздуха, хоть и не до конца осознанно.       — Я рад, что привношу в твою жизнь каплю света, Мэттью. Будь для своей мамы опорой: она у тебя единственная. Родителей не выбирают, ты дарован Господом своей матери. Поэтому не сдавайся духом своим — поддерживай ее. Мэтт улыбается, кивает более уверенно и поднимается:       — Я пойду... В школу. Чимин тоже улыбается, радуясь, что паренек одумался и решил не прогуливать сегодня:       — Да прибудет с тобой Свет и Любовь Господа. Пак провожает взглядом тощую фигуру, пока Мэттью не скрывается за тяжелыми дверями. Чимин глубоко вздыхает и оборачивается обратно к алтарю. Затем снова слышит звук открывшихся дверей и строгий голос Отца Бернарда:       — Пора начинать работу, Чимин. Пак резко встает со скамьи, из-за чего деревянный крест на его груди слегка подпрыгивает.       — Да, Отец Бернард.

***

Холодно. Темно.       — Чимин... Пак инстинктивно тянется к мягкому женскому звучанию, едва различая сияние где-то далеко над своей головой.       — Чими-и-ин, — певуче тянет ласковый голос. Он пытается достать до голоса, встав на носочки еще выше, чтобы дотянуться к свету наверху. Еще немного. Еще... Но свет, будто, ускользает.       — Чимин! Громкий выстрел. Мир разрывается на части. Рука опускается. Пак дергается и отшатывается, озираясь по сторонам. Сердце грохочет, словно барабан.       — Ты... Ты мне не помог. Он оборачивается — и застывает. Наткнувшись на совсем пустые бесцветные глаза, его охватывает испуг. Норман. Убитый Норман. С огромной дырой во лбу, в тех же порванных джинсах и крови. В точности такой, каким его в первый и последний раз видел Чимин.       — Ты, — голос мертвого звучит совсем безжизненно. Норман резко вскидывает руку с дрожащим указательным пальцем. Чимин делает пару шагов назад, его дыхание сбивается, горло сжимается, словно ему затянули петлю на шее.       — И ты называешь себя праведником? — голос становится холоднее. — Ты — убийца! Пак едва слышно шепчет: "нет", продолжая пятиться назад. Он оборачивается, чтобы сбежать куда-нибудь, но натыкается на сплошную пустую темноту. Тьма окружает его. Он вновь разворачивается, пытаясь убежать, но сталкивается с Норманом.       — Я не смог бы спасти тебя! — кричит Пак. Мертвые губы шевелятся:       — Убийца.       — Убийца, убийца, убийца... — слышатся голоса отовсюду. Они накатывают волнами. Их сотни, и они повсюду. Чимин зажмуривает глаза и зажимает уши руками. Но голоса все равно проникают в самое нутро, пульсируют в висках...       — Чимин! Пак распахивает глаза. Тьма исчезает. Он довольно резко принимает сидячее положение, хватая ртом воздух. Пастор довольно загнанно озирается по сторонам. Привычный мрачный интерьер возвращает его в реальный мир. Его трясущиеся руки проводят по мокрому от пота лицу, а ночная рубашка прилипает к телу. Его кто-то звал? Но рядом никого нет. Чимин свешивает ноги с кровати и опирается руками в ее поверхность, понурив голову. Он сидит так около пяти минут, восстанавливая свое дыхание и приходя в себя после кошмарного сна. Маленькие настольные часы на тумбочке показывают ровно шесть часов утра. За окном уже светло, что не удивительно для августа. Отец Бернард должен был уже проснуться. Чимин бросает взгляд на постель: на простынях темное пятно — пропитанное потом. Приняв душ, Чимин надел чистый подрясник, а затем взял деревянный крест, висящий на тонком кожаном шнурке. На миг задержал его у губ, поцеловал, прежде чем надеть на шею. Он покрестился и выдохнул. Священник вышел из своей комнатки на чердаке, спускаясь по скрипучей, чуть расшатанной деревянной лестнице. Оказавшись на улице, он глубоко вдохнул воздух, слегка вздрогнув от утренней прохлады. В это августовское утро было немного холоднее, чем вчера…       — Доброе утро, Отец Пак. Чимин слегка вздрогнул от прозвучавшего женского голоса.       — Сестра Агнесса, — приветствует ее Чимин, торопливо поклонившись. Затем он осекается и выпрямляется: — Простите... Женщина мягко и тепло рассмеялась:       — Перестань, Чимин, — качает головой она. — Не нужно отказываться от своих корней, помнишь? Истина в душе твоей. Пак кивнул, чувствуя легкое смущение на сердце. К Сестре Агнессе у него было особое уважение. Когда-то именно она, вместе с Отцом Бернардом, первой протянула ему руку, приняла под свое крыло — под крыло Господа. Она научила его английскому, терпеливо исправляя ошибки. Поддерживала и поддерживает до сих пор на пути к просветлению...       — Вам помочь, Сестра Агнесса? — спросил Чимин, заметив ведро холодной воды в ее руках.       — Ох, не стоит, малыш, — с улыбкой ответила она. Ее любимое прозвище для него: "малыш". Оно так грело душу, что позволяло Чимину всегда радоваться такой мелочи. Она плохо выговаривала его имя — раньше очень старалась, но бросила попытки, перестав, по ее мнению, "коверкать такое красивое корейское имя". Ей было сорок восемь — не старая, но уже с заметными морщинами, редкая седина была видна на темных волосах, выглядывающих из-под платка.       — А ты куда направляешься? — поинтересовалась она.       — Просто подышать воздухом вышел... —он замялся, а потом тихо добавил: — Кошмар приснился.       — Снова? — обеспокоенно спросила она, нахмурившись. — Они ведь отступили уже год как... Чимин пожимает плечами, не находя точного ответа:       — Не знаю, Сестра.       — Хочешь выговориться? Пак молчит, не зная, что сказать. Сам он не был уверен, хочет ли это сделать... Сестра Агнесса не настаивала, просто улыбнулась.       — Если захочешь — ты знаешь, где меня найти.       — Да, Сестра Агнесса. Женщина скрылась за дверями церкви, оставив парня одного. Чимин на мгновение задержал взгляд на ее уходящем силуэте, а потом посмотрел на улицу вокруг. Мимо спешил темнокожий мужчина, заворачивая за угол — он торопился на автобус, который увезет его в соседний город на работу. Обычная жизнь вокруг текла своим чередом, как ни в чем не бывало. А сердце Чимина все было неспокойно... Пак глубоко вздыхает и крестится, поцеловав свой деревянный крестик. Он подходит к высоким канделябрам у входа в церковь, поправляя слегка накренившиеся свечи.       — Отец Пак Чимин? Не просто "Отец Пак". Священник замирает и оборачивается на мужской голос. Обычно американцы зовут его "Отец Пак" из-за того, что им сложно выговорить его имя. "Пак" для них звучит проще, чем "Чимин".       — Доброго утра, — отвечает Пастор, сцепляя руки в замок. Молодой мужчина стоит в нескольких шагах от него. Невысокий азиат, на вид около двадцати восьми, может, тридцати лет. Светлые волосы и смуглая кожа. Незнакомец смотрит прямо на него.       — Я бы хотел с вами поговорить, Отец Пак. Чимин чувствует, как внутри что-то сжимается. Корейский. Не акцент, не отдельные слова — чистый, естественный корейский язык. Сколько лет он его почти не слышал? От корней нельзя отрекаться. Так говорила Сестра Агнесса. Но говорить на корейском ему почему-то совсем не хочется.       — Я вас слушаю, — отвечает Чимин по-английски. Парень улыбается и подходит ближе, приветственно протянув руку:       — Меня зовут Николас Баркли. Пак бросает короткий взгляд на протянутую ладонь и медленно качает головой.:       — Простите, Николас, мне не положено пожимать вам руку, при всем уважении.       — Ох, — на первый взгляд прозревает парень, убирая руку. — Прошу прощения за бестактность, я не совсем знаком с вашим правильным миром. Чимин пропускает насмешку мимо ушей, не акцентируя внимание на явной иронии. Он лишь поджимает губы и отвечает:       — Ничего. Не извиняйтесь за свои истинные слова, исходящие из глубины души.       — Потрясающе. Вы уже начали проводить со мной какой-то сеанс? — Николас слегка наклоняет голову, с любопытством глядя на Пастора. Пак чуть приподнимает бровь, опуская объяснения, что понятие "сеанса" в церковной жизни, как такового, нет:       — А вы хотели бы? Николас коротко усмехается и складывает руки в карманы. Он молчит и озирается по сторонам, любуясь окружающими деревьями и не самой свежей дорогой. Смотрит на невысокие дома... В некоторых окнах лопнувшие стекла, забитые фанерой. Чимин прищуривается и ловит се6я на мысли, что раньше этого парня он в этом районе не видел. Не то, чтобы Пак знал всех лично, но память на лица у него была хорошая. И этого мужчину он точно видит впервые. Азиаты в этом городе не редкость. Здесь все вперемешку: мексиканцы, коренные американцы, афроамериканцы, ирландцы, немцы. В основном мигранты. Город стал домом для тех, кто не мог позволить себе "роскошную" жизнь. И пока некоторые из них пытаются сводить концы с концами, ездить в соседние от Филтона города и кормить свои семьи... Многие выбирают путь проще: становятся бандитами. Вступают в банды, формируют свои собственные, или действуют по одиночке — здесь по-разному. И Чимина не покидает ощущение, что Николас Баркли — не случайный прохожий. Когда-то, по словам Отца Бернарда, власти пытались бороться с криминалом. Но преступность в Филтоне росла быстрее, чем меры, принятые против нее: банды становились больше — враждовали друг с другом и с полицией. Убивали представителей закона даже глазом не моргнув. Чимин еще в самом начале, когда только приехал сюда, слышал, что через город проходит мелкий наркотрафик. "Мелкий" — громко сказано. На этих поставках группировки зарабатывают тысячи долларов. Деньги идут мэру, мэр делится с теми, кто стоит выше, а дальше — по цепочке. Поэтому Филтон неофициально является городом "Слепого Правосудия". Сюда редко суется полиция. Единственный полицейский участок в центре города стоит "для отвода глаз". Он успокаивает тех, кто еще верует в порядок. Участок создает иллюзию защиты. Но сам город живет по совсем другим законам...       — Вы не местный? — решает спросить Чимин, нарушая затянувшееся молчание. Николас переводит на него взгляд, сверкнув белоснежными зубами:       — С чего вы взяли?       — Просто предположил, — отвечает спокойно. — Раньше не видел вас здесь. Что-то в Николасе определенно настораживает. Внутренняя интуиция, почему-то, подсказывает держаться от этого парня подальше.       — Я из Айрон-Брук, — нехотя отвечает Баркли. Улыбка исчезает с его лица, и Чимин чувствует, будто вытащил этот ответ клещами. Пак медленно проводит большим пальцем по своей ладони, задумчиво глядя на собеседника. Размышляя о том, зачем этот загадочный, явно не бедный человек забрел в такой город, как Филтон. Айрон-Брук — соседний город, промышленный, крупный. До какого-нибудь Нью-Йорка или Майами ему еще далеко, но на фоне Филтона он кажется почти Раем. Там живут обеспеченные люди.       — Тогда чем я могу быть..?       — Я хочу, чтобы вы провели сеанс, — устав от напускной вежливости, перебивает Николас.       — Вы имеете в виду, исповедь? — осторожно поправляет его Чимин.       — Называйте, как хотите, — машет в воздухе рукой мужчина. — Но не мне, — тут же делает он уточнение. — А моему другу. Пак медленно кивает:       — Но почему он сам не приехал поговорить об этом?       — Он — человек занятой, — улыбается Баркли. — Просил передать, что будет у вас к шести сегодня вечером. И не спешите отказываться... Деньгами он не обидит.       — Не деньгами измеряется благословение, а добрыми делами, — проговаривает Чимин, осуждая подобный подход. — Хорошо, — немного помедлив, неуверенно отвечает Чимин. — Передайте ему, что я буду ждать его к шести в этой церкви. И не надо никаких денег.       — Благодарю, Отец. Дверь церкви внезапно отворяется, являя миру немного хмурого Отца Бернарда. Мужчина замирает на крыльце, поглядывая на Чимина и незнакомца. Николас делает шаг назад:       — Не забудьте, Отец Пак Чимин. Ровно в шесть. Мозг вновь реагирует на корейскую речь и Пак как-то резко оборачивается к уже уходящему мужчине, который вскоре заворачивает за угол ярко-желтого дома.       — Кореец? — спускаясь с крыльца, безрадостно интересуется Бернард.       — Доброе утро, Отец, — Чимин склоняет голову и крестится. — Да, — отвечает на вопрос. — Наверное, — добавляет неуверенно. — Говорит этот мужчина и по-английски.       — Что хотел от тебя? — не спуская с парня внимательного взгляда, спрашивает Священник.       — Узнавал про исповедь для своего друга, — честно отвечает Чимин.       — Исповедь для друга?       — Я сам не до конца понял, Отец Бернард. Он из другого города. Сказал, что его друг приедет в шесть. Бернард подходит ближе и кладет морщинистую руку на плечо парня:       — Сын мой, тебе не кажется странной такая встреча?       — Одному Господу известно, Отец, каковы истинные намерения этих людей. Моя цель — выполнить свой долг.       — Воля в истине, Сын, — отвечает, выдохнув, Бернард. Этими словами он дает согласие. Чимин кивает, но тревожное чувство никуда не исчезает.

***

Церковь Святого Стефана не была каким-то "богатым" местом. Она является единственной функционирующей церковью по сей день в Филтоне — остальные две небольшие церквушки закрыли по указу правительства, сославшись на "нехватку финансирования". Бернард рассказывал, как обивал все возможные пороги, чтобы церковь Святого Стефана не закрыли. Он ходил к чиновникам, писал петиции, говорил с кем только можно, доказывая, что людям нужен хоть какой-то баланс между бандитизмом и верой, что им нужна надежда. Мэр на удивление сжалился. Вернее, нашел компромисс. Он потребовал, чтобы церковь раз в месяц отдавала ему половину всех пожертвований. Бернард тогда вспылил, но выбора не было. Лучше так, чем позволить закрыть церковь — единственное место, где он еще чувствовал себя человеком. Однако втайне он не настаивал на том, чтобы прихожане платили за свечи больше двух долларов или покупали подставки дороже пяти. Библии раздавали бесплатно, как и никогда не требовали материальных пожертвований. Но люди все равно приносили, что могли: деньги, еду, одежду, воду, книги. Представителей всяких мелких группировок и бандитов в церкви видели нечасто. А если кто и заходил — то делал пожертвования куда крупнее. Бернард не спрашивал, откуда эти деньги. Он всегда старался сразу же избавиться от них: отдавал мэру, покупал новые скамьи, реставрировал старый, потемневший от времени крест над алтарем. Бандиты их никогда не трогали. Насколько бы не были те люди выродками: грабили, убивали, отмывали деньги или перевозили наркотики — мнимая вера у них была. Чимин сначала не мог в это поверить. Казалось бы, что может быть дальше от веры, чем преступники? Но на деле все оказалось иначе.       — Все мы грешники, Чимин, — однажды сказал Бернард, качая головой. — Вопрос только в том, кто это признает, а кто нет. Со временем Чимин привык к этой странной закономерности. Сколько бы перестрелок ни случалось неподалеку, сколько бы тел ни находили утром в переулках, церковь всегда оставалась нетронутой. Она была для них чем-то вроде оберега, символа, который нельзя осквернять. Расположена сама церковь далековато от центра города, но не оторвана от цивилизации: вокруг нее раскинулись невысокие дома — не выше трех этажей. Поблизости было несколько маленьких продуктовых магазинчиков, старенькое кафе с выцветшей вывеской, колодец с чистой водой и кусочек заросшей зелени. А вот центр города, Мэйн-стрит, конечно, выглядит немного лучше. Там все было иначе: пестрые вывески фастфуд-ресторанов, забегаловки в стиле пятидесятых с обшарпанными диванами и клишированными названиями вроде "Diner", мини-маркеты, пропахшие дешевыми хот-догами. Бары, парикмахерские, ломбарды. Все это контролировалось бандами покрупнее мелких группировок. В Филтоне была всего одна школа. Университетов не было. Больницы тоже — за медицинской помощью приходилось ехать в соседние города. Но Чимину было все равно. Он далеко. И это самое главное. Людей в церкви немного. Тусклый свет свечей подрагивает на каменных стенах, отбрасывая тени. Стрелки часов потихоньку ползут к шести часам. Чимин дочитывает последние слова вечерней молитвы, стоя у алтаря. Он скользит взглядом по лицам немногочисленных прихожан, узнавая почти каждого. Практически все эти люди приходят сюда ежедневно — зажечь свечу, прошептать молитву, найти хоть какое-то утешение. Когда стрелка достигает шести, раздается звон колокола, оповещая, что вечерняя молитва окончена. Люди крестятся вслед за Чимином, кто-то благодарит его негромким шепотом, а затем начинают расходиться: кто-то остается, снова опускаясь на скамьи, кто-то уходит, кто-то молча изучает изображения Святых на высоком куполе. Бернард звонит в колокол еще несколько минут. К Чимину подходит Агнесса:       — Отец Пак? Ее голос звучит тихо, почти приглушенно. В присутствии других людей они обязаны обращаться друг к другу только так.       — Да, Сестра?       — К вам пришел прихожанин, — негромко сообщает она. — На исповедь. Чимин чувствует, как в груди поднимается непонятное волнение. Он смотрит в сторону массивных дверей, ожидая увидеть там ожидающего человека.       — Я отвела его в исповедальню, — отвечает она на вопросительный взгляд Пастора.       — Благодарю, Сестра, — улыбается ей Чимин. Он направляется к исповедальне — небольшой, отдаленной от основного зала комнате, почти скрытой под деревянной лестницей. Перед ним две деревянные кабинки. Дверь одной закрыта — значит, кто-то уже внутри. Зайдя во вторую кабинку, в нос ударяет запах воска, старости и пыли. Здесь, несмотря на ежедневную уборку, всегда так пахнет. Словно это место впитало все грехи побывавших здесь. Чимин закрывает дверь и присаживается на недлинную скамью. Он смотрит на резную перегородку, отделяющую его от прихожанина. Сквозь узорчатую решетку едва различим смутный силуэт. Хоть Чимин уже множество раз выслушивал исповеди... Сейчас он чувствует себя как-то по-особенному волнительно. Но Пак все равно набирает воздуха в легкие и ровным голосом произносит:       — Да будет благословенна твоя исповедь, дитя. В чем твои грехи? Воцаряется тишина. Чимин складывает руки на коленях, держа спину прямо. Он не торопит. У каждого свой груз, который нелегко нести в душе своей бренной...       — Святой Отец Пак... Голос. Глубокий. По коже Чимина пробегают мурашки, скрытые под черной рясой. Пак спешит поправить:       — Прошу прощения, сэр, здесь никто не имеет права называться чином "Святых", кроме Папы Римского. Просто "Отец Пак". Молчание. Потом медленное, почти ленивое исправление:       — Отец Пак. Чимин ждет продолжения, но за перегородкой снова тишина. Вскоре на той стороне вновь заговаривают:       — Почему ты не сказал полиции, что видел, кто убил Нормана? Чимин вздрагивает, его глаза расширяются от услышанного корейского языка и от сказанной фразы. Он резко поворачивается к темному силуэту. Тот не двигается. Просто сидит, спокойно, уверенно. Чимин поднимает руку, колеблется на секунду, а потом медленно отодвигает деревянную перегородку. Сердцебиение учащается. Вот он. Он вблизи еще "темнее". Он поднимает свой тяжелый взгляд карих глаз на Пастора, со сведенными к переносице бровями. Азиат, говорящий по-корейски... Дорогой костюм. Черные волосы, зачесанные назад. Опасная внешность. Эта опасность сквозит в нем на каждом уровне — в том, как он дышит, как не мигая смотрит. Словно сам Дьявол поднялся к ним в Святыню. У Чимина, будто, замыкают нервы в районе шеи и головы: он не может набраться смелости хоть на какой-то ответ. А человек напротив улыбается уголком губ, легко, едва заметно:       — Исповедуешься мне, Пак Чимин? Чистый корейский, безупречный, отточенный. Чимин готов поклясться, что перед ним и есть Дьявол. Не обычный убийца. Нечто хищнее. Нечто темнее. Нечто безжалостнее.